Исмаил

Тебя эти раны красят Узоры кровавых ссадин Тебе так подходят пряди Багряные эти монеточка — Суки! Пидорасы! Ты пидорас, и папа твой пидорас! Чтоб вы сдохли-и! — разнёсся по пустырю надрывный крик. Исмаил Хатуев был парнем здоровым: одноклассники рядом с ним смотрелись нескладными и тощими детьми. Невысокий рост компенсировала ширина плеч и каменные мышцы, а в целом, с учётом уже пробивающейся к восьмому классу щетины, на вид ему можно было дать лет двадцать пять, чему немало поспособствовало чечено-дагестанское происхождение. Они с Рамзаном Мелардоевым сидели за одной партой уже много лет, и такой же была продолжительность их дружбы — странного и необъяснимого взаимодействия противоположностей. Если Исмаил был, как говорят в Дагестане, откуда он родом, «быком», то есть гопником, неисправимым двоечником и школьным хулиганом, досаждающим окружающим одним фактом своего существования, то Рамзан, напротив, человеком в коллективе не особенно заметным и сосредоточенным на учёбе. Если Исмаил был абсолютно отмороженным экстравертом с толпой друзей, которого ничто на свете не могло смутить или заставить ощутить неловкость, то Рамзан — скупым на эмоции и необщительным пареньком, который всё свободное время коротал за чтением книг. Они даже внешне различались кардинально — смуглый, коренастый и чернявый Исмаил, и бледный от природы, зеленоглазый и худощавый Рамзан, в котором многие и не распознавали «лицо кавказской национальности», пока не узнавали имя. Знакомство их состоялось ещё в начальной школе, когда Исмаил, веселья ради, стал таскать пенал Рамзана у него со стола на уроке математики. Ему все равно заняться было нечем — он сам по себе, мягко говоря, не академик, а точные науки не тронул бы и двенадцатиметровой палкой. Все равно повздыхают и тройку поставят, началка же. Тем более, что такое множество развлечений можно придумать — тыкать в спину полного одноклассника, шепча «жирный, а, жирный», дергать девочек за косички, сломать чей-нибудь карандаш, выкинуть в окно чью-нибудь тетрадь… — Ну и зачем? — с холодком поинтересовался у него Рамзан. Ни одной эмоции не проступило на его красивом надменном лице. — Верни. Они какое-то время молча пялились друг на друга, пока Исмаил, неожиданно и нехарактерно для себя стушевавшись, не вернул ему пенал. Рамзан тут же забыл о его существовании, но ненадолго. Сначала Светлана Викторовна, желая хоть как-то повлиять на эту воплощённую мигрень, Хатуева, посадила их за одной партой и периодически намекала Рамзану, чтобы он, как отличник, положительно влиял на этого придурка. А тот, как человек общительный, трудно переносил соседство с меланхоличным и равнодушным Рамзаном и то и дело пытался завязать с ним разговор. Однажды даже набивался в друзья под соусом: «мы же нохчи, должны держаться вместе». Рамзан тогда не смог подавить язвительного смешка. И у такого тихони были пороки, и к ним безусловно относилось высокомерие, и именно им объяснялась отчасти его необщительность: окружающие, как сверстники, так и взрослые, казались ему глупыми, никчемными и какими-то мелкими, недостойными внимания. Взрослых людей он считал теми же самыми детьми, только побольше, да и со своими играми типа карьерных догонялок, налоговых пряталок и дочек-матерей. И дагестанскую грязнокровку он бы никогда чеченцем не признал. Первое время он раздражался от назойливости соседа по парте и хотел даже пойти на крайние меры — попросить учительницу их рассадить (его воспитывали таким образом, что жаловаться на кого-либо или что-либо взрослым и вообще кому угодно — было для него недопустимо и позорно). Но потом, как это его ни удивляло, даже привязался к нему, признав за ним харизматичность и какое-никакое чувство юмора. Несмотря на значительную разницу в уровне интеллектуального развития, они многие годы были «на одной волне». И даже в какой-то мере сблизились: Исмаил начал доверять ему свои личные секреты (а еще имел дурацкую привычку постоянно называть его «братом» и приобнимать за плечи). Например, очень велико было удивление Рамзана, когда он узнал, что в этом сильном, пышущем здоровьем теле может что-то барахлить. Причем конкретно так: у Исмаила был порок сердца. Именно поэтому