78401, TX

— Я за этого шкета буду отвечать головой и яйцами, Хенрик. Мой парень, мой.

1.

Всё начиналось с единицы. Первая кража, первая ходка, первая любовь, первый алкогольный шот на балехе. Ещё один шрам на лице — без того неопрятном и с криминальным душком — пуля в тот день прошла совсем рядом, выдрала кусок мяса со скулы и ткнулась в толстые стены ангара. Один выход на пять и один. Один — стояло в поддельном паспорте Бертольда на конце серийного номера. Две ровных единицы покоились и на логотипе круглосуточного 7-Еleven, подсвеченные изнутри белым светом. Бертольд уронил свой новый паспорт в бардачок, захлопнул с усилием сломанный заедающий замок. Положил руку на торпеду, постучал пальцами. Горько вздохнул. Одна сигарета осталась в пачке. Не в своей, Ганса, он курил слишком крепкие, и Бертольд немного призадумался, когда зажал фильтр зубами и собрался чиркнуть кремнем зажигалки. Потом всё-таки покрутил колёсико. Один раз, второй. Третий. Четвёртый. Пятый. И с досадой вернул сигарету на место, а вышедшую из строя зажигалку швырнул в открытое окно. Она шлёпнулась о спёкшийся за день асфальт и треснула. Когда радио не поёт, прикурить нечем, а собеседник шарится в круглосуточном магазине, остаётся ничего. Лечь в кресле, потрогать задумчиво прилепленную на лицо марлю (кривым, отрезанным в спешке, куском). И посмотреть на себя в зеркало заднего вида. Бертольд больше не считал себя фартовым. Бертольд теперь твёрдо уверен — он никто в большом мире криминала, расколотый, небрежно склеенный липким пластырем. Его не принимала судьба-блядовка, и схватить её — иронично — за яйца не получалось. Крутила золотыми бубенцами перед мордой, а потрогать не давала. Мол, не твоё это, Бертольд Шульц, — судьба мстит за всю мазуту. А позолоченные шары так и снились. Несметные богатства, «лэвэ», так говорил покойный ныне Райан, счастливая жизнь. Всё это держалось на отметке «один ближе к нулю». Датчик на автоматических дверях магазина заедал, поэтому Ганс потоптался на пороге в жёлтом прямоугольнике света. Бертольд его заметил и подтянулся немного на своём месте. Фирменный белый пакет «сэвэн-элевен» не скрывал очертания кучи банок с энергетиками, на которые Ганс в последнее время плотно подсел — и Бертольд едва ли радовался подобному рациону. Желудок побаливал. Молоко не спасало. А жрать чего-то надо; смирение пришло, едва Ганс подошёл к их машине ближе. Пакет швырнули на заднее сидение. Потом Ганс сел за руль, молча. Не похож на себя в неспокойные времена, не Ганс Эвальд, первый красавчик школы: зарос светлой щетиной, обрил голову почти под ноль и скрылся за тонированными очками основательно — даже ночью. Бертольду не столько себя жаль, сколько его. Затерялся в обманчивом Эл-Эй, пытаясь вытянуть всех и сразу. Но это не Эл-Эй. Это мелкий Холтвилл на краю Калифорнии, и дальше — Аризона. Ганс достал из кармана две пачки сигарет. — Жига есть? — оживился Бертольд, и, не дожидаясь ответа, сразу утвердительно добавил: — Я докурю. — Обижаешь. И вместо зиппо Ганс теперь носил самые дешёвые зажигалки. Где потерял свою понтовую — неизвестно. Возможно, осталась на полу заброшенной свинофермы. Среди сена и брызг крови. Забрали как улику и трясли под всякими микроскопами. Бертольд поймал зажигалку, закурил; у него заслезились глаза от крепкого дыма. — Там нет ментоловых, — равнодушно сказал ему Ганс, заметив это, — там вообще нихера нет, я купил «кэмэл». Он, должно быть, не курил «кэмэл». Это логично, что уж говорить, но им сейчас вообще срать на бывшие привычки, пока на поддельных документах стоит два имени — Виктор МакКейн и Джордж Уайнхаус. На первую ксиву прилеплена морда Бертольда, на вторую — Ганса, и пусть так, лишь бы случайный коп не разглядел чего поглубже. Проживать чью-то чужую жизнь оказалось не так приятно. Ганс не стал открывать банку энергетика, лезть к пакету за чипсами или полуготовой дрянью; закурил первую из свежей пачки — и завёл машину. Их Форд Таурус никаких подозрений не вызывал. До тех пор, пока не засветится где-нибудь. Не всплывёт неприятными доками у полиции. Не окажется знакомым в глазах случайного свидетеля. Хенрик Эвальд редко использовал эту машину в своих делах и, наверное, не был бы против, будь жив. Но Хенрик умер, и паутина лопнула. Ганс выехал с парковки. Бертольд к этому моменту докурил и выбросил бычок. — Я хочу спать, — разнылся следом. — Нет, блять, я хочу помыться. Потребности сократились до поспать, помыться и пожрать. Три «П» — шутил про себя Бертольд. — Мы могли бы найти мотель, — Ганс завалился на открытое окно, рулил одной рукой, — если наши морды не показывают по телеку. — А должны? — Вроде, нет. Ну, у меня не было проблем с копами. У тебя были проблемы с копами? Бертольду нравилось, как Ганс ласкался с сигаретой. Чуть ли не обсасывал блядскими полными губами фильтр посредственного «кэмэла», а дым выпускал через нос. Как серьёзный дядька. Один такой научил его подобному трюку. Теперь Ганс старался казаться серьёзным — им верят. — Нет. — Значит, в базе не засвечены наши морды. То есть, где-то они есть, но ниточка тонкая. Ну, теперь они звались Виктором МакКейном и Джорджем Уайнхаусом. Тот неумный человек, проматывающий жизнь за стойкой администрации в безымянном мотеле Холтвилла, едва ли запомнит каких-то людей со сводки CNN. Хотя Бертольд приметный до жути. Но, поставь его рядом с фоткой из школьного альбома, — разные люди. Глаза у него поплыли чёрными кругами. Подбородок зарос рыжей щетиной; там, где старый шрам, белел кусок молочно-розовой кожи. И сальные волосы спадали почти до линии челюсти. Ганс брил башку и говорил: «Для удобства». Мог позволить, истинно голливудский красавец, таким к лицу даже мешок вместо одежды. Бертольду к лицу быть мёртвым, он помнил это, как загрубевшие уголовники помнят мамину стряпню. Так же трепетно, близко к сердцу. Уготованная пуля вновь пролетела рядом — но у судьбы свои планы на Бертольда Шульца. Некоторые животные убивают ради развлечения. Назвать условную последовательность жизни — судьбу — животным язык не поворачивался. Это тупо, потому что настоящим животным в прошлом был Бертольд. Дюрок со свинобазы. А может, им и остался. Ганс высматривал