78401, TX

3.

Что Гонсалес, что Эвальд звучало очень хорошо в паре со словом «семья», и играло как русский вор с самодельными чётками. Ганс не интересовался содержанием переданного конверта; как-то забыл, да и притёрся он к страховке. Вспомнилось только когда Бертольд пересел за руль (не всё же одному Гансу педали топтать). Он устал, и на заправке дотянулся до щели меж сидением и бардачком. Замятый край конверта был подписан карандашом, отцовским почерком: «78401, TX». Не девственно чистый, оказалось. С небольшой маркировкой, но понятной лишь своим. Ганс-то всё понял как надо и быстренько засунул конверт в бардачок, под мануал, куда точно никто не залезет. Подозревал, что бумага хранит на себе взаимное лобызание: так люблю тебя, братан, но у меня произошёл тотальный обсёр планов, и вообще, последнее ограбление войдёт в учебник для криминалистов как пример несусветной тупости, но давай сотрудничать! И наверняка подписал ещё так, «ХОХО»* в конце. «Тьфу, блять», — подумал Ганс, поправил на носу очки и хотел закурить. Ему нравилось носить очки в модной оправе, курить и светить цепью на шее. А вот решать проблемы — не очень. Одной проблемой выливался Бертольд. Очень красивый на его вкус, своенравный и с заёбом в рыжей башке. На солнце он выгорал и отливал больше русым, чем рыжим, но Ганс просто знал, какой Бертольд был раньше. А раньше-то они плохо были знакомы. Бертольд вышел с минимаркета «Шеврона» горбатой походкой малолетнего босяка: плечи пошире, на чуть согнутых коленях, бровки нахмурить, глаза обязательно под очки припрятать. Перед такими расступаются малолетки в школах. В школе Бертольд как раз попал в категорию тех, что западали на преступников. Он сел за руль и искрился азартом. Ганс повернулся. — Хочешь анекдот? — услышал, обращённое к себе. — Хочу. Бертольд курил его сигареты, носил его пёстрые рубашки и сдёргивал все его прошлые привычки. — Тёлка за кассой что-то вглядывалась в мою морду, а потом отсчитала сдачу, и такая: «А вы не?..» Худшей привычкой Ганса оказалась тяга к преступлениям. Не зависимости, вроде курева или наркоты, а страсть ходить по лезвию ножа. — Ну, я такой, поворачиваюсь, а там на доске объявлений морды нашей свинобазы. И моя, сука, в центре, как ёбаного проповедника. Так и ответил ей: «Привет, это я». В голове Ганса нарисовалась картина: язвительно улыбающийся Бертольд в его жёлтой рубашке с пальмами, его привычка наваливаться на прилавки, перепуганный взгляд оператора, также Гансу знакомый, — и страх, повисший около кассы захудалого «Шеврона». Третья колонка. Полный бак. Гансу не по себе. Привет, это я. Или не ты вовсе. Кто ты сейчас, Бертольд Шульц? — Ты ебанутый? — без наезда, но с вопросом, шикнул Ганс, и раскрыл ладони вверх. — А если она копов вызовет? А если номера наши записала? — Ничего не будет. Ты бы сам стал так делать? Таким повседневным тоном. Как будто не грабишь банки, казино и забегаловки «У Дороти». — Я? Я гангстер, Бертольд. Откуда я, нахуй, знаю? — А я был человеком, — о, как же его искрило. Как играла улыбка на расчерченном шрамами лице. — И говорю: не станет никто в панике так делать. Тем более студентка с кассы. Бертольд вышел из машины, чтобы вернуть пистолет на место и закрутить пробку. Ганс за этот короткий промежуток успел подумать: да я тебя, сука, так, да я тебя сяк, копам подброшу под дверь и сядешь на пожизненное — труп мекса на тебя повесим!.. Но когда Бертольд вернулся, высказал лишь: — Я, нахуй, за твои косяки не хочу отвечать. Ничего личного. — Не надо, — спокойно пожал плечами Бертольд. Завёл машину, сбросил счётчик и посмотрел невинно: — Всё окай будет, чего ты? Сколько раз уже нас пронесло? Даже говорил как Ганс. Гансу вообще херово. Жара, давление или рыжий чёрт за рулём. Рулил он, кстати, плохо, как и несколько лет назад; плохо в том смысле, что правила Бертольду будто и не писаны, а хайвей — гоночная трасса F1. — Мне вообще кажется, мы оба не в адеквате. — Ещё бы тут быть в адеквате, — задор с Бертольда резко спал. Вновь стал собой, шкетом с надорванным голосом. — Я ночью не спал. — А чего так? — Ганс наконец смог закурить. Смаковал как первую в жизни. — Трясло, — признался, проглотив ком в горле. — Отходняк. Потом, у меня болит очко. Бертольд хорошо помнил, как на пороге становления ему прострелили плечо, привезли на дом к мяснику и накачали наркотой. Помнил в таких красках, что ночью словно оказался там же, перенёсся на машине времени к своей треснутой оболочке — а она трещала и трещала, расходясь гнильцой по шву. На свинобазе рядом был Райан. Поил водой из-под крана, отвёз домой, пригрел после. Бертольд смотрел на плывущее от жары шоссе, думал и кусал губы. — Ты мог бы разбудить меня. — Ты спал. Я не хотел. Не хотел — вновь не мог признаться. Это не я, а кто-то другой. Помоги мне, Ганс, кто я? — Бля, мне жаль, — Ганс выкинул окурок, скурил буквально за три затяжки. — Может, всё-таки я за руль? — Да ладно. Терпимо. У Бертольда получалось обводить Ганса вокруг пальца легко и естественно (непринуждённо); как у славного ублюдка Харви с его укороченным мизинцем. Ганса это, конечно, раздражало. Что ты, всё нормально, Ганс: и что меня узнают чаще и чаще, и что я мечусь между двумя выборами, и что ты раздрочил мне в фарш очко — тоже сойдёт. Сам просил — или же нет. Карты всё мешались, подкидывали новые. Механика открывалась потерянной деталью. Важной в таком кавардаке. Ганс словно с пустой могилой зарыл всё, что когда-то берёг. Бертольд не сидел на наркоте. Бертольд не шёл в дело первым. Бертольд не — всё что угодно «не». Он был смелым и трусом одновременно. Мог выступать перед Эвальдами с историей про картошку, а в ночь перед ограблением бояться смерти до усёру. Ганс тогда обнял его за плечи и сказал, что нужно позволить неприятностям случиться. А затем вёз в мешке для трупов и хоронил пустой гроб. Ганс тоже боялся. Ему нужен момент — чтобы признаться. Он же и включил радио — никто не любит слишком долго оставаться наедине с собой. «О, это же передача "нахрен всеми забытые песни из восьмидесятых"», — узнал Бертольд, но ошибался. — Охуеть, я её слышал, — зачем-то решил поделиться. На радио поставили песню Мэри Хопкин,** хит шестидесятых с мотивом русского романса; Бертольд эту песню знал — отец когда-то записал на кассету ещё с десятком подобных хитов, так что он щёлкал пальцами и бездумно подпевал забытый мотивчик. Его волосы колыхались на ветру, на беспечном ходу спешащей машины, а голос — раскрылся на удивление певчим, мягким и трагично надорванным. Он тянул «на-на-на» после припева в унисон Хопкин, и Ганс слушал, замерев. Это весело. Это грустно. Это со своей историей, о дороге и судьбе. — Ты когда-то пел? — Ганс честно удивился. Даже бровь по-особому изогнул — он так умел, киношно. — Ну, я когда жил в Айове, меня батя засунул в какую-то ебнутую школу, — Бертольд заулыбался, расцвёл неожиданно для всех. — Там обязательно надо было чем-то заниматься, и я выбрал школьный хор. Переход от невинного мальчишки в школьном хоре до малолетнего гангстера оказался на удивление расплывчатый. Ганс только и мог представить, как Бертольд среди детей белых воротничков поёт на День благодарения, Рождество или ещё какую-то хуйню. Смешно и страшно. — Я ничем не занимался. А голос у тебя красивый. Бертольд жаждал одобрения. Он купался в нём, словно Скрудж Макдак в ссаном золоте. А «Утиные истории» по телеку после школы не очень любил смотреть, они казались ему слишком детскими и глупыми. Нью-Мексико встречал не с добром.