он ушёл из спорта. Отличником Рамзан перестал быть к седьмому классу, когда окончательно потерял интерес к учёбе, и презрение его к самой системе и каждой её человеческой составляющей доросло до такого предела, что ничего к ним относящегося он не мог воспринимать всерьёз. Он писал в сочинениях: «Я не вижу в этом тексте проблемы. Это не проблема, а дерьмо собачье», прогуливал уроки или проводил их, залипая в телефон… Влияние Исмаила здесь тоже прослеживалось: прогуливали они по большей части вместе, вместе начали курить (Исмаил на три года раньше), с ним он болтал на уроках, у них были какие-то «свои» шутки, игры в морской бой или «а тебя смешит слово?» (по правилам которой надо было спрашивать, не смешит ли собеседника слово в духе «дирижабль» или «милипиздрический», и если смешит, то ты выигрываешь и вопрос теперь задает он. Для них обоих русский язык был не родным, и потому «смешных» и странных по звучанию слов для них там было в изобилии, так что продолжать её можно до бесконечности…) Было даже некое подобие переломного момента: когда они вместе делали важный доклад по обществознанию (важный потому, что Рамзан еле уговорил учителя дать Исмаилу шанс и позволить сдать хотя бы что-то, чтобы вытянуть на три и не остаться на второй год), к которому прилагалась презентация, и Исмаил зачем-то незаметно вставил в неё совершенно идиотскую картинку. На ней была Галина Ивановна из «Ворониных», искажённая в глитчере, и ядовито-зелёная надпись «ай больно в жопеееп». — Мелардоев, как ты это объяснишь? — ледяным тоном произнес суровый Сергей Степаныч. Помолчав несколько секунд, Рамзан, неожиданно для себя самого, согнулся пополам от истерического смеха. Они стояли вдвоём с Исмаилом и смеялись. — Пошли вон оба! — рявкнул учитель. С тех пор Рамзан что-то делал по учёбе, только пытаясь вытащить Исмаила — он привык писать сразу два варианта на контрольных, делал за него домашние задания, подсказывал и давал списывать, но даже в этом было что-то снисходительное. Рамзан не считал его себе ровней, и помощь эта напоминала скорее подачку. Они вместе водились с одной и той же компанией дагестанцев с параллели (оттуда были все, кроме Назифа, он в конце концов ушел в не-пту-а-колледж), вместе курили шмаль, бесцельно слонялись по городу, зависали целыми днями в торговых центрах, но Рамзан всегда был словно отделён от них стеклянной стеной: он их откровенно презирал, и от их разговоров про то, как они снимали тёлочек, пиздили очередных лохов или сцепились с азерами, его воротило. Так парадоксально и складывалась его жизнь: он то зачитывался Достоевским и Гамсуном, то находился в окружении людей, половину словарного запаса которых составляют матерные ругательства. И если бы глупость была единственной причиной… То, что было в Назифе, и то, чего раньше не было в Исмаиле, но спустя годы начало потихоньку проявляться — какая-то «сучность», гниль. Любимым развлечением Назифа была охота на слабого: именно с его лёгкой руки в школе появилось столько изгоев с разнообразными (изобретательности ему было не занимать) прозвищами, которые прицеплялись к ним до выпускного. Ничто не могло доставить ему больше удовольствия, чем схватить у ворот школы забитого паренька за плечи и выдохнуть в его лицо клубы сигаретного дыма или, подобравшись сзади, распороть лезвием пакет, в котором носит учебники другой (потому что его рюкзак Назиф намедни изрезал ножом); прицепиться к прохожему, особенно если он не один, а с девушкой, или, еще хуже, с ребенком, насладиться мелькнувшей в его глазах паникой… Рамзан, в отличие от Исмаила, к таким вещам практически никогда не подключался, но и он под дурным влиянием начал «портиться», как фрукты, оставленные на жаре. Других друзей у него, по сути, и не было. Ещё в детстве он был относительно сверстников слишком сдержанным и холодным, не интересовался никакими играми и единственным своим развлечением считал чтение книг. Именно из-за раннего знакомства с серьёзной литературой он и казался себе слишком умным для того, чтобы другие дети были достойны его общества. А ещё он ужасно боялся, что с ним в присутствии других людей может случиться истерический припадок. Если это, конечно, так называется. На