по обочинам мотели, но натыкался лишь на магазинчики, мелкие конторы, заправки, кафе — и ни одного заведения, хоть отдалённо напоминающего ночлежку. А помыться хотелось и ему. Побриться, постирать вонючую одежду, скинуть кожу. Ящерица. Хамелеон. Он мог сейчас сравнить себя с кем угодно, потерявший семью блудный пёс. Бертольд рядом с ним снял кроссовки и подогнул под себя ноги. Тоже навалился на дверь, бездумно накручивал слипшуюся прядь волос на палец. — Я думал, — вздохнул Ганс, — хорошо, что по крайней мере, мы вместе. — Я бы сдох без тебя, — Бертольд не стал поворачиваться, смотрел исключительно на ночную дорогу. — Честно. Кажется, не моё всё это. — Ты просто не втянулся. Кого он обманывал? Они оба устали: что Ганс, родившийся с клеймом «преемник дел», что Бертольд, вырванный из жизни в бегах когда-то на изломе, — и вернувшийся к ней вновь. — Я втянулся ещё в детстве, — он с трудом подбирал слова, чтобы говорить красиво. — Знаешь, я не рассказывал, но похоже, у меня нет дома. — В смысле? — Мы с отцом половину Штатов исколесили. Он мошенник. И я, по сути. Я никогда не оставался в одном месте больше, чем на год. И вот. Закономерность? Последовательность? Судьба? Как называется? Он сощурился и всё-таки повернулся к Гансу. Они посмотрели друг на друга, Ганс сообразил: — Облом. Непруха. Неудача. Как хочешь, — вернулся следом к дороге, взмахнув рукой, будто курил. Сигарету потратил лишь одну за ночь и двигался больше по инерции. — Но никогда не хорони потенциал раньше времени. — Ты, типа, веришь в меня? — Я? Как в Христа мормоны, Бертольд. Это звучало убедительно. Дом где-то непременно есть. Не в Сакраменто, не в Лос-Анджелесе, даже не в этом проклятом Холтвилле. Бертольд хотел сказать что-то ещё, но вовремя заметил на обочине мигающее красным «мотель», пока они не проехали мимо. — Сворачивай.

***

Администратор посмотрел на них с подозрением. У него за стойкой, на обычной табуретке, стоял пузатый телевизор с антенной наверху, и крутился сериал — в тот момент, когда Ганс навалился и попросил поискать свободный номер. Забитого вида парниша, оторванный от ночного безделья, что-то невнятно пробубнил про «только двухместные кровати». Видимо, стушевался предлагать подобное двум злым рожам, но потом рассмотрел их получше (уставших, помятых, потных), и добавил следом про кровати: «Но их можно раздвинуть». Если не особо вдумываться, они похожи на автостоп-туристов или дальнобойщиков. — Документы, — попросил администратор. Передача на его телеке сменилась заставкой новостей. Ганс нарочно долго рылся в карманах. Сначала джинсовки, затем похлопал брюки, залез в нагрудный карман рубашки. Бертольд внимательно следил за всеми движениями, выжидая нужный момент. Права были у него. Обоих, как бы нелепо оно не выглядело. О, да, это новость про ограбление American Express в Эл-Эй — неприятная не только для полиции, но и для самих горе-воров; Бертольд старался не вглядываться за неаккуратную фигуру администратора. Там, наверное, показывали их лица. Самые неудачные фотки с документов, на которых ты никогда на себя не похож. — Они не у тебя, случайно? — отыграл роль Ганс. Умело, с беспокойством. — А, чёрт, точно, — Бертольд на удивление быстро нашёл две потрёпанные карточки, положил на стойку рецепции. Администратор почему-то смотрел за его руками. — Вот. Может, кому-то из парней и приятно увидеть себя по телеку. Хайнцу Эвальду, Темворсу или самому Гансу. И если Хайнц, пересевший в кресло покойного ныне дона, знал ориентир — то сын его видел нечётко. Была цель. Путь ложился сам, ухабами и ямами. Не слишком правильный, ведь останавливались они не в Chateau Marmont, а в безымянном мотеле безымянного города. Ганс слушал новости, впитывал слова диктора губкой: вооружённое ограбление, банда, мафиози. — Пятнадцать долларов сутки, — объявил администратор. Новость про ограбление занимала чуть больше времени, чем положено по плану. — Ой, а у меня найдётся только полтинник, — Ганс встрепенулся и достал из бумажника пятьдесят долларов с вполне себе довольным дядей Грантом, — и ещё два доллара. Сдачи не будет? Нелепый парень за стойкой посмотрел на купюры в чужих руках и открыл кассу. Дальше Бертольд догадался, что сейчас случится магия: два доллара оказались у администратора меж пальцами, полтинник у Ганса. — А вода горячая всегда есть? — тянул он время. — Есть. Считал сдачу. Всё проверял несколько раз, нелепо перебирал бумажки. Ганс в этот момент одной рукой свернул купюру и припрятал обратно. — И полотенца? — И полотенца. — Свежие, надеюсь. Как оказалось, деревенщину у Ганса превосходно выходило играть: что усмешки, что шутки, что непробиваемую тупизну. Смотрели на него, соответственно, как на дурака. И выдали сдачу с пятидесяти долларов, которых не оказалось в кассе. Новости с криминала сменились на что-то хорошее. Уже в номере Бертольд попросил, когда они кинули пакет со жратвой на кровать и начали раздеваться: — Научи фокусу с полтинником. Ганс снял сапог, остроносый и на каблуке, по всем канонам вестерна, и вытряхнул оттуда тонкий раскладной нож — на случай форс-мажора. Кто знает, какие люди встретятся по дороге. Кто знает, но Ганс готовился к любой нештатной ситуации теперь уже по горькому опыту — весьма и весьма заслуживало уважения. — Позже расскажу, — второй сапог ожидаемо пуст. — Это несложно, главное уметь заебать мозги. — Тот прыщавый хуй, походу, вообще не соображает. Следом за обувью Ганс оставил в коридоре и куртку. Бертольд был в рубашке, поэтому снял сразу и её, и футболку под. — Да он накурен. Чё ещё здесь можно делать, кроме как пыхать? — Ничего. В ванной сильно несло канализацией. Ганс позволил Бертольду помыться первому, сам пошёл обзванивать отца, его знакомых или ещё каких старожил, чтобы в Аризону приехать с нулём подозрений. Бертольду насрать, кого просил Ганс за спасение их задниц — честно или не очень, с криминалом или без — всё теперь выглядело как треснутая плитка мотельной душевой, вонючая и почерневшая. Чуть тёплая вода лилась из лейки тонкими струйками; здесь администратор их обманул — горячая всё-таки кончалась под вечер. Да и полотенца при ближайшем рассмотрении — ужасно застиранные. Но