***

Штат Нью-Мексико находился уже под влиянием Гонсалеса — и Ганс нутром чувствовал, что будет какая-нибудь подстава. В том плане, что дядька захочет взять на понт и пригласит куда-нибудь в притон; мол, смотри, щенок, как классно может отсасывать твой дед со своим кабаком в Даунтауне. Так и вышло. Притоном под прикрытием оказался клуб, большой и солидный (Ганс даже нашёл его в гостиничной брошюрке). У Бертольда, конечно, загорелись глаза; вспыхнул привод зажигалки, разгорелся адреналин, засияло лицо. Закрывать свежий шрам после переулка он не стал. Заливал каждый вечер антисептиком и уверял, что на нём — как на собаке. Ты, блять, заметен, как затесавшийся к шестёркам туз — «да мне похеру, кто будет смотреть?» Мы связаны с ёбаной мафией — «я ни на кого не работаю, Ганс, а твой дед подох». «Все думают, что подох ты, вместе с дедом, а не упарываешься в клубах и не сосёшься в подворотнях со своим ебучим приметным шрамом от пули!» Ганс промолчал, придержал при себе последние мысли, потому что Бертольд сильно злился. Сжал уже кулаки и поднял плечи, смотрел с вызовом: не думай, что если мы трахаемся, то не набьём друг другу морды. А бить кого-то перед встречей — идея плохая — получишь в ответ сполна. Ганс не любил искать компромиссы в работе. Но приходилось. Он выдохнул с такой же злостью (так, чтобы Бертольд услышал), сложил руки на груди и ждал. Бертольд словно читал чужие мысли и заставил себя успокоиться. Обошёл маленькую гостиничную комнату кругом, сел в кресло. Бертольд сел; широко расставил ноги и достал из кармана зажигалку, игрался с ней: хитро крутил колёсико, сверкал искрой. Затем переворачивал пару раз в руке и повторял. Он так делал, когда нервничал или думал, или всё вместе, а потом жаловался, что зажигалки выходят из строя раньше времени. Он и сам — зажигалка с «Шеврона». Ганс пошёл на компромисс первым: — Я могу тебе очень доходчиво объяснить, почему мы не можем тереться слишком близко. — Ну, удиви меня, нахуй, — с претензией плевался Бертольд. Наклонил голову и поднял брови. Маленький тупой апельсинчик Бертольд Шульц.*** — Твой ебальник знает каждый продаван, каждый легавый, каждый бабай с улицы и каждый, сука, клоп в мотеле, — Ганс действительно старался говорить чётко и доходчиво, но сорвался под конец на откровенный наезд — громко, хрипло, на одном выдохе. — Творится пиздец, и тебя спасёт только случайность, а фортуна к тебе неласкова, Бертольд. Ганс не был Райаном Хьюбертом, отсидевшим в тюрьме три раза, обуздавшим сполна судьбу-блядовку и нелепо застреленным собственным же боссом. Ганс не умел держать Бертольда на коротком поводке. Не в полномочиях Ганса было брать щенков за шкирку и тыкать носом в обоссаный угол. Бертольд как псина, разве что не ссал по углам. Невоспитанный, упущенный, кусачий чихуй. Тявкал и тявкал: — Поэтому ты меня повёз с собой? Правда? — Ты не знаешь всей правды. Почему я это сделал, почему ты тут, и почему вообще в розыске. — А я и не хочу знать. Ты, блять, отвечаешь за своих мёртвых родственников; дядек, дедов, кто там ещё? — Бертольд щёлкнул зажигалкой, и она у него загорелась. Поплясал огонёк в воздухе, когда он развёл руки. — Почему это вообще должны быть мои проблемы? Я хочу веселиться. — Ну так пиздуй отсюда. Просто выйди — и иди нахуй. — Не хочу. Ты повезёшь меня в этот ебучий клуб. И я там буду с тобой. И доля правды здесь была: оставлять Бертольда одного — тоже так себе идея, с такой-то узнаваемостью. Пока морды свиней крутят в прайм-тайм, вешают на заправках и печатают в газетах, ни о какой свободе не могло быть и речи. Он же не станет сидеть в номере тихо и спокойно, подожжённый фитиль, — вылезет на улицу и обязательно нарвётся. Так что Ганс пошёл ва-банк: — Ладно. Хорошо, — поднял ладони вверх — я безоружен, — окай-окай, ты едешь со мной. Только я за тебя не отвечаю. Спросят — ответишь лично. Бертольд усмехнулся. Перестал стирать кремень на зажигалке, встал и поравнялся. — Могло быть по-другому? И шлёпнул отвязно по жопе. С едкой ухмылочкой. Вышел победителем из спора. Ганса иррационально покосило от злости, но он, в отличие от Бертольда, эмоции чувствовал ясно. В конце концов, у Бертольда Майкла Шульца уже было место на кладбище. Ехали молча. Бертольд раздулся жабой, но отчаянно это скрывал, хотя изображать вселенскую обиду не стал: сел на пассажирское и закурил как обычно, даже не отворачиваясь к окну. Ганс просто чувствовал поселившееся в салоне авто напряжение — и сам невольно его подхватывал. В Альбукерке симпатичный горный ландшафт; они ехали по трассе, окружённой зеленеющими горами на фоне рыжего заката — у Ганса это почему-то вызывало ассоциации с вестернами. Пустыня, два ковбоя, салун на фоне и крутые пушки. Пушку Бертольд где-то прятал. Рыться в чужих вещах было непозволительным свинством, и Ганс даже не мог оправдать это семейным положением. Просто ожидал, что однажды проснётся, а перед мордой потрясут дулом серебристого «Смит-Вессона». От Бертольда, видел бог, ожидался любой козырь из рукава. Он только выглядел безобидным, залитый светом уходящего солнца. Горячая сигарета в его рту может оставлять болезненные ожоги. Ганс будто и сам обжёгся. На парковке перед клубом Ганс внятно объяснил: — Рядом со мной не крутишься. Я разговариваю с людьми. Можешь бухать, нюхать и валяться на полу — только не делай вид, будто мы вместе. Бертольд сидел, сложив руки в замок, и рассматривал заусенцы на ногтях. — Я тебя услышал, — мирно ответил. Потух, как выброшенный на дорогу окурок, рассыпался яркими угольками и умер. Он вышел чуть погодя. Ганс терпеливо подождал на парковке, чтобы затем закрыть машину и пройти в мрачный кабак. От кабака тянуло дешевизной; той, что любят богатые латинские дяди в нелепых остроносых туфлях и сомбреро. Безвкусное оформление в тёмных тонах, облитая неоновым жгутом барная стойка, крутящиеся на шесте пышногрудые девицы (с наработанной, полагал Ганс, зависимостью), толпы потных мужиков. Блядство, блядство и блядство. На танцполе тряслись ужратые вдрызг селёдки — уже накидались, хотя вечер только вступал в свои права. Гансу стало тошно. Фиолетовый неон окрашивал всё своим ебучим светом. Молодой Эвальд был лакомой добычей для дедовских подельников. Туповатый, стремящийся залезть на рожон, готовый непременно доказать, какой он важный, резвый и пригодный для дел. Здешнего капитана Ганс узнал по усам — по усам и сказали узнавать. Они у чернявого мужика видные, заросшие, почти закрывали верхнюю губу. Он узнал посланного Эвальда взаимно. Раскинулся в кресле, на щелчок пальцев подозвал официанта, нашептал на ухо. Ганс показался напротив, сразу обозначил себя: упал вольготно, широко расставив ноги, нагнулся и положил локти на стол, а ладони — в замок. Бертольд где-то затерялся в фиолетовом свете. «Да и хуй с ним», — думал сейчас Ганс. Мужик представился Лукасом и слишком много пиздел. Это сильно утомляло; почти нихрена не сообщил по делу (там особо и нечего говорить, следили за другим), а всё жаловался и жаловался: — Скоро всё уйдёт в интернет, — на этих словах подскочил официант: вискарь, пыльца, стаканчики, лёд в вазочке; «зер гут», чинно-цивильно. — И для этого нужно собирать молодняк. Который, это, шуба-шуба в этом всём. Ганс достал из бумажника кредитку. Сделал три полосочки, вытянул из кармашка дядю Гранта. — Что говорил старина Хайнц? — продолжал Лукас. Дядя Грант послушно скрутился в трубочку. — А? — Ганс поднял голову, выглянул исподлобья, из-под сползших на нос очков. — Ничего пока не говорил. Лукаса невозможно слушать без чего-нибудь отвлекающего. Ганс занюхал волшебной пыльцы дядюшки Дома и отправился следом покорять небеса — кабак рисковал поплыть не единым фиолетовым. Лукас повторил за ним. Втянул покрепче, резюмировал с улыбкой: — Ух. Дом знает, что делает. Один Ганс нихуя не знал. Он различил, что в клубе играл индастриал — даже что-то с последних альбомов KMFDM, вроде — футболку с ними на себя напялил Бертольд. И крутился где-то с селёдками в бочке. — Да уж, — Ганс откинулся на спинку дивана. — А про интернет… Это дело времени, Лукас. Пока всё раскрутится, пока войдёт в жизнь, пока… Он уже не смог подобрать, что «пока». — Ну, крупные офисы уже уносят всё в сеть. А, кстати, что со свинобазой? Лукаса невозможно заткнуть. От одного скакал к другому, плавал на собственных мыслях, а Ганс уже тонул. — Хуёво. — У вас там… Пять или шесть человек было? Русский, мекс, лягушатник, Хью и психопат какой-то. И немец, вроде? И чего его вдруг понесло с интернета — на запоротое ограбление? Не знает, не рассказал ему дядя Дом, или сам дорваться до истины хотел? Ганс загибал у себя в мыслях пальцы: Лакомб, Темворс, Пьетрен, Ландрас, Беркшир. И Дюрок. Бертольд, мать его. — У нас было шесть трупов. Трупов было пять. — Е-ебать, — Лукас потянулся к очередной дорожке. — И всё это — ценой башки Эвальда? — Ну да. Нас подставили. Ганс не ожидал, что в этот момент подставят его. Он просто не отследил момент, когда Бертольд развязно подошёл к их столу, кинулся выжатым лимоном на колени Ганса, взял двумя пальцами скрученный доллар и снюхал; реакция что у Ганса, что у Лукаса притупилась, прибежавшего невесть откуда шныря не отследили — но он-то пока был трезв, и перелез на свободное место рядом с Гансом, подразнил его хлопком по колену. Хотя правильнее будет сказать вывел из себя. За несколько каких-то блядских секунд. Бертольд, красномордый Бертольд в растянутой футболке с обложкой «Xtort», ржал, радовался и брал чужое. Как у него всегда получалось. Легко и непринуждённо. Лукас присвистнул: — Я хотел предложить тебе девочек после встречи, Эвальд. — Я не шалава, дядя, — как и в Финиксе, Бертольда очень быстро схватывало, крепко-накрепко, а затем протаскивало через ад. — Я бизнес-партнёр. — Вот как, — вскинул брови Лукас. А сам смотрел на малолетнего Эвальда; во взгляде читалось — что за хуйня? Ганс и сам отвечал: а я не знаю. Его почти трясло. Он не знал, что делать — не бить же Бертольду морду прямо здесь, перед чужим капитаном, а затем долго и муторно объясняться, кому же он разукрасил ряху. — Я познакомился с ним только сегодня, — под столом, скрытым от глаз Лукаса движением, Ганс сильно сжал Бертольду колено, двумя пальцами в чашечку, и тот даже дёрнулся. Но молчал с виноватым видом. — Не обессудь. — Ладно, парни. Ладно. Мне насрать, честно, но, если что, мы рядом. «Мы» — он и охрана. Готов заступиться за сынка Эвальдов, не то что Харви: я всё знаю, где пацан, привет от папочки. — Тогда не возражаешь, если я выйду кое-что обсудить со своим товарищем? Лукас выставил ладони и покачал головой — не против. Ганс крепко ухватил Бертольда за запястье, рывком утянул за собой и тащил через толпы потных людей; через мерзкий неон, нетипичную для такого рода заведений музыку, всеобщий кутёж и веселье. Затащил в чистенький на первый взгляд туалет, хлопнул громко дверью. Никого нет. Слава богу. Бертольд весь зажался, и кожа под рукой Ганса даже вспотела. Яркие картинки прошлого мелькали перед глазами в угаре: Сакраменто, школьный туалет, местные вахтёры и Ларри Конрад, которого Ганс макнул в унитаз ни за что. Бертольд тогда стоял в стороне, наблюдая за творящейся несправедливостью. Как циклична жизнь. Как неласкова фортуна. Его швырнули в раскрытую кабинку смазанным пьяным движением, но оттого не менее жёстким — Бертольд не удержался на ногах и грохнулся, приложившись спиной об унитаз. — Ты, нахуй, совсем ебанутый?! Ганс не кричал. Он злобно сипел под нос, стараясь не привлекать внимания к ссоре, и взгляд — совсем как несколько лет назад. Бешеный, зрачки расширены, совсем чёрный. А глаза у Ганса карие и красивого медового цвета. Он выставил вперёд ногу, меж разведённых бёдер Бертольда — чтобы лишний раз не рыпался. Тот смотрел снизу-вверх, вжимаясь в грязный унитаз. Искра кремня, вспышка, всполох, угасание — пришла паника, чёрная и разгорающаяся в груди спешным ураганом. — Я тебе что говорил? Болтаться смирно в стороне и не привлекать внимания. Я разговариваю. Я строю нам путь. А твоя морда — достопримечательность ёбаной Калифорнии. Ты вообще своей башкой, блять, думаешь?! Бертольд заметил: Ганс явно порывался пнуть его по яйцам, но остановил это движение, просто уперевшись носом сапога в промежность. — Он обдолбанный, — слабо попытался оправдаться Бертольд, — думаешь, он всё понял? Узнал прям меня? Все ж в лицо знают членов твоей банды, ёбаный рот! — Ты серьёзно такой тупой? И Ганс пнул Бертольда. Не по яйцам, по заднице. И сразу понял следом: это пиздец. Всё перевернулось с ног на голову, перемешалось в колоде карт, выскочило совсем непредвиденным раскладом. Пять и один — когда-то выпало на стол Хенрику Эвальду. Это было предсказанием. — Сука, — ощетинился Бертольд. — Я заебался от твоих выходок. Я не могу вместо тебя вложить в голову, что сейчас надо жить максимально, нахуй, осторожно. На фоне кто-то зашёл в толчок. Ганс не стал разглядывать, сразу залез к Бертольду, хлопнул дверью и закрылся на замок. Бертольду приходилось высоко задирать голову, чтобы видеть Ганса. Он засел между его ног, и ширинка находилась совсем близко к лицу. Его убьют? Изнасилуют? Сдадут мафии? Ганс сжался, чтобы уместиться в маленькой кабинке, и рывком поставил Бертольда на ноги. Помещение спеклось до предела. Жар и злость захватили обоих. Если Бертольд позволял себе так паскудно относиться к Гансу, то правосудие и равенство должны ходить где-то рядом. — Бертольд, — сказал твёрдо Ганс. Бертольда мог оживить только выстрел. Пуля, пролетевшая рядом с головой, и оставившая после себя глубокую рану, — не столько на лице, сколько на его ополовиненном сердце. Это не он. Даже не две половины: криминальная и из нормальной жизни. Что-то извне. — Бертольд, — повторил ещё раз. — Берти. — Что? — прошептал Бертольд. Голос его вышел сухим и шелестящим, а сердце в груди перегоняло кровь в сумасшедшем ритме. По виску стекла капля пота. — Что, Ганс? Ганс всё ещё держал за грудки. Стоит сделать два движения, чтобы поставить на место Ларри Конрада — развернуть и окунуть головой в парашу. — Я тебя ненавижу. Упал нож в безликом школьном туалете. Стукнулся об кафель со звоном. Разделил на «да» и «нет». Ганс — ненавидит. Ганс умеет кричать, быть убедительным и окунать в парашу за грехи. Ганс не зайчишка — он отпрыск гангстеров, выросший в этой среде, наученный отвечать за поступки и спрашивать с других. Бертольд раскрыл свои красные глаза. Больше всего он боялся, что когда-нибудь его возненавидят. Швырнут на улицу, как противного злого пса, оставят подыхать у помойки. Ты никому не нужен, Бертольд Шульц. Тебе к лицу быть мёртвым. — Ганс… — только и смог сказать. Ганс ничего не стал отвечать. Сделал что сделал: резко схватил за отросшие на загривке волосы, потные и липкие, развернул, нагнул над унитазом, навалившись сверху всем телом. — Ганс! — Бертольд всплеснул руками, успел упереться в ободок, — Ганс-Ганс-Ганс, послушай меня!.. Ему казалось, он видел своё отражение в мутной желтоватой воде. Карты перемешались, встали на своё место. — Я слушаю, — прохрипел над ухом Ганс, не спуская с рук. Бертольд держался крепко, боролся из последних сил. Потные ладони намертво приклеились к сидушке. — Блять… Я не знаю, что тебе сказать, но не надо! Да, я идиот, да, я не прав! Я признаю! — И что мне теперь с этого? Всё уже случилось. Тот усатый уёбок уже тебя видел — а он всё знает — не может, сука, не знать. Нам пизда, Бертольд. «Ты для всех мёртв, Бертольд», — вспомнил Ганс сквозь тысячу ощущений и муть в глазах. — Давай мы протрезвеем. И поговорим. Мы объёбаны, Ганс. Это факт. Такой, что его только остаётся принять, смириться и обмусолить когда-нибудь потом. Ганс проглотил горькую слюну, медленно разжал задубевшие пальцы — на них остались короткие рыжие волосы, выдранные с корнем. Он брезгливо отряхнул руку, посмотрел ещё недолго на склонившегося над унитазом Бертольда (зажался, дрожал, дышал рвано), сказал: — Придёшь к машине. А затем спешно ушёл, лишь хлопнула дверь кабинки. Бертольд покатал по рту вязкую слюну, вдохнул полной грудью, закашлялся и сблевал. От ощущений, запаха и отвращения к самому себе.

***

Бертольд сидел на асфальте, привалившись спиной к морде Тауруса. На улице стемнело. Парковку освещали несколько фонарей, долбила музыка в кабаке, и комары неласково жрали открытые руки — он безуспешно хлопал себя по предплечьям, но сраные насекомые успевали улететь. Ощущение реальности потерялось. Стерильный вакуум, тошнота, горечь. Клясться, что это был последний раз, можно бесконечно долго; Бертольд знал, что это до первого срыва — башку сносит конкретно, и опомниться уже невозможно. Он себя не чувствовал. Кто он? Разделенная на две части апельсиновая долька? В Городе Ангелов, оказывается, очень легко потеряться. Разъярённый Ганс вышел из клуба. Бряцал часами на запястье, искал правой рукой ключи в кармане — движения любого мафиозного сынка, призванные напустить уверенности в чужие глаза. Заметив Ганса, Бертольд резко встал, пошатнувшись от темноты в глазах, и слабо обратился: — Ганс… — Завали ебало! Это приглашение сесть в машину и молчать. Ганс завёл Таурус; свет включившихся фар осветил сгорбленную фигуру Бертольда. Холодно и тошно. Хотелось лечь и сдохнуть — Бертольд часто думал, какое ему поставят надгробие. Плиточка с вензелями и полным именем? Портрет? Вазочка с прахом в колумбарии, упокоенная и забытая в стене? Или ничего? Выкопанная два на два яма, слой земли и пластиковый мешок. Ещё перед ограблением American Express он понял — нихуя не достоин. Уезжали тоже молча. Сейчас уже никого не бесило. Ганса выдавали только красные глаза и неестественно широкие зрачки, совсем незаметные в темноте ночных трасс; у Бертольда дрожали пальцы и липла мокрая спина к футболке. «Дорогой длинною, погодой лунною». Бертольду нравилась эта песня. Он вспоминал её, наблюдая за пролетающими в потоке авто, и прислонялся виском к холодному стеклу, чтобы хоть немного смягчить подорванное состояние. Их Таурус летал между рядов, подрезал соседние машины и, казалось, нёсся где-то вне вселенной. В развернувшемся мире, опасном и жестоком. Где Ганс Эвальд так же отчаянно пытался найти свой дом, как и Бертольд Шульц. Где у них на двоих — два чужих паспорта, две жизни — одна машина и одна колода карт. Расклад неутешительный. — Мне плохо, Ганс, — хриплым голосом высказал Бертольд. Может, ему стоило засунуть в очко свою гордость, самоуверенность, смелость, понты — и остаться верным другом Лоуренсу Конраду. Пойти с ним в полицейскую академию, получить серебристый жетончик на грудь и табельный магнум. Или глок. Или чего там у них; у Бертольда при себе был спизженный бандитский пистолет. Тогда он бы мог оказаться на месте Ларри, подвешенный на свинобазе вниз головой, в состоянии живого трупа. Тогда бы расклад выпал другими картами. Но этого всего не случилось. Ганс резко вырулил на обочину, из средней полосы сквозь сплошную, забыл про существование поворотников и, проехавшись колёсами по грунту, резко дёрнул ручник, останавливаясь. — А мне, блять, не плохо? — он повернулся. Глаза нездорово блестели. — Ну чего тебе, принцесска? — Бля, мне правда плохо, — Бертольд спешно дёрнул ручку, но дверь не поддалась, — открой дверь. И Ганс намеренно карикатурно выставил указательный палец, медленно повёл в сторону, тыкнул в кнопку на своей двери. Щёлкнул замок. Бертольд выбежал. Ганс не мог успокоиться. Ему было насрать, пошёл Бертольд ссать, блевать или кидаться под машину — сейчас кровь разгоняло что-то, кроме чистой злости, а ещё и очень качественная синтетика. Потом всё-таки взял себя в руки, посмотрев на светящуюся зелёным магнитолу: прошло уже пять минут, а этого достаточно, чтобы сходить отлить. Окай, Ганс немного беспокоился за Бертольда — они теперь крепко повязаны после всех ошибок. Может, помимо этого он не хотел видеть в себе собственного деда. Может, сильно любил. Так что Ганс вышел из машины, закурив, и обнаружил Бертольда, стоящего сзади. Задницей упирался в багажник, руки скрещены на груди, а сам рыдал. Искренне и отчаянно. Слёзы крупными каплями стекали по щекам, нос мокрый, брови надломлены. — Эй? Всё окай? — спросил Ганс, хорошенько рассмотрев лицо Бертольда в свете пролетающих мимо авто. Бертольд посмотрел на него. Мокрые ресницы слиплись паутинкой. — Чего? Оставь меня. Я приду. Вышел прорыдаться как сопливая девчонка. Но Ганс выронил бы сигарету, если бы вовремя не придержал её большим пальцем — волна колючего стыда проехалась по костям. Как он мог быть таким злым. Как выпустил эти эмоции наружу, наехал на своего друга, любовника, мужчину, не удержал самого себя. Ганс замешкался, подбирая нужные слова. Гансу сложно думать, но угар словно рукой сняло. — О-окай. Прости меня. Я не должен был срываться, — он подошёл ближе, покрепче затянувшись, и даже выдохнул дым в сторону. — Ты прав. Мы слишком объёбаны, чтобы что-то решать. Кажется, никто ещё не видел, как Бертольд плачет. Ганс обнял его, сгребая в охапку, и догоревшая до фильтра сигарета обжигала пальцы. Бертольд упёрся носом в грудь, поёрзал, положил руки на поясницу. Всё окай. Всё штатно. Сопливо, как в романтических фильмах. Таурус мигал рыжей аварийкой в ночи. «Да с песней той, что в даль летит, звеня».

