A prima vista

Кэйа смотрел на чистый лист, на другой, коротко чиркал по каждому ручкой и карандашом, оставлял порою непонятные никому заметки, а потом отправлялся курить на тесную кухню. Кэйа устал откровенно честно. Никого это, разумеется, не волновало. Он смотрел на белые листы и смотрел, пачкал их и выбрасывал один за другим, и они, к его сильнейшему удивлению, не превратились ни в какое, даже короткое, произведение - лишь в кучу ненужной бумаги, собирающейся отправиться в топку. Мотивация иссякла, вдохновение - тоже, еще давным-давно, но непривыкший к одиночеству и безвылазной безысходности Альберих не принимал это в себе. "Нужно нагрузить себя делами, чтобы не думать". Хотелось заорать. Кэйа выкуривал сигарету, другую, пятую, десятую, швырял в ярости пустую пачку на пол, валился на матрац - и никак не мог наконец осознать, что больше рядом никого не осталось. Он привык к тихой ругани в ванной перед зеркалом, к запаху винограда привык, а не к колющему легкие - порошка, он привык к трети бокала вина раз в полнедели, а не к паре бутылок за вечер. Он не привык жить как-то не так, как-то по-другому. Менять привычки Кэйа не желал - не привык он, понимаете? Ощущение было, будто маленькому ребенку мама сказала, мол, жди меня тут, я за мороженым, и вернусь. И не возвращалась. Она бросала бессовестно, бросала и позволяла жизни делать с несформировавшейся до конца головой что угодно, а Кэйа даже в свои двадцать пять чувствовал себя так. Чувствовал себя брошенным, ненужным, использованным и бесполезным, жалким до невозможности. Уже в который, черт возьми, раз. Легкие сдавливало до игл в висках и глазницах. Альберих задыхался и тонул в себе с каждым днем все больше, и не имел желания что-либо сделать с этим. Принимал все происходящее, натягивал улыбку на очередной нож в спину и говорил, что все в порядке, что он чувствует себя прекрасно и совсем не переживает - ну не видно разве? Он ведь такой простой и беззаботный! Настолько, блять, беззаботный, что глотал несколько баночек неизвестных никому таблеток и оседал на пол, прятал голову в сгибе локтя и плакал тихо-тихо. Сама беззаботность, не так ли?

A prima vista

- играть с чистого листа. Альберих будто бы читал себя неизвестного и нового, первый раз видя текст и не особо разбираясь в черно-белых клавишах, играл, как получится, и получал тонны осуждения за это. В жизни же никому не было дела. У него не осталось никого. На кровати - подушки, по которым так красиво можно было разбросать красные волосы и уткнуться в них носом, в углу комнаты - смятая серая футболка с дурацким принтом, насквозь пропахшая виноградным соком и мылом, и немного - сигаретами Кэйи. Лиза, раньше из притворного беспокойства часто заглядывавшая в некогда не пустую и светлую квартиру, кривилась и быстро уходила от едкого запаха. Альберих пожимал плечами и не чувствовал ни запахов, ни эмоций. Ему было удивительно наплевать на всё, но в то же время и нет. Запутавшись окончательно, потеряв себя, к кому ты пойдешь? Не к родным и близким ли, или, может, к психологу? Психиатр? Смешно. У Кэйи нет никого и ничего, денег на лечение тоже нет. Он говорит, что справляется и вывозит, сидит в темноте на подоконнике с сигаретой между губ и смотрит на город в пять часов утра. Вставать ему в половине шестого. Можно дать слабину, и проспать на пятнадцать минут больше. Не роскошь ли? Безысходность пожирала нещадно, не разбираясь, какие чувства нужны, а какие нет; лишь взяв выгорание под руку, прошлась по внутреннему миру, оставив за собой парочку счастливых воспоминаний, сжалившись - ну в самом деле, пусть раз в месяц-то улыбнется слабо, но искренне, положив пальцы на подушку, туда, где рассыпались алые волосы, мягкие такие, шелковые. С чистого листа читать непросто, особенно, если ты только учишься это делать. Кэйа учиться не желает, лишь делает, как выйдет - он так двадцать пять лет прожил, разве пару лет не протянет? Нет. Он плыл по течению и решал проблемы лишь тогда, когда ваты на то, чтобы кровь из носа остановить, начинало не хватать. Денег на лишние вещи не было. Денег вообще не было. Вино было коллекционное, дорогое, быть может, его можно было бы продать, но ни в чем не нуждающейся жизни не уступало желание выпить. Много выпить. Настолько много, чтобы рассыпаться, разложиться, исчезнуть. Умирать не особо-то и хотелось, было скорее просто плевать. Ну умрёт и умрёт, что случится-то? Мир не схлопнется, и ладно. Внутри было до восторга и ужаса пусто, и Альберих то и дело целовал фотографию с перечеркнутым маркером лицом, ронял слёзы и быстро приходил в себя. Он, наверное, любил его когда-то. Он не помнит, каково это. Три года прошло, а время ничерта не вылечило - хуже только сделало. Хотелось заорать, но стучащие по батареям соседи не давали. Надо бы сказать им спасибо потом за помощь с эмоциональным состоянием. Быть может, без лишних срывов и вправду было лучше. Прочитав себя наполовину с чистого листа, стало как-то тошно и неприятно, Кэйа хотел перестать, но почему-то читал себя дальше, разочаровываясь раз за разом больше и больше. - Ну и что ты сделал с собой? Дилюк выглядел не впечатлённым. Альберих хмыкнул. "Как и всегда". - Не делай такое лицо. - Какое лицо я должен сделать, если ты скоро сведёшь себя в могилу, а я не в силах ничем помочь? - Безжизненные бордовые глаза не пугали давно. - Просто будь рядом, Дилюк. - Я мёртв, Кэйа. Альберих рвано вздохнул и поднял слезящиеся глаза на пустое место в своей холодной квартире. - Я знаю. Кэйа чувствовал себя более разбито, чем обычно. Лист самого себя внезапно из более-менее понятных каракулей стал слепящей пустотой вновь. Будильник должен был сработать через час.