кусок мыла лежал на раковине, и это уже несказанно радовало. Про мыло вот ничего не говорили. Бертольд лениво растирал пену по телу, размусоливая факты прошлой жизни: чужие дома, такие же неухоженные душевые, плодящиеся мухоловки на кухне и ощущение пустоты. Отец уверял, что всё под контролем, но сам пил и ревел в стену, пока маленький Бертольд в соседней комнате пытался уснуть — страшно и совсем невесело. А через месяц, полгода или год, они непременно переезжали. Голос Ганса слышался совсем сдавленным бормотанием через стены и воду. Вроде бы, оно называлось «дежавю», думал Бертольд. Потом он вышел абсолютно голый, с одним лишь полотенцем вокруг жопы, и одолжил у Ганса бритву. Вернул себе лицо умильного цыплёнка-недоростка, погладил с восхищением гладкие щёки — как приятно снова походить на человека. Потом трогал лицо Ганса. Побритое и чистое. Родное, словно бывший дом в Сакраменто — одно из ярчайших воспоминаний в жизни. — В общем, — Ганс лежал, подогнув руки под голову, и Бертольд устроился на нём, любовно заглядывая в глаза, — про трюк со сдачей. — Ага, — поддакивал в пустоту. — Когда говоришь о сдаче и держишь деньгу в руках, то мозг продавана думает: ага, надо отсчитать сдачу. И если в этот момент умело заебать этого дебила за кассой, он просто забудет, что никогда и не держал в руках эти деньги. И всё. Ты в плюсе. Звучало интересно на словах. На практике — надо быть очень ловким и смотреть внутрь людей, чтобы не столкнуться со слишком умным кассиром. У Ганса получалось видеть насквозь. Бертольд и себя-то не знал толком, поэтому лёг на чужое тело целиком, голову спрятав меж плечом и шеей. Выдохнул в подушку: — Долго учился? — Сразу получилось. Что у Ганса Эвальда получалось не сразу? Ничто, наверное. Бертольд извернулся и поцеловал в шею. Намекнул заткнуться (слушать про чужие успехи не бывает приятно). Ганс убрал руки из-под головы, положил их ему на поясницу, надавил, сполз вниз — там сдвинул с задницы полотенце и схватил крепко за тощие ягодицы. — Я хочу тебя, — признался Бертольд, и давалось выражение чувств ему тяжело. Он любил — так горько, что вновь боялся оказаться покинутым посреди бескрайних Штатов, объявленный в розыск и совершивший непоправимое. — Давай? Иногда Бертольд думал, что почти нашёл себя, признал ошибки и вырос. Но стоило случиться какому-нибудь дерьму — вновь разваливался, расходился шов — и гниль текла наружу. Ганс ладонью провёл по затылку, расчесал пальцами влажные волосы, придвинул к себе: поцеловал мягко, шершавыми губами. Облизал, крепко чмокнул. Бертольд прикрыл глаза и расправил плечи. Ему нравилось целоваться. После единицы следует двойка. Две половины, две жизни, один сосуд. Расколотая копилка-поросёнок. — Я устал, — ответил Ганс в перерыве. — Давай ты сверху? — Я никого ещё не трахал. — Тебе понравится, чувак. Попробуем, а? Он улыбнулся — Ганс улыбался солнечно, по-голливудски, словно на красной дорожке. Даже когда устал. Даже если злобно. С такими нельзя не соглашаться; здесь становится понятно, почему некоторые считали сдачу с мифических денег. Липли к расстеленной паутине. Бертольд и сам в сети угодил: сел на бёдра и размышлял, как оно вообще делается. Бертольд трусом себя не считал, но такие, обычно, самые отъявленные ссыкуны, и — да — он боялся вставить хрен в чью-то жопу. Так просто и так страшно, в первый-то раз. Ящик за его спиной нашёптывал фильм. Около настольной лампы крутился комар. И Бертольд пересел чуть ниже, на колени, чтобы головой нырнуть вниз. — Э-эй, — протянул довольно Ганс. — Ты же не хочешь сказать?.. Что хочет сказать? Не умеет быть сверху? Не надо доставить удовольствие за свой счёт — этой наглой морде? — Заткнись. Это прозвучало злобно. Новости крутились циклично. С интервалом в час, полтора или два, чтобы каждый гражданин Америки мог насладиться порцией дерьма с голубого экрана. Ганс поглядывал на телевизор, стоящий за ритмично качающейся вверх-вниз головой Бертольда. Брал глубоко и смачно. Про Калифорнию либо плохо, либо очень плохо — и «плохо» периодически подавалось под оболочкой «хорошо». Потому что Ганс знал весь штат, а раковую опухоль — Лос-Анджелес — как родной дом. И вот новости из Эл-Эй — о них. Момент играл на контрасте. Чертовски приятно и до тошноты жутко одновременно. Бертольд, отменно работающий ртом Бертольд, и его лицо по телеку рядом с уголовниками-рецидивистами: Мануэль, Вячеслав, Райан, неизвестный ранее Беркшир — Дилан. Пьетрен — Луи. Разношёрстные свиньи. На свинобазе Хенрика Эвальда нашлось пристанище всем. Из разных стран, с разной целью, но объединённые одним — деньги. А Бертольд среди них — самый приметный. Даже своей фоткой. Не найденная в тюремной сводке фотография в оранжевой робе, а сдёрнутая с водительских прав. Там у Бертольда короткие волосы и совсем юное лицо. Ему было восемнадцать. Эвальдов не показывали. Гансу от этого едва ли легче. Семья бросила на произвол судьбы своих людей. Это ли не предательство? Хенрик Эвальд — настоящий шулер. Хайнц Эвальд — отдавал долги. Ганс Эвальд — терялся в пропасти. У него свело низ живота; Бертольд в этот момент резко отпрянул, загородив экран. Сперма стекала из его открытого рта на яркий шрам, и капала неаккуратно Гансу на лобок. Что мог Ганс сказать отцу, перешедшему в кресло почившего Отца? Я люблю этого придурка, давай и его покрывать? Найди нам убежище в Мексике или на островах, я хочу драматичную историю любви? Бертольд Шульц, ничейный малый, запоровший нам ограбление — ему можно доверять? Ганс мог сказать что угодно — затем оказаться на дне океана с пробитой башкой и кирпичом в мешке. Никто не станет плакаться о Гансе Эвальде, будь он тысячу раз внуком Хенрика, пока не заслужит уважение у старших. Это не эпоха Диллинджера и сухого закона. Это не фильм с Аль Пачино, где исход известен заранее с руки сценариста. Это закат девяностых, пожирающий за собой всё. Немецкая мафия в Эл-Эй рисковала сдохнуть. Хенрик, постаревший и не совсем отвечающий за себя, был последние лет десять хуёвым боссом, но держал стадо свиней в крепких руках. А Хайнц — того хуже. У Хайнца сдох консильери, и Хайнц оказался сидящим в луже. Бертольд то ли не слышал, то ли нарочно игнорировал