4.

А в Техасе пасмурно. Ганс не чувствовал то, что обычно чувствуешь, когда впервые за долгое время вновь видишь родные края. Он поморщился, поднимаясь на локте, разгибаясь из ужасно неудобной позы. Задние сидения не могли похвастаться простором и удобством для двухметровой туши, но отнюдь, решение валить из Нью-Мексико было в ту ночь почти осязаемым. Так и гнали до границы, а после уже поменялись. И Ганс завалился спать сзади. Сложился в скрученный доллар. Уснул. А проснулся и увидел знакомый Техас. Он чувствовал ломоту в шее. Затёкшие мышцы в ногах. Больную спину. Всю сентиментальность будто отрезало — кастрировало ржавым ножом. — Доброе утро. Бертольд развалился в кресле. Удерживал руль одной рукой, сидел в расстёгнутой рубашке, открыл себе окно — прохладный свежий воздух проникал в спёртый салон. — Доброе, — Ганс протёр слипшиеся глаза. — Где едем? — Э-э, Биг Спринг? — Бертольд именно спрашивал, не зная конкретного местоположения. Ориентировался по картам и знакам, не желая удерживать какую-либо информацию в голове. — Техас — твоя родина, Ганс. Маленький, тухловатый и зелёный город, не так далеко от границы. Ничего особенного. Гансу даже не хотелось заострять внимание на маршруте; он снял с себя потную майку и остался сидеть с голым торсом. В конце концов, линию на карте они нарисовали достаточно яркую, чтобы не сбиться. — Мы так и не поговорили, — вспомнил Ганс, поддаваясь вперёд. Упёрся локтями в бардачок и посмотрел на Бертольда. — Не в дороге. Я всё помню, — ответил тихо он. И почесал бровь — нервный жест. Для себя Ганс прикинул, что до Корпус-Кристи ехать часов двенадцать, плюс-минус время на непредвиденные обстоятельства. Серьёзный разговор должен произойти в этот промежуток, пока дядя Дом не объявится собственной персоной, уже уведомлённый о том, какую экзотическую зверушку отпрыск Эвальдов прихватил с собой. Бертольд, мать его, Шульц, живой и здоровый, потерянная карточка. Пустая могила на кладбище. И головная боль для всего Эл-Эй — что для федералов, что для Хайнца с командой. Конечно, ещё немного времени останется. Гонсалес тоже человек, тоже занят, и наверняка появится один свободный день, чтобы в последний раз увидеть родной Корпус-Кристи. Ганс знал, что закон «око за око» в мафии работает не один десяток лет. Работает очень хорошо, в отличие от Ганса, и ничего ожидать нельзя. Хоронить себя раньше времени плохая примета. Как и пустая могила на кладбище. Они оба — два несчастья. Ганс так хотел стать кем-то в блядском Эл-Эй. Выстрадать имя, заявить о себе в большом мире криминала, обрести влияние — как когда-то Хенрик Эвальд, приехавший из никому нахуй не нужного Дрездена в Штаты. Как когда-то Бертольд Шульц, закуривший с ним наравне у помойки за школьным кафетерием. Ганс подцепил его на крючок. Смышлёный парень. Честный. Я люблю тебя, говорил он. Люблю, Ганс. Потом кинул. Потом ещё раз. И Нью-Мексико — жирная точка на всём. Жаль, что не было времени узнать апельсинового парня получше. За умильной мордочкой скрывался рогатый чёрт — но Ганс думал, что не боится монстров в темноте. — Ладно, — с опозданием ответил он. Согнулся, залез ногами вперёд на пассажирское место, руками упираясь в подголовники, и агрессивно плюхнулся вниз. — Не хочешь пожрать? — Вообще-то хочу. «Кэмэл» вошёл в их рацион основательно. Сначала курево. Потом завтрак. Та картина мира, на которой строилась жизнь. Сигарета болталась одна единственная в пачке, Ганс быстро её забрал себе, не желая делиться. Бертольд косо посмотрел, но возникать не стал. Выглядел он совершенно по-блядски, под распахнутой рубашкой можно увидеть тёмные соски и русые волосы вокруг; Ганс невольно пялился — такая деталь, от которой взгляда оторвать невозможно, как бы ни было противно. — Можем заехать на заправку. Или забегаловку какую. — Сейчас только шесть утра. — Блядство. Действительно: магнитола моргала цифрой «шесть-двадцать-семь». Бертольд, получается, пердолил без остановки всю ночь. Обиженный, брошенный, со свежим заёбом в башке по поводу произошедшего в Альбукерке. Ганс сейчас ставил себя на чужое место — у него было время, пока пейзаж за окном напоминал пустыню — хотел от этого блевать, настолько противно оказалось держаться лицом над обоссаным очком, пусть и мысленно. Когда-то давно он так поступил с каким-то Ларри. Какой-то одноклассник Бертольда. И позже имя Лоуренс, вполне сокращаемое до Ларри, вертелось на языках у вышки. Под нас рыл коп — «да ладно, охуеть, быть не может». И кто-то из наших с ним был знаком — «гонишь, какие связи с легавыми?» Но тогда у Ганса появилась догадка, сразу же забытая, не нашедшая подтверждения. Таких дурацких совпадений просто не случается в жизни. Другой Лоуренс Конрад. Что их — Лоуренсов Конрадов — мало в Калифорнии? Разговор не клеился. Тошно-тошно-тошно. — Остановимся, может? — у Ганса осталась горечь во рту и лёгкая тошнота, словно он курил впервые в жизни. Бертольд призадумался. Поёрзал жопой по креслу. И решил: — А давай. Место он выбрал, признаться, живописное: какой-то небольшой лесок, маленькие деревья (они даже на песке росли, Ганс знал), колея, ведущая вглубь, к какому-то полю, отсутствие мусора и ноги человека. Вернее, человек тут появлялся, но не мусорил — Бертольд съехал на колею, остановившись недалеко от прорастающей на обочине зелени. — Я поссу, — обозначил он. Заглушил машину и вышел. Ганс подумал, что всё равно не стал бы на такое смотреть. Сполз вниз, упираясь острыми коленями в бардачок, и чего-то ждал. Хотелось простого: умыться, почистить зубы, поесть, поспать в кровати. Не в дороге, отрывочно перескакивая из штата в штат и из города в город. В родном месте. Техас не казался родным. Здесь плавала муть. Бертольд открыл пассажирскую дверь, и Ганс немного дёрнулся, вырванный из размышлений. Повернул голову — взгляд упёрся в пупок. — Надо умыться. Давай, выходи. Они умылись. И Бертольд, вытирая лицо почему-то майкой Ганса, сказал: — Знаешь, меня напрягает, что мы не можем нормально поговорить. То, что его постоянно жрало, вырывалось наружу. В Техасе, родных краях Ганса, на трассе где-то рядом с небольшим Биг Спринг, около южных деревьев и бесконечных песков. — Ну, я просто подумал, что ты мог бы чувствовать то же самое, — у Бертольда лицо осталось чуть влажным, и ресницы мокрыми, как будто он недавно плакал. — Надеюсь, ты остыл. — Я тоже. Надеюсь, — отрывочно высказал Ганс. Отпил из большой бутылки, которую держал в руках, смочил сухое горло. — По крайней мере, я трезв. Бертольд опёрся о пыльный корпус авто. Зачесал раскрытой ладонью запредельно отросшую чёлку, сердечно признался: — Я тебя люблю. Ты знаешь? К чему бы это? Ганс не понимал. Должно быть, очень неприятно стирать грязь с машины закинутым на крышу локтем. Он выпил ещё. — Я знаю, — подошёл ближе, закрыл бутылку и поставил на крышу, рядом с рукой Бертольда. — Но, эй, тебя чего на сантименты пробило? — Поцелуй меня, чёрт возьми. Сколько мы не целовались? И это потянуло на смех по неясной причине. Так просто — поцеловаться. Бертольд не ржал в открытую, но стоял, улыбаясь, и прищурился в нелепом книжном счастье. Ганс положил руку ему на щёку, осторожно почесал большим пальцем там, где кожа не расходилась, сшитая синими нитками, и нагнулся. Коснулся губами губ. Как любил: сначала верхнюю, затем нижнюю. Обласкать, расположить к себе. Лизнуть кончиком языка. — Ты дурак, — Ганс подлез под рубашку, взял за холодные бока. Бертольд чуть не задел бутылку, когда на нём повис и засосал. Кто-то из проезжающих мимо обязательно их видел. Скорее всего, высмотрел лобызающуюся парочку и подумал, что Бертольд очень страшная гансовская подружка — но от того и легче. Маленькие шаги к большому разговору должны быть приятными.

