Венок из гербария

      Эти стены — серые, кирпичные, казалось, тянулись в самые облака. Звёзды видны, только если поднять голову максимально высоко. Зимой это было сложнее: куртка сковывала любое движение. Поэтому зимой звёзды видели редко.       Дни чаще всего стояли тучные. Было холодно. Детские площадки покрылись льдом и тонким слоем песка. Карусели не крутились, а к перилам качелей липли варежки. Такая была холодная зима — без снега, без звёзд, с одним только холодом, сковывающим всё вокруг. Младшие дети все сидели дома, да и взрослые выходили лишь по необходимости. Вся прогулка за день шла по одинаковому маршруту — на работу, в магазин, домой. Каждый день.       И птицам было непросто найти корм. И кошки с собаками больше не надеялись найти еду, а если находили, то её приходилось разгрызать — настолько она промерзала.       Казалось, сейчас, вечером, когда поводы куда-то идти закончились, а на улице стало ещё холоднее, чем днём, когда единственный источник тепла — свет фонарей вдоль дороги, здесь никого не должно быть. Казалось, всё живое скрылось с улиц. Но даже если посмотреть в окно десятого этажа (то самое окно, откуда вылетают стайками голуби), то у среднего подъезда у стены можно увидеть какую-то маленькую фигурку. Синяя куртка, шапка, джинсы — вот, во что одет этот человек. Из под шапки выбиваются длинные спутанные тёмные кудри.       Её зовут Мари, и она вышла не за хлебом. Она вышла без какой-либо цели, просто потому, что не знала, куда себя деть. Ей наскучило видеть стены и окна, ей надоело лежать головой на столе и смотреть на секундную стрелку. Честно говоря, и на улице стоять ей тоже не особо нравилось, тем более в такой мороз, тем более в такой темноте, но выбор был невелик.       Здесь, на карусели, она иногда сидела и рисовала что-то в тетради. Рисовала, рисовала, а потом зачёркивала так, что бумага рвалась. Здесь, на качелях, она любила сидеть, стоять, качаться, наблюдая, как в луже копошатся голуби. Потом она прыгала — и голуби летели в разные стороны, а брызги лужи оставляли на её джинсах пятна. Родители Мари долго потом гадали, почему пятен так много. Здесь, недалеко, стоял маленький киоск, где продавались сладости к чаю и мороженое. Мари помнила, как, болея, незаметно вышла из дома и купила здесь одно. Никто так до сих пор и не узнал об этом. Здесь, где сейчас заледеневшая земля, летом росли нарциссы, а у того дерева Мари закопала лист, вырванный из своей записной книжки, надеясь, что кто-то найдёт его, разберёт её почерк и будет хранить его, словно экспонат. Но вот, шли дожди, люди топтали эту землю, и на следующий год никакого листка Мари, конечно, не обнаружила. Кто же знал, что листки бумаги в земле долго не живут.       Сейчас и дерево было без листвы, с мокрым, чёрным стволом, и детская площадка стояла безлюдная, и в киоске не было ни мороженого, ни пирожного, ни продавца. Да и вообще, киоск был закрыт. От резких заморозков многие птицы лежали в снегу. О, этот холод. Поскорее бы лето и мороженое в киоске.       Да, прошло то лето с качелями и закопанной картой сокровищ. Давно прошло. И карты давно нет, и книжка записная давно уже затерялась среди тетрадок, альбомов, блокнотов и ежедневников. А сколько страниц было изрисовано цветными гелевыми ручками! Но потеряны эти страницы. И ручки исписаны, и на каруселях она больше не катается, и с качелей в лужу не прыгает, а только и делает, что сидит целыми днями дома и смотрит на секундную стрелку. Бесполезное занятие.       Мари и сама была бы не прочь узнать, зачем она вышла, но опечалилась она теперь только ещё больше, насмотревшись на погасшие и безлюдные улицы, тёмные, скованные и будто бы умершие.       Тихий скрип качелей прямо за её спиной. Мари резко дёрнулась, но обернуться побоялась.       —Интересная картинка. Что это? Карта? Как жаль, что земля промёрзла.       Мари неуверенно и медленно посмотрела туда, откуда доносился голос. Какой-то человек с шарфом и без шапки, в синем свитере (и как ему не холодно!) стоял на качелях, медленно раскачивался и всматривался в листок, вырванный когда-то у неё из записной книжки и положенный в землю. Мари разрывалась между тем, чтобы отнять у него листок и тем, чтобы посмотреть, что он будет с ним делать.       —Согласен, мне следует положить его на место. — он подошёл к дереву и попытался расковырять корку льда над землёй.       —Не стоит, я и сама хотела достать его.       Мари отняла у него лист, рассмотрела, убедилась, что это именно её запись и даже провела по нему пальцем.       Несколько секунд назад ей казалось, что эта карта была её шедевром, что лучше она никогда ничего и придумать не могла. Вспоминая карту, Мари вспоминала тот мир, о котором думала, рисуя её. Но получив её сейчас в руки, Мари окинула её разочарованным взглядом и сложила в самолётик — это были обыкновенные кривые детские рисунки с предметами, похожими на кляксы и буквами, написанными не в ту сторону так, что их могла, пожалуй, разобрать только Мари, и то с трудом.       Воспоминания Мари сильно изменили эту картинку. И вообще, посмотри она на ту себя со стороны сейчас, сильно удивилась бы и не поверила бы своим глазам. Но то, что реальная картина не соответствовала её воспоминаниям о ней, не делало лучше ту картину, что виделась ей в настоящем. Всё хуже, чем то лето.       —Не спеши выкидывать её. Этим летом ты можешь снова попробовать найти клад по своей же карте.       Мари развернула самолёт обратно, в лист бумаги, ещё раз изучила кривые фигуры и буквы на нём и снова подняла глаза. Качели чуть раскачивались, но рядом никого не было. На всей площадке не было никого, кроме нескольких голубей, сидящих на перекладине.