новости о криминале. У него крепко стояло, и у Ганса тоже поднялся вновь после оргазма. Ганс не знал, что делать. Раздвинул ноги и пригласил прижаться ближе. В процессе шипел: — Бля, куда ты так шпилишь, Бертольд!.. А Бертольд держал его бёдра, стройные и красивые, прижатые к худым бокам его низкорослого тела, и быстро трахал. Ганс не обманул — действительно понравилось до треска в яйцах; замедлиться пришлось только когда попридержали за задницу, направили в нужное русло. Даже скрипучие мотельные кровати, сдвинутые друг к дружке, начали поскрипывать тише. Бертольд по жизни шпилил невесть куда, заваливаясь по итогу неизменно в пропасть. И сейчас — было ли правильно трахаться во вшивом мотеле калифорнийской дыры, будучи в розыске? Пока за спиной крутили твою морду, записи размытых силуэтов парней в костюмах, сухие факты криминальной сводки, рекламу энергетика «ред-булл окрыляет». Наверное, за это бы спросили. Ты, чувак, шворишься в жопу под слоган энергетика. Как-то не смешно. Но пока семья Эвальд перемешивалась, словно колода карт, они могли себе позволить что угодно. И расклад выпадал тремя дураками. Бертольд кончил; упал бездыханным телом рядом, мордой в скомканное и пропахшее пылью покрывало. Он чувствовал себя пустым — в прямых и переносных смыслах. Жизнь вокруг казалась разыгравшимся резко безумием: почему так? Как вообще всё произошло? Где оступился на скользкой дорожке? Наверное, Райан был прав — не стоит чужая жизнь шуршащих долларов. — Ну, тебе понравилось? — захмелело отозвался Ганс. Ганс всегда в чём-то был уверен. Словах, действиях или доводах. — Шутишь, блять? — Бертольд перекатился на спину и почувствовал, как завалился в щель между двумя кроватями. — Я выжат до капли! Он смеялся — его смех подхватывали. Закономерности в принципе к Бертольду неласковы; всё, что Ганса касалось, ему дико нравилось. Эпоха уходила и била на прощание гранёный стакан.

***

Как-то так получилось, что ночью Ганс не выключил свет в машине, и блядские лампочки на потолке разрядили аккумулятор в ноль. Бертольд укладывал дорожные сумки на задние сиденья, когда услышал это стыдливое признание: — Мы не выключили свет. Аккум кокнулся. А спали часов двенадцать. Таурус так и стоял на парковке, подсвеченный изнутри. — Надо бы прикурить у таксиста, — сразу же попытался исправиться Ганс, вылез с машины и хлопнул дверью. — Есть где номерок тележек? Бертольд долго думал, что бы ответить. Здесь на маленькой парковке мотеля только они, чья-то ещё машина, заплёванный мусорный бак, катающийся на ветру пакет и калифорнийская жара. Номера такси обычно вешали на столбы или раздавали как раз на рецепции в гостиницах. Какой шанс, что та морда с рецепции не пересмотрела новости? Не узнала в лицах с экрана постояльцев? Бертольд вытер вспотевший лоб. Всё-то он вчера услышал, пока старательно отсасывал. И предложил: — Сходи на рецепшен, — сам туда соваться не хотел. — Или на дороге поймаем? — Да тут заебёшься ловить. Схожу. Он посмотрел на удаляющуюся фигуру Ганса, и грудь сдавило тревогой. Не ходи, не надо, глупость сказал. Припомнят же те пятьдесят баксов, разглядят кого видеть нельзя. Лучше пустить меня — кому жалко Бертольда Шульца? Попадаться лишний раз на глаза вообще идеей было плохой. Бертольд закурил и сел назад, спрятался за открытой дверью. Иногда его кидало в тревогу и трясло по утрам. Иногда он горел желанием натворить ещё чего-нибудь, вскипятить адреналин в крови, нарваться на неприятности. Иногда скучал по дому. Понятия «иногда» стало слишком много, а лучше бы всё устаканилось как можно скорее. Ганс же знал, что делать? Он, казалось Бертольду, плавал в криминале как рыба в воде. Ганс вернулся с визиткой. У Бертольда отлегло. — Там уже другой сидит, — сказал он. Не факт, что «другой» не знал их лиц. И сразу же позвонил в такси. Бертольд смотрел, как сосредоточенно Ганс нажимал кнопки на мобильнике, щурясь на солнце. Или из-за плохого зрения. Его старики с собой никогда не брали, целился он хуёво, а сбей очки с носа — лишится моргалок и станет кротом. Может, кротом Ганс и прозябал: рыл туннели под свинобазой, искал крыс, драл им глотки. Бертольд похоронил себя свиньёй. Какое ему поставили надгробие? Кротик в тот день рыл могилки. — Сказали ждать пятнадцать минут, — Ганс подошёл ближе. Бертольд топтал дымящийся окурок ногой. — Охуенно, — сухо проговорил под нос. — Что дальше? — Ну, я надеюсь, сегодня выберемся из Калифорнии. Калифорния оставляла яркий след на коже. Как Техас — на сердце Ганса. Таксист подкатил на жёлтой машине с шашечками: всё официально, чинно-цивильно, «зер гут» — как когда-то у немцев в Семье. В общем-то он немного удивился, притормозив рядом с безликим Таурусом; здесь на парковке только двое, на своей же машине, не вызывающие своим видом доверия. Двое, похожие на мелких пушеров из засранных переулков, переглянулись. Один из них, что был выше и приятнее лицом, обошёл такси. Согнулся над приоткрытым окном. — Нам прикурить надо, амиго. Амиго хотел сказать, что скорой помощью на дороге не вызывался, да и вообще, поставьте свой аккумулятор заряжаться — но второй, рыжий, противный, с заклеенным ебалом — как-то не тянул на добропорядочного, мог притереть пёрышко под рёбрышко. Словно воспоминание с новостной сводки. Такое, размытое. Вечернее. Но за «прикурить» — можно взять чуть побольше. Рыжий следил за всеми движениями. Держал словно на прицеле. И молчал. Ганс убедился, что чернявый таксист-амиго согласился им помочь, подошёл к Бертольду и шепнул на ухо: «Пойду отлить». «Ну иди», — ответил мысленно Бертольд. Таксист достал крокодилы (свои, между прочим), и услужливо спаривал их машины, а сам косился. Пушеры на его глазах перешептались. Остался только самый неприятный, в цветастой гавайской рубашке, мыльный, несуразный, с душком. Амиго соединил плюс с плюсом, а в голове его пыхнуло искрой — Бертольд Шульц. Бертольд Шульц, молодая рожа с телека, засветившаяся среди толпы грабителей, сидела на задних сидениях вшивого Форда. В этот же момент он решил проверить ход дела; подошёл к поднятому капоту, и чёрт дёрнул таксиста открыть рот: — А не вас ли в новос… Таксисту тут же прилетело в жбан. Крепко, сочно