***

Потом они торопливо трахались на задних сидениях, пожрав в забегаловке и отъехав от неё на какие-то ссаные мили — лишь бы нашлось место остановиться, не слишком опасное и популярное. Бертольд лежал на мягком велюре, постанывал от каждого аккуратного движения, и ему было жарко — не от блядской наркоты или вступившей в права техасской жары — от разыгравшегося вдруг удовольствия, разгоревшейся любви, вспыхнувшего огонька. Адреналин, смесь чувств, пролетающие на фоне машины. И их Таурус, стоящий на обочине. Сбоку всё видно в красках — и Ганса, и волосатые мужские ноги на его пояснице, и голый зад. Как решились — сами не поняли. «Я хочу трахаться, Ганс». «Прямо здесь?» «Прямо здесь». «Ты ёбнутый», — не обсуждается. «Бля, ладно, исполняю». Гансу и самому хорошо до треска в яйцах. Они не трахались с самого Финикса, тупой Аризоны. Всё сейчас выглядело настоящим. Бертольд, его задравшаяся под спиной рубашка, громкие стоны и прикрытые глаза. Пот, соль, жара. Родное, настоящее. Он удерживал Бертольда на месте, руками упираясь в кости таза, и пялил как шлюху. «Я не шалава, дядя», — зачем-то вспомнил. Если знать, чего на самом деле стоит Бертольд, можно резко разочароваться. Бертольду некуда деть руки. И так и сяк — вытягивался, сжимал в кулаки, подкладывал под голову — нет, всё хуйня. Левую свесил вниз, а правой надрачивал себе. Ганс наблюдал внимательно. Возможно, потом ему это покажется грязным, привыкшему по старинке в кровати, но сейчас — уже абсолютно всё равно. Сегодня кончил хорошо. Обильно и с эйфорией в голове. Бертольд заляпал серый велюр; поняв это чертыхнулся, быстро натягивая трусы. Залил сидение водой — Ганс смеялся с ситуации, застёгивая ремень на джинсах, но чисто по-мужски сочувствовал. Потный Бертольд в дебильных клетчатых трусах и рубашке, оттирающий с салона собственную сперму, выглядел крайне нелепо. — Ну ты и крыса, — шутливо обижался Бертольд. — Давай-давай, отвечай за свои косяки. Ганс обошёл машину и сел за руль. Его очередь колесить по Техасу. Бертольд сделал вид, что проигнорировал сказанное напоследок, но впечатление осталось спорное. Как единственная червоточинка на идеальном яблоке. Это, конечно, шутка — неприятная и с целью указать на место в раскладе. Впрочем, Ганс даже внимания не обратил. Достал карту, разложил неудобно на руле и высматривал маршрут. Тяжёлые облака так и кружили по небу, не решаясь пролиться дождём. Воздух горячий, осязаемый и плыл дымкой над дорогой. Бертольд думал, — надевая штаны, и затем нелепо, по-медвежьи, стекая вперёд, — когда все начали стрелять на свинобазе, никто ничего не понял. Он был не первый. Он успел увидеть, как Хенрик сначала чётким выстрелом разбивает башку Райану, и только затем — ему. Трясущейся старой рукой. Нелепо промахнулся, совсем древний дед, а Бертольд стрелял в ответ будто не сам. Машинально. Деревянный палец на крючке, хлопок, удар, темнота. Лицо залило красным киселём. Потом было больно, он очень плохо переносил боль. Потом та самая врачиха со светлыми волосами, Хезер, сшивала ему заново ебало и кормила пресными макаронами. И в жизни появился Ганс. Ярко, как на рубеже старшей школы и взрослой жизни. Ганс выдрал какой-то важный кусок из событий того светлого калифорнийского утра, прибрал к себе. Ганс знал Техас как самого себя. Нашёл на карте какую-то дорогу в объезд города, узкую и сквозь пески, и, не интересуясь совершенно мнением соседа, утвердил: — Маршрут немного меняется, — достал из бардачка синий маркер, начертил кривую линию на весу по этой самой дорожке, — нахуй нам эти города? — Заправки? — У нас полный бак. Это не такая уж и дыра, там есть цивилизация. — И заправки? — И заправки. Пока есть заправки, то жить можно. Хотя в этом Бертольд не уверен. Сейчас он понял, почему Ганс так сильно беспокоился за их узнаваемость, оператора с «Шеврона», таксиста, закусочную — всё здесь нечисто. Техас не хотел встречать их радушно, готовый разрыдаться проливным дождём. Разговорами о пустом они забивали правду, у каждого она была своя. Неприглядная, грязная, мерзкая. В Корпус-Кристи так же пасмурно — или там светило солнце? Или надуло с океана тайфун? Или лилось как из ведра, затапливая улицы? Ганс не хотел светиться в городах. Бертольд понимал. Однажды он увидел, как своими тонкими пальцами пианиста Ганс разбирает мобильник, вытаскивает симку и ломает на четыре ровные части, почти что ювелирно. Это было ночью, и явно не для глаз Бертольда, но он увидел. Увидел свет в туалете, бьющий в лицо, и упавшую в унитаз поломанную карту. Позднее появилась догадка, что всё это не просто так. Ганс, сукин сын, всю жизнь собирал коллекцию скелетов в шкафу. Номера на машине они тоже не просто так переставляли. У Ганса под сиденьями лежало несколько запасных, украденных или просто левых — но перед Техасом он сменил их. По знаку на каждый штат. Бертольд — удивительно — понимал. Да, нам нужно опасаться. Да, мы — я — в розыске, не жди хорошего. Будь на чеку. Федералы никогда не гладили по головке. У каждого в папочке лежит фоточка, где Бертольду восемнадцать, и он подстрижен как парни из Sex Pistols. Бертольд опустил голову и не находил, чего бы сказать. Ещё раз потрахаться уже не поможет; сравнимо с последним ужином перед смертной казнью. Лучше бы Лоуренс Конрад выхватил у него нож из руки в тот день — и прирезал в школьном туалете. Киселя столько же, а проблем вдвое меньше. — Как думаешь, тот мекс подох? — Не знаю, — пожал плечами Ганс, — скорее всего. — Хуёво, — Бертольд почему-то представил, как мерзко воняет сладковатой трупчиной из багажника и отвернулся к приоткрытому окну. — Кажется, всё хуёво. — Не раскисай. Ганс не понимал, как Бертольда перекидывало от недавней эйфории к резкому унынию. Вроде только что трахались сзади: всё было хорошо, пели птички, воздух грелся. Ганс не понимал. Бертольд вёз с собой пистолет и думал, что встретит врага как подобает. У него никто не забрал оружие из рук, наоборот, засунул предусмотрительно в кобуру, а очнувшись — Бертольд увидел на стуле рядом с диваном свой «Смит-Вессон», стакан воды, спелое яблоко с червоточиной и помятым бочком, и блистер с аспирином. Подношение от блядской судьбы, фортуны или самого бога — на тот момент Бертольд не верил ни в кого из них. Прибрал себе волыну, попил воды, откусил яблоко. На раскладе врагом выпал Ганс. Бертольд морозился от этой мысли, вскакивал посреди ночи, умывал лицо ледяной водой: нет-нет, хуйня, почему так? Не может быть. Перемешалось неудачно. Надо ещё. И перекидывал поганые карты раз за разом, пока Ганс не признался: я тебя ненавижу. У него всё получалось идеально. Вести дела, надирать задницы и продавать порошок — так почему он не мог так же идеально мыслить, будучи упоротым по самое не балуйся? Машину вёл ровно, уверенно, шнырял по потоку осознанно. Кричал, метался, почти что выкинул за шкирку на безликой обочине хайвея. Бертольд не выдержал. Развезло, мордой в грязь. Слёзы, сопли, прочее фуфло и Ганс, подошедший, вроде как, помириться. Участливый и заботливый. С Бертольдом сложно. Ганс об этом думал, ныряя между ямами на объездной дороге, и грыз найденный в подстаканнике леденец. Чуйка на людей — не то, что прививается при рождении в криминальной семье. Райан Хьюберт её у себя выработал, пройдя через девять