него периодически нападали беспричинные приступы паники, изредка сопровождавшиеся слуховыми или визуальными галлюцинациями (то мог быть топот в соседней комнате, женский крик, красочные картинки с трупами всей семьи перед глазами, кто-то, ломящийся в дверь, две пары глаз в окошке вентиляции — всё что угодно), когда он мог, не контролируя себя, сгрызть ногти до мяса, выдрать себе клок волос, забиться куда-нибудь, откуда впоследствии не сможет самостоятельно выбраться, начать задыхаться… В возрасте 6 лет это начало происходить регулярно, как только он оставался дома в одиночестве. И он даже помыслить не мог о том, чтобы обсуждать это с родителями, которые о проблеме, вроде как, и так знали. А если бы кто-то посторонний увидел его в таком состоянии, он умер бы от стыда. В детстве это был один из самых главных его страхов, но он постепенно сошёл на нет, когда Рамзан пошёл в школу. Там он ежедневно оказывался в большой компании чужих людей, и никаких приступов с ним, на удивление, ни разу не приключалось у всех на виду. А не на виду — крайне редко. А вот когда они с Исмаилом сблизились и стали проводить друг с другом больше времени, это стало неизбежным. Впервые это случилось в пятом классе, и Исмаил тогда здорово испугался, когда понял, что это никакие не приколы и не шутки. Но яростный отказ Рамзана что-либо объяснять и последующий двухнедельный перерыв в общении дали ему понять, что эту тему лучше не заводить. Второй — в восьмом, когда они были у него дома на Парнасе, пережидая ливень. — Чё с тобой? Э, э, брат… ты чё? Рамзана мелко трясло, зубы сжимались и ударялись друг об друга, когда нижняя челюсть в очередной раз дёргалась. Дыхание было сбивчивым и нервным, как у загнанной лошади, по лицу пошли красные пятна. — Ты типа больной чем-то? — он надавил ему на плечи и почти силой усадил на диван, продолжая встревоженно заглядывать в лицо. — Тебе хуёво, что ли, ты чё? — Не-не… обращай… внимания, это сейчас уже скоро пройдёт, это ерунда, абсолютно ничего страшного… — Рамзан закрыл лицо трясущейся ладонью, по его подбородку потянулась струйка крови из прокушенной губы, в то время как зубы впивались в неё всё глубже и глубже. — Ты извини, я пойду. — Да стой, — он неожиданно мягко и участливо взял его за плечо, слегка сжав. — Куда ты такой пойдешь? Сиди, все нормально. Тебе воды дать? — Да. Теперь его зубы клацали об край граненого стакана, горло судорожно сжималось, не давая хлебнуть и глотка воды. — Раз уж так случилось, ты можешь хотя бы не пялиться на меня? Ты меня вообще не уважаешь? — Ну ебать у тебя с нервами, конечно… ну я знал, типа, но чтоб так… а может, тебе, ну, к врачу там? Рамзан молча поднял бровь и кинул в его сторону обжигающе-презрительный взгляд. — Да чё ты злишься, я же так… переживаю за тебя просто, — он резко притянул его к себе и сжал в своих богатырских объятиях, из которых было не так просто вырваться. — Ты же не виноват, что ты больной, ты все равно мой друг. Я не буду там смеяться над тобой, или типа того, ну и пацаны тебя за это чмырить не будут, а вообще вот у нас бабка была с тоже какой-то болезнью, так она никого не узнавала, пускала слюни, ссалась под себя в кровать, ну и ничего, она же не со зла… — Очень мило, спасибо, — процедил сквозь зубы Рамзан и снова закатил глаза. Он обратил, правда, внимание на то, что приступ схлынул. От него осталась только легкая дрожь в конечностях и то, что элементы цветочного узора на обоях в квартире Хатуевых до сих пор казались ему огромными разинутыми ртами. Он вообще, кстати, не любил, чтоб его обнимали или как-то трогали — точнее, он этого не допускал из принципиальных соображений, а хочется ему этого или нет, да и как оно по ощущениям, он не знал. Но Исмаил не считал нужным спрашивать разрешения, что в этом случае оказалось даже благом, — ему стало получше. Потом они нажрались до невменяемого состояния, — это Исмаил в свое время предлагал ему долбить шмаль или выпить пива, — а лучше все вместе, чтобы хоть как-то успокоить нервы, — и, что самое странное, помогало. А так как в семье Рамзана никогда не употребляли алкоголя, его неподготовленный организм скашивали наповал даже пара глотков сидра или пива. — Знаешь, я просто