и со вкусом. Бертольд верил, что иногда живёт на импульсах — и сейчас его прошибло током, стоило заметить какому-то мексикашке его истинную личность. Нет, не его в новостях показывают. Там парень из Сакраменто, почти порядочный и честный. А жила сейчас его копия, поёбанная и опущенная судьбой. То же самое Бертольд чувствовал на свинобазе: они с Хенриком стреляли одновременно и упали на пол с развороченными головами — лишь один из них затем очнулся на квартире доверенного хирурга. Живой, вновь отъёбанный, напуганный и замотанный в бинт. Таксист от удара шлёпнулся на асфальт и отрубился. Ганс быстрым шагом приближался к ним. — Блять, — ясно и чётко резюмировал. Ничего не спрашивал, нездоровый вид Бертольда всё рассказал. — Блять-блять-блять! Если бы он не ходил только что отливать, было бы плохо. — Он меня узнал, — шипел Бертольд. Тихо, выглядывая исподлобья и потной чёлки. — Так и сказал: не вас ли в новостях показывают! Итак, они имели перед собой полудохлого водителя, дохлый аккумулятор и дохлое алиби Бертольда. Ганс редко ощущал себя застрявшим в тупике, но сейчас словно выбора нихера не было: замести следы, а после бежать далеко, куда только можно доехать на развалюхе-Таурусе. Перед своими, если что, придумает отмазку. Жить нужно сейчас. — Окай, — когда Ганс говорил «окай», оно почему-то придавало Бертольду спокойствия, — заведи тачку, а я засуну его в багажник. — В багажник? — переспросил Бертольд, щурясь в недовольстве. — Он там сдохнет на жаре! — А тебе что важнее — безопасность собственной жопы или жмур безымянного мекса? — Ганс взял таксиста за ноги и поволок назад. Они перешёптывались злобно, будто надравшие друг другу задницы коты. — Это, блять, даже расследовать не будут. Висяк на плечах дяди-копа. — Ладно, нахуй тебя. Валяй. Бертольд завёл машину, свернул провода и помог Гансу закинуть тело водителя в багажник его же такси. На раз-два-три подкинули: один держал под руки, второй за щиколотки — и опустили грубо на лежащий внутри мусор. Ганс достал ключи из зажигания, закрыл дверь багажника, вставил туда же, где взял. Загадка. Исчез таксист. На всё это ушло не больше двух минут. Смылись они так же быстро. Как минимум один человек узнал Бертольда. Бертольд до сих пор ощущал в руке фантомную боль от удара — себя ли он защищал, или Ганса? Или они друг друга — весь этот путь.

2.

Ганс не знал, как похоронили деда. В какой морг отец спрятал его труп, или уже зарыл со всеми бандитскими почестями и слезами, если их маленький канал в ЛАПД не оказался мёртв или подстрелен. Но тогда же ожил дядька Ганса, названный по матери младший сын Хенрика, Доминик Гонсалес из Корпус-Кристи, и все охуели. Это была вторая карта в колоде из пяти. Хенрик, его сын с внуком, консильери-Райан и дядя Дом на подстраховке. Не Ганс, бестолковый пиздюк с дрыном в жопе, а малознакомый (для Ганса) дядька из Техаса со своей сворой играл большую роль, чем ближайшая кровь. Настолько низко его ставили. Настолько неприятно оказалось распутывать клубок. Ганс пока не понимал, что за карты скрывались мастями вниз. Кто на них изображён и раскидан. Но знал, что ему всегда была отведена роль шестёрки. Финикс мало чем отличался от Лос-Анджелеса, но всё-таки имел свой шарм: жаркий, зелёный, непонятный. В Аризоне дохуя травы, всего этого ботанического, утончённо-красивого, что нравилось просветлённым юношам и дамам с яркими чокерами на шее. Их Ганс ещё в школе не воспринимал всерьёз; не о чем поговорить, только и знают, как понтануться своей надуманной особенностью — а у Ганса реальный понт стоял на парковке. Он скучал по Понтиаку, бандитской тачке с фениксом на капоте. И волей-неволей оказался в Финиксе. Он сидел в Таурусе, на парковке напротив «старбакс», и сосал купленный там кофе с сиропом. Посмотрел на часы, оживлённое шоссе за спиной, постучал пальцами по коленке. Бертольд был отправлен пропердеться — погулять полчаса или час вокруг, купить на соседней заправке чипсов или ещё чего-нибудь. Только на лицо очки напялить и волосы спрятать под шляпой. В назначенное время в машину сел мужик с портфельчиком. Точно из тарантиновских фильмов: сухой, со скупой на эмоции мордой, подстриженный под американскую мечту пятидесятых, стреляющий по салону чуть раскосым лисьим взглядом. Плотный, старый и опытный. Гансу он не понравился. Гансу никогда не нравились слишком серьёзные люди, преследующие его всё пиздючество: друзья отца, солдаты деда, смотрящие за мелким пронырой доверенные няньки. Вот этот мужик излучал как раз такие волны — забытое давно детство, горькое и убитое в мафиозной клоаке. Но Ганс, к сожалению, перешёл уже на отметку «едва за двадцать», и судить вещи старался по-взрослому, не нагнетая драмы из-за событий прошлого. Поэтому посланный со стороны отца мужик — пока что безликий хрыч. Ганс всунул бадью с кофе в узкий подстаканник. — Я закурю? — спросил мужик разрешения у старшего по иерархии, как и полагает, но сам уже полез в карман, словно заранее знал ответ. Спрашивать ещё чего у молочного поросёнка. Даже без приветствий обошёлся. — Не буду против, — Ганс и сам нервно дотянулся до пачки, вытряхнул небрежно сигарету. А мизинец, оттопыренный на руке с зажигалкой, у мужика вдвое короче обычного — обрублена аккуратным ударом фаланга. Даже такие не хотели считаться с Гансом Эвальдом, и его оно вымораживало. Он не представился, поэтому Ганс имя подобрал ему сам: Харви, Харальд, Хайрем — и остановился на первом варианте. Такую ряху могли называть Харви. Строгое имя для строгих людей. — Гонсалес не столько тебя хочет видеть, сколько получить письмо, — Харви убрал зажигалку в портфель, а взамен вынул конверт. Девственно белый, никак не подписанный и плотный. — Держи. И передаю привет от папочки. Ганс сунул конверт между сиденьем и бардачком, где лежала папка со страховкой. Хайнц Эвальд осел на дно в Эл-Эй и ждал помощи извне. — А насчёт Техаса? — Техас схвачен. Гонсалес ждёт, причём долго ждать не намерен. — Нью-Мексико? Мне говорили, там всё в порядке. Харви призадумался, помусолил фильтр губами. Ганс в этот момент посмотрел в зеркала. Бертольд не ошивался поблизости — и на этом спасибо. — В Альбукерке будет другой капитан, — ответил