кругов ада. И сказал в машине Хенрика, что пацан ему подходит на все сто. Ганс тогда радовался, хрустя теми же леденцами. И покатилось всё по пизде. Левое колесо машины неудачно грохнулось в яму; подпрыгнуло со звоном всё лежащее в бардачках. Ганс, перекатывая расколотый леденец по рту, случайно укусил себя за язык. Это было очень неприятно. Что кровь с характерным железным привкусом, что мешающаяся с нею мятная сладость. Бертольд, заметив как он скривился, спросил: — Эй? — Я за язык себя укусил. Он высунул кончик, и там сразу же расплылась ниточками кровь. Они бы непременно поцеловались, не будь сидящими в машине на ходу (или в ссоре). — Бля, надо было через город ехать. Наверное, — сочувственно заметил Бертольд. Ранить язык — очень неприятно. — Зато полтора часа пути сокращаем. Не велика потеря, — Ганс не любил ждать, как и Доминик Гонсалес. Меньше только любил, когда наёбывают. Все диалоги получались искусственными. Техас ждал вместе с ними. Корпус-Кристи разрыдается в унисон двум ублюдкам; закономерности жизни, совсем к ним неласковые. Ни к кому, кто связан с семьёй Эвальд — Бертольд из Сакраменто увёз с собой проклятье, чёрный кошкин хвост. Хвост этот шёлковым платком следовал за ними по пятам, облизывал языком шеи и шептал: нет вам фарта. Хенрик видел людей лучше, чем кто-либо из Семьи. Райан, Ганс или Хайнц. Он разглядел то, чего не следовало видеть никому. Рыжий-рыжий янтарь. — Машину разъебём, — Бертольд ворчал. Зевнул и обнажил острые клыки, не прикрывая рот рукой. — Ну ладно. — Ей немного осталось. К вечеру будем в Корпус-Кристи. Бертольду хотелось спать. Всю ночь он тошнил по бесконечной серой дороге, и оживлял лишь утренний воздух да спонтанный секс в машине — теперь же всё затихло писком оборванного провода, и тряска на ямах в каком-то плане укачивала. Он привалился виском к двери и прикрыл глаза. Ганс, показалось, начал ехать тише.

***

О чём видят сны фартовые воры? У них удача трясёт перед носом золотыми яйцами? Или эти самые яйца получается зашибить выстрелом — легко и естественно? Бертольд уснул, и спал сыто и крепко, привалившись к стеклу. Ганс заметил это только оказавшись на нормальной дороге, совершенно неожиданно для самого себя: умильный апельсинчик-Бертольд сидел полубоком, лицо расслаблено, рот приоткрыт, грудь мерно покачивалась вверх-вниз. Бери и картину пиши — но Ганс лишь тяжело выдохнул от собственных мыслей. Некоторые вещи нельзя оправдать семейным положением: измену, тырку из общего бюджета, внезапную отработку, грязные носки на полу. Непременно находилось и то, что позволено оправдать долгом. Ганс бы бросил Бертольда ещё на свинобазе, добил в лоб с небольшого расстояния — но не мог. Чувство это стояло выше всех долгов и не находило себе объяснения. Так что он заехал на первую встречную заправку, припарковался в самом конце и вышел из машины. Бертольд продолжал спать. С каждой пройденной милей небо темнело, наливаясь чернотой — Ганс был уверен, что Корпус-Кристи встретит их со слезами секунда в секунду — и открыл багажник. В сумке Бертольда на дне нашёл завёрнутый в футболку пистолет. Покрутил в руках. Хенрик любил «Смит-Вессоны». Говорил: не подводят. И Ганс заткнул пушку за ремень, спешно раскладывая всё по местам. Он тоже никогда не подводил. Ни раньше, ни сейчас, ни после. Тяжело признаться себе в собственных грехах и почти никогда — в чужих. Но они досадно делили эту жизнь на двоих. Ганс нажал на кнопку брелка, и машина моргнула, закрывшись. Он не собирался грабить провинциальную техасскую заправку, направлять в лица пистолеты и вот это всё. Он хотел поставить точки в запутанном деле. За Бертольдом шла не фортуна. Жирная и грязная неудача — это ей надо разносить ебальник. В минимаркете душно и пахло солидолом; Ганс прошёл меж рядов заплёванных полок, взял бутылку воды. Купил чисто условно, на нервах, при этом всмотрелся в лицо кассира, неприятное и заёбанное от работы в этой дыре. Мужик-продавец посмотрел на Ганса, прямо с головы до ног, сказал: — Вы местный? Пробил одну единственную бутылку. Что-то нащёлкал на кассе. — Можно и так сказать, — неохотно ответил Ганс. — А что? — Да так, — с добрым смешком. — Вор вора, как говорится. «Так не говорится», — замечал попутно Ганс. Забрал чек, бутылку, последний раз глянул на интерьер вшивого магазинчика, да на пороге вылезла главная деталь, бросилась соринкой в глаз, когда пришлось посмотреть под ноги: пистолет под его майкой вырисовывался вполне отчётливо, чтобы отличить от пейджера или барсетки. Вор вора. Кассир с внушительным пузом прав. Техас не станет облизывать жопу, как Калифорния. В Калифорнии всегда было солнечно, а Техас — на грани. Сначала открыть заднюю дверь. Потом с пассажирской стороны, чтобы словить упавшего, никак не пристёгнутого, Бертольда; у него даже веки не дрогнули, свалился на руки как само собой разумеющееся. Ганс удержал левой под лопатками, правой подгрёб под колени — и как девицу на свадьбе. Поднял, вытаскивая с машины, переложил назад. Предельно бережно, не тревожа глубокий сон. Не на руку, не сейчас. Сейчас аккуратно сложить пополам, подогнув ноги, лишь бы поместился на узких сидениях. У Бертольда получалось быть маленьким. Ростом в сто семьдесят сантиметров, он легко и просто согнулся, и даже расслабился, почувствовав под собой мягкие кресла. Во сне человек всегда уязвим. Будь он тысячу раз фартовым вором, карателем или бегущим за неизведанной удачей с золотыми бубенцами. Ганс нарочно громко хлопнул дверьми. Бутылка с водой так и болталась в подстаканнике, не открытая и не опробованная. Пистолет упокоился между страховкой и креслом — как когда-то письмо Гонсалесу. Дорогой длинною, погодой лунною. В Корпус-Кристи сегодня не будет солнечно. Воду открыл Бертольд. Проснулся, вытянулся гибким лягушачьим телом, собственнически схватил бутылку за горлышко, отвинтил крышку и жадно выпил — Ганс специально смотрел на его мокрые губы в зеркало. Поёбанный жизнью. Униженный. Лохматый. Дворники лениво размазывали мелкую морось по лобовухе. «Корпус-Кристи», — подумал Бертольд, облизывая губы. Но на всякий случай спросил: — Где мы? — Скоро на месте будем, — ответ неутешительный. Ганс и сам довольно нервно держал руку на руле. Обычно он вёл машину мягко. Ганс очень дорожил абсолютно чистой историей штрафов, гордился ею словно выигрышным билетом, возил своего деда на Линкольне и никогда бы не припарковался на месте для инвалидов, но сейчас — гнал на пятой, резво обгоняя через сплошную, и не дрожало внутри ничего. Как будто всё определено заранее. Как будто по ту сторону честные права не пригодятся. Он даже ничего не нюхал. Он даже не курил. Бертольд вжался в подголовник, сидя посередине. Видное яркое рыжее пятно. Что будет, если он признается в застарелом ночном кошмаре? За мной пришёл коп, Ганс. Из-за меня свинобаза развалилась. Из-за меня умер твой дед. Из-за меня больше нет Райана Хьюберта. Я — ваше несчастье, лишняя карта в раскладе и балласт. То, что следовало отсечь ещё в Сакраменто. А Сакраменто так далеко. Прошлое — с ним же, но продолжало цепляться за щиколотки, утягивая в бездну. Дождь усиливался, дворники пришлось переключить в другой режим. На въезде в Корпус-Кристи собралась толпа. Бертольд боялся засыпать вновь. Закрыть глаза и оказаться между.