с опозданием Харви. — Это станет известно чуть позднее. Какой же пиздец творился в структуре, думал Ганс. Он даже ничуть не удивится, если отец решит заделать этого подхалима своей правой рукой на замену Райану, а что хуже — отдать место после смерти. Не Гансу, не родному сыну. А всего лишь одной из верхушек мафии. Которую Ганс даже не знал в лицо, но не сомневался — он где-то близко к пяти минутам славы. Мафия всегда жила за счёт отлаженного порядка. Когда колода этого самого порядка перемешивалась — тогда к тузу могли встать шестёрки. Так и получилось. Шестёрка перед ним — или туз? — Ясно. Харви почему-то усмехнулся. Почесал уголок губы обрубленным мизинцем. Смотрел на сопляка в футболке KMFDM и не понимал, где Эвальды могли так напортачить. — А мальчишка? — задал вопрос. — Где мальчишка? Ганс не спешил делать выводы, но вывод сейчас напрашивался сам. Он поправил очки тем жестом, которым скрываешь взыгравшиеся нервы. — Какой… Мальчишка? «Не делай вид, будто нихуя не понимаешь», — подумал следом. — Ну, Дюрок. Его же так Хенрик пометил? Вот дерьмо. Ганс поджёг свежую сигарету. — Иметь пустую могилу с собственным именем — хуёвая примета, — размышлял с довольным видом Харви. Если не знал всё — то догадывался точно. — Он не умер. У нас на руках пять жмуров. — Да хуй его знает, — вскинулся наигранно Ганс, стряхнул пепел и сразу затянулся вновь. — В бегах, полагаю. Или сдох где-т у себя. Или у легавых. Харви его оборвал: — У легавых нет. Легавые сами ищут. Смотришь ящик? — Нет, — Ганс не любил врать, но врал безбожно. — Ну вот. И трупы ищут, и живых свиней. Умный мужик, этот Харви, ещё и в теме. Никак иначе рубиновый туз. Если шкатулочка вскроется, если ослепит застывшим рыжим янтарём — то пизда Гансу за его неприкрытый пиздёж в лицо капитану — или кто он? — Дед, вроде бы, его прибил. Здесь есть доля правды. Старый Хенрик досадно промахнулся, и пуля въехала Бертольду по лицу. Зато Бертольд стрелял метко. — Царствие ему небесное, — саркастично съязвил Харви. Загвоздка крылась вот в чём: в Корпус-Кристи Ганс должен был ехать в одиночку. Как чистое стёклышко. Как самый близкий к Хайнцу человек на данный момент, нигде не засвеченный. Кому могли бы доверять на все сто, приняв за батю. Бертольд в этой истории стал спрятанным балластом; пропавшим со свинобазы трупом, затерянной уликой для копов — и для Эвальдов одновременно. Ганс знал, чего ему может стоить подобная афера — знал, и не мог бросить. Без Бертольда пролез бы абсолютно девственным, с образом деревенского придурка. Взял этот шанс за яйца и крепко треснул кулаком. Но была и вторая загвоздка. Он, в отличие от дедушки, отличался преданностью близким. Харви скупо попрощался: — Бывай, Эвальд. И хлопнул громко дверью. Ганс не один — их двое — и как-нибудь справятся. Не раскисай, Бертольд. Держись, Ганс. Похлопают друг друга по плечам, обнимутся покрепче. Есть ещё что в этой жизни ловить. Бертольд шёл по улице с пакетом чипсов.

***

Когда колода карт мешается, исход предугадать невозможно. Они сидели в забегаловке с красной крышей и такими же красными дерматиновыми креслами; Ганс пытался убедить себя, что жрать нужно что-то, кроме сигарет, «ред-булла» и чипсов, и ковырялся безучастно в курином бедре. Со шлепком разведённой картошки рядом. И парой унылых горошин. Бертольд напротив него потрошил рыбёшку, с неплохим таким аппетитом ел — точил как бобр древесину, запивал газировкой и ёрзал жопой по креслу. Ганс совсем не разбирался в повадках Бертольда. Просто любил пришибленного рыжика из школы с его поведенческими заскоками. Этого всегда было достаточно, пока Бертольд не выкидывал козырь с рукава, сродни тому, что продемонстрировал в одном из ресторанов деда. — Смотрел «Криминальное чтиво»? — спросил вдруг. Общение так и строилось на случайных вопросах, воспоминаниях и перегонах из пустого в порожнее. — Не-а, — Ганс набрал на вилку уж слишком жидкое пюре и слизал, морщась, — хотел, но что-то забил. — Я тут думал… Думал, что мы давно не гоняли адреналин. Это он говорил в Холтвилле, что не втянулся в криминал? Ганс поднял голову от тарелки и посмотрел Бертольду в глаза: светились янтарным, блестели опасно. Какая-то из тысячи привычек его взорванного мозга. — И чего предлагаешь? — Я не хочу платить за обед, — улыбался Бертольд. — Давай они за нас заплатят? И шлёпнул на стол «Смит-Вессон». Громыхнули стаканы, бутылки и солонка с перечницей. Люблю тебя, Тыковка. Люблю тебя, Зайчишка. Бертольд не только летал снаружи своей могилы, но ещё и пушку при себе оставил. Весьма фартовый вор — однако таковым себя не считал. Хотел поймать судьбу за золотые яйца и отстрелить их к херам, пока жил здесь и сейчас, на электрическом импульсе, заведённый с самой свинобазы. Он убил Ларри Конрада, копа, который отравил ему жизнь. Он убил ссаного Хенрика Эвальда, обведя вокруг пальца всю его мафию. Он убил самого себя, парня из Сакраменто, разбил на две части и переключался неспокойной стрелкой индикатора. Индикатор горел шкалой «пиздец». Когда-нибудь они уедут из Финикса. А Бертольда Шульца, зацепившего самого Ганса Эвальда, невозможно переиграть. Царствие ему небесное, верно сказал Харви. — Ну охуеть теперь, — чавкал Ганс. А сам нагнулся, и узкой ладонью залез в голенище сапога. Бертольд больше ничего не боялся. Ганс помнил, как неуверенно он работал на Хенрика. И как сейчас разошёлся, будучи полностью свободным. Ганс не видел «Криминальное чтиво», но происходящее абсолютно точно напоминало фильм. Бертольд одним отточенным движением залез на кресло, распрямился во весь свой нелепый рост, оскалился и заорал, надрывая глотку: — Стоять всем на месте! Это ограбление! Чёлка закрывала Бертольду глаза, компресс на лице и злобный клыкастый оскал. Человеку с пушкой всегда верят — пистолет в его ладони смотрелся внушительно. Ганс раскрыл нож и так же резко вскинулся, взлетел пулей с места, оказавшись в проходе. Звезда на глазах напуганной до усрачки толпы: — Кто из вас, пидорасов, дёрнется, — всех прирежу! Вытянул руку, наставив острое лезвие на безликие тела, и обвёл всех полукругом. Сейчас Бертольд выпал шестёркой, главенствующей над тузом. А еда в той забегаловке была паршивая.

***

Ганс с места преступления удирал так быстро, как только мог убитый Таурус. Кряхтел, пердел, шипел мотором и бился о пропущенные на скорости колдобины. И Бертольд то ли плакал, то ли ржал до колючих слёз; открыл окно, выкинул наружу ноги, упал на бардачок, ладонь Ганса на ручке, и считал выгоревшие деньги: — На сиги хватит. Это напоминало их первое совместное ограбление. Ломбард в захудалом районе Сакраменто, сухая мексиканка за стеклом, огромный в руках Бертольда обрез, страх и бесконечное адреналиновое счастье. Ганс перекладывал руку на лоб Бертольда, гладил, убирал растрёпанные волосы назад. — Мы ебанутые, — смеялся, одной рукой выруливая в потоке. — Ты как вообще это придумал? — Посмотри фильм, вонючка. Грабить, бля, можно вообще с одним телефоном в руке. Мы могли бы забить хуй на твою мафию! — Бертольд резко поднялся, скинул ноги с окна, и только что убранные волосы рассыпались по пробору. — Ты прикинь: я, ты, куча бабок, яхты там, круиз, дом где-нибудь на Канарах! — Для кучи бабок нужна империя, — детские мечты очаровывали, — а мафия на нас хуй не забьёт, я клянусь. — Но у нас даже документы поддельные. — А мы — вполне настоящие. На светофорах всё-таки приходилось останавливаться. На дороге была не одна их машина. Ганс вдруг задумался: — Бля, нас и убить могут. Ну меня — уж точно. Это Гансу поручили заниматься мертвецами. Самая грязная работа, самые неудобные разговоры, самый чёрный день в его жизни. Он тогда не поехал в полицию к подсадной утке. Он отвёз Бертольда к медику, вырвал из чёрного мешка и терпеливо тянул время, пока тот не оклемается. Потому что в панике трудно разглядеть, что разворочена лишь щека, а не всё ебало. Потому что Ганс ещё знал, кого спасает. Для всех Бертольд условно мёртв. Но не для Харви. Харви, мужик-лис, догадывался. Ниточка от него к Хайнцу шла крепкая, настоящий канатик. А Бертольд сейчас — он его не узнавал. Что-то сломалось вместе с выстрелом. Импульсы подавались чаще и чаще. — Но мы точно могли бы сбежать, — продолжал мечтать Бертольд. Опять извернулся на шарнирах, снял рубашку и закурил. — А не ехать к твоему дядьке. Бертольд не знал, что уже был в бегах. — Проблемы нужно решать по мере поступления. После дядьки. — Блять, — он наклонился к окну, чтобы плюнуть на дорогу, — а ты прав. Есть идеи где покутить? Ну, теперь у них появились лишние деньги на кутёж. Бертольд зажал сигарету зубами и включил радио, бездумно перещёлкивал станции в поисках нормальной музыки. Адреналин в его крови искал выход наружу: нажраться в хлам, трахаться до боли в яйцах, целовать Ганса на дырявых мотельных простынях, гнать по встречке, забирать чужое — и тогда Бертольду становилось плохо. Он быстро загорался и быстро гас, словно его умирающая зажигалка. Всё в жизни не так. Всё делилось на два. — М-м, — протянул Ганс, — можно найти какой-нить отельчик, потом прошвырнуться по улице. Думаешь, в Финиксе нихуя не будет? Срать сейчас на письмо, зажатое между страховкой и креслом. Доминик Гонсалес в состоянии подождать; тоже человек, кого-то любит, помнит себя в юности. Гансу хотелось узнать механику Бертольда. — Я не знаю Финикс. — Я тоже. Они оба пожали плечами. — Так, блять, куда мы едем? — задал логичный вопрос Бертольд. — Да щас приедем куда-нибудь, — Ганс смотрел на карты только когда из города нужно было смыться. А пока они искали ночлег — то всё окай, хер с ним, с направлением. Если путь не знать изначально, то заблудиться невозможно. Ганс так и кружился по вечерним дорогам, объезжал все громкие улицы, всматривался в окружение: Америка вся одинаковая. Только вывески фастфудов сменялись яркими пятнами, да иногда мелькали надписи на бутиках: «ищем работников». Девяностые горели огнём. Теперь в отельчиках у Бертольда была другая роль: закрыть как-нибудь лицо и топтаться за спиной, лишь бы не всматривались особо — иначе можно повторить судьбу амиго из багажника — кому-то одному, админу или самому Бертольду. А Ганс торопливо нашёптывал телу за стойкой, что им нужна дешёвая комната, горячая вода и полотенца. И побыстрее. Торопимся, видите ли. В Финиксе они нашли более-менее приличную ночлежку, вроде даже с двумя — на удивление — звёздами, и в фойе не встречали телеком на стуле, грязной мордой, фоном с подтёками на обоях. Ганс даже поначалу растерялся, когда протянул администратору (в пиджачке и с галстучком, сука) два доллара, напиздев при этом про сдачу с пятидесяти. Но и тут выгорело. Не заметили. Номер с двумя кроватями, но Бертольд быстренько их сдвинул в одну. Приличная, так-то, комната. Балкончик, белые занавески, неплохой телевизор и чистые полотенца на унитазе в ванной. Есть где покурить, помыться и потрахаться. Бертольд вновь завёлся; снимал с себя потную одежду и рылся в сумке — чего бы надеть для «покутить». Потом спросил: — У тебя был пиджак? Пиджак сидел нелепым комом на мелких плечах и коротком туловище, но Бертольд храбрился перед зеркалом, щерился отражению: вот пиджак, чёрная футболка, зауженные брючки и тяжёлые ботинки — икона уличного стиля, похожая больше на чёрный мешок для трупа. Гансу от подобных сравнений стало не по себе. Он как обычно — как раньше. Пёстрая куртка «адидас» и цепочка. Выебоны, понятные лишь своим. Высокий парень с красивым скуластым лицом