***

А когда Бертольд открыл глаза, то увидел ливень и полупустую парковку «Уоллмарта». — Мы в Корпус-Кристи. Ганс сидел спиной к нему, и Бертольд не мог видеть лица, но очень бы хотел. Дорога закончилась. Конечный маршрут. Дождь бил по стеклу, стекая настоящим водопадом, и Бертольд старался смотреть сквозь, пытаясь что-то увидеть. Знак, предостережение. Что угодно. Тайна распирала его. Тайна рвалась наружу. Он последний раз вдохнул, проглотил слюну и сказал: — Мы хотели поговорить. — Да. Они так и не посмотрели друг на друга. На счёт «три». — В общем, что пошло не так, — у Ганса получалось говорить. Он умел это делать, или его научили, но любые слова, даже самые тяжёлые, давались с необыкновенной лёгкостью. — На свинобазе официально оказалось три трупа. Раз. — Дед, Райан и ты. Два. — Отец подумал в этом блядушнике, что ты помер, и я как обычно выполнял всю грязную работу. В частности — раскидывал трупы. Так вот. Три. — Тогда-то и обнаружилось, что ты жив. Я всего лишь хотел спасти тебя. — Копы приехали из-за меня. Если бы у Ганса была сигарета во рту, она бы упала и прожгла его светлые джинсы вонючим чёрным пятном. Он медленно повернулся, вскинув брови, и посмотрел, выглядывая из-за подголовника. Очки съехали на нос. Зрачки сжались. — Чего-чего? Кремень работал как надо на треснутой зажигалке. Просто в тот день слишком сильно дрожали руки. Бертольду пришлось повысить голос: — Говорю: копы приехали из-за меня. Ганс задохнулся сначала от растерянности. Затем только от гнева. Он ошпарил кипятком от желудка до ушей — и рвался прочь. Ах, копы приехали из-за него. Может он и сам — ебучий легавый под прикрытием, младший детектив Шульц, ехал вместе с ним сквозь два штата, чтобы схватить ещё и Гонсалеса. — Блять, ты? — взревел Ганс, выдыхая шумно воздух. — Ты, нахуй?! — Да, я! — закричал он в ответ, обнажая острые клыки. — Я, нахуй, собственной персоной! Я встречал Ларри Конрада в Эл-Эй. И я ему нагрубил. И я вместе с Райаном его убил. Я. Это всё я! Бертольд не ощущал себя в такие моменты. Чувства захлёстывали с головой и не поддавались контролю, рвущие все отметки на границе «пиздец». Они рвались друг на друга в тесной машине, словно цепные псы, и уже не находились в этой реальности. Ганс — и того хуже. Голос его упал до опасного сипения: — Какого хуя? Какого хуя, Берти? А вот такого. Так получается в жизни. Я любил тебя, твои понты, твой охуенный Понтиак на школьной парковке, но никогда — себя и всё, чем занимался все эти несколько лет. Я вас непреднамеренно подставил, подставив перед этим очень злоебучего копа. И я умер лишь условно. Бертольд ничего не знал. Он уставился на поплывшее красными пятнами лицо Ганса, слушал дождь, жевал свои же щёки. — У меня помер родной дед. У меня развалилась мафия. Я сам рискую оказаться трупом — только лишь из-за тебя! Бертольд зажмурился крепко. — Ты понимаешь, Берти? Он потянулся к ручке на двери. — Понимаешь?! И резко вышел, подставляясь проливному дождю. Ганс выскочил за ним, подбежал стремительно, скользя водомеркой по залитому асфальту, и ударил со всего маха в лицо. Костяшками, прямо в здоровый изогнутый шнобель, со всеми вложенными чувствами. Бертольд пискнул, заваливаясь в лужу, и смотрел в серое-серое небо. У Ганса не получалось мыслить рационально. Наверное, именно это двигает людей совершать преступления. Чувство безнаказанности, граничащее со справедливостью. — И что ты сделаешь? — завыл Бертольд, приподнимаясь на локтях и барахтаясь в воде. — Убьёшь меня? Давай, убей! Как это хотел сделать твой дедушка. Как твой папаня. Как ты сам! Ганс умел вести разговоры. Иногда они не требовались вовсе. Иногда достаточно международного языка — языка выстрела — и он сдвинулся к открытой двери водительского места. Схватил пистолет, снял с предохранителя, одним движением перещёлкнул — направил на Бертольда, на его охуевшее лицо, на дрожащую фигуру, сливающуюся с дождём, на две половины разделенного апельсина. Его друг. Любовник. Мужчина. И выстрелил. Хлопок разрезал на «до» и «после». Он думал, что воду зальёт красным вареньем. Что неприятно расплывётся по лужам кровь, тонкими ниточками, и вмешается в грязь. Что у Бертольда вместо лица — развороченный шмат мяса, подтягивающий железом и порохом. Что — кроме озона, свежести дождя и сырости — в воздухе воняет чистым свинцом. Но пуля прошила асфальт рядом с ухом и отлетела. Слепой как крот, Ганс хуёво стрелял и, может, благодарил бога. Бертольд лежал на мокром асфальте. В луже. Дышал и молился — наступило ёбаное Рождество. Сцена после титров. Писк помех на телевизоре. Звенящая тишина. Только ливень долбил по крыше машины и его лицу. Ганс подошёл ближе. Смотрел на согнувшуюся в грязной воде фигуру, мокрую в облипочку рубашку, бледную-бледную кожу и полузаживший шрам на лице — яркий, как проплаченные объявления в газетах. Он опустил пушку — он хотел так думать, потому что на самом деле пистолет выпал из руки — и выдохнул. Когда тайничок вскроется, и явит свету рыжий-рыжий янтарь с засахаренным трупиком внутри. Когда в письме Гонсалесу окажется две похоронки на имя Ганса Эвальда и Бертольда Шульца. Когда Ганс будет унизительно стоять на коленях в кабинете, пока рядом из пушки целит свинота-Харви, пришедший на замену подохшему Райану. Когда Лукас из кабака в Альбукерке узнает в случайном торчке морду с телека. Тогда карты сложатся в один и пять. Звон в ушах перетёк в ужасную головную боль от резко подскочившего давления. Тело вспыхнуло пожаром. Бертольд перекатился на бок, волосы расплылись грязью по воде. Ганс стоял судьёй, Цезарем на гладиаторском бою, и словно бы готовился опустить палец вниз — как когда-то дед в ресторане. И у Ганса дрожали пальцы. Бертольд прохрипел, немигающе пялясь на скачущие по воде капли: — Кто я? Напротив лица, в луже, лежал его «Смит-Вессон». Я не знаю, Ганс. Я не знаю, Бертольд.