внушал доверие. Клубешник нашли довольно быстро, вниз по улице, до первого светофора. И выкинули их так же, резко и без вопросов, крепким пинком под сраку: нанюхались, нажрались, нарвались. Бертольд валялся на асфальте и ржал, раскрыв широко глаза, пялился точно в бьющий на морду фонарь. А Ганс пытался поднять, залезал пальцами подмышки: — Вставай, — тянул вверх. — Сука, вставай! Как же его понесло. Куда столько и сразу, думал сейчас уже Ганс, на прохладном ночном воздухе. Беспомощно смотрел на проезжающие такси, раскрыв рот, и тащил Бертольда подальше от центра тротуара. — Ну так подними меня, — вполне резво ответил Бертольд. Отталкивался на согнутых ногах, лыбился под чёлкой. Он, тварь, ещё и смеялся. А потом неожиданно встал, вырвавшись из чужих рук, и прижал Ганса к стене. Вот так просто, на видной всем улице, два укурка повыше и пониже. Точно бы засосал, с языком и крепко, если бы Ганс не остановил: — Не здесь. Давай не здесь. Не все в Финиксе спали. Мимо них прошла парочка, а покосилась совсем не с любопытством. Бертольд ещё раз улыбнулся, опустив взгляд, взял Ганса за руку и повёл в переулок. Там вновь прижал к стене, наклонил к себе за плечи и засосал. Жадно выдохнул в щёку. Прикусил чуть-чуть в порыве, облизал, руками прижал Ганса ближе, за бритый затылок. Ганс лапал его задницу, мял через лёгкие брюки. В переулке темно и холодно. Кирпич давил на спину, чётко в позвонки. Пожарная лестница висла рядом с ними. — У меня стоит, — шепнул Бертольд в открытый рот, — очень, блять, сильно. У Ганса под веществами хуёво стояло. Он в этот момент предпочитал забываться плотно и основательно, отсыпаясь где-то в закрытой комнате. Бертольда же всего пёрло. Распалило рыжим огнём. Притёрся бёдрами, стояком в ногу — там действительно уже тяжело и некомфортно. Ганс расстегнул его брюки, приспустил вместе с трусами. Развернул к стене, приложив несильно лопатками. Взял член в руку. Размазал вязкие капли смазки по головке и шкурке. Бертольд застонал, пришибленный, вспотевший — придержал за локти, вытянул шею, просил ещё целоваться. И Ганс дал. Погладил повязку на щеке — а она так и отпала от пота. Хезер не умела зашивать раны. Вот совсем никак. Шрам на лице Бертольда расходился уродливой красной молнией, раздроченной в ошмётки кожей, вырванным куском мяса; стягивал уродливо лицо — Хезер старалась собрать всё воедино как могла. Хенрик оставил память о себе. На всю жизнь, уродливую память на лягушачьем пучеглазом лице. А Бертольд прикрывал глаза, дышал нервно и не замечал ничего — Ганс отдрачивал со вкусом. Бертольд весь как не родной. Повзрослевший вмиг, загрубевший после бойни. Взгляд теперь — не умильный из-под длинных ресниц, а твёрдый и хитрый. Так, должно быть, становятся ворами. Теми, что вышибают мозги на раз-два. У Бертольда есть такое качество. Он уткнулся носом под ключицы и простонал; кончил на светлые джинсы Ганса, его ладонь и парой капель попал на асфальт: — Бля, ну Бертольд… — Кому не похуй? — прохрипел Бертольд. Быстро заправился и посмотрел на дорогу. — Всё равно лежанка близко. Ганс, впрочем, всю кривую дорогу до отеля шкерился по сторонам, рукой прикрывая пятно на штанине. В номере Бертольд попросил сложить его пополам и грубо трахать в раскрытый зад. Стонал громко, голос его отражался от белых стен; Ганс удерживал прижатые к телу колени и вколачивался, а мир плыл помехой. Будто с потаскухой. Будто не с ним происходит. Порошок ощущения притуплял, окружение становилось мягче, а мысли в голове — плотнее. «Что за хуйня?» — спросил бы он у себя. — Ну что за хуйня, — ныл взмыленный Бертольд, морщил неприятно мордочку. — Еби крепче, я не целка! — Правильно, ты шлюха, — скалился Ганс. И вгонял по самые яйца. Бертольд вскидывался и жмурился от удовольствия. Ну, Гонсалес бы непременно подождал, будь он работником банка, копом на телефоне или бухгалтером. Но Гонсалес заправлял блядской мафией, держал трафик и ждать очень-очень не любил — тем более, пока джуниор Эвальд жарит в задницу своего условно дохлого дружка. Распланируй время, Ганс, тебя ждать не будут. Не светись лишний раз, Ганс. Мы сейчас все на крючке, Ганс. Ганс-Ганс-Ганс — только и требовали нелепо официальные криминальные еблища. Ганс знал, что ему когда-нибудь прострелят башку. Хорошо кончить не получилось — как и ожидал. Парой капель в гондон; Ганс потом брезгливо его стянул и выкинул куда подальше. Зато Бертольд вновь заляпал и себя, и чужую грудь, и белоснежные простыни — благо, не джинсы. Разлёгся в кровати, довольный. Выпустил адреналин на свободу. А после такого фейерверка, как на День независимости, непременно следовала пустота. Ночью он обнимал Ганса — самое дорогое, что сейчас есть с собой — и отходняк нещадно колотил по макушке. Две половины Бертольда зубоскалили друг с другом всё чаще. Когда-нибудь они уедут из Финикса. В идеале это будет завтра. Это он потом скажет, как у него болит очко. Это он достанет пистолет в забегаловке «подставь-любое-имя», залезет на стул и будет дёшево играть, точно в фильме Тарантино. Это он будет рыдать. Он поделится на два, забудется и вспомнит, как ему не хватает крепкой руки рядом. Райан Хьюберт с тремя ходками, удерживающий Бертольда в ежовых рукавицах, подох. Ёб твою же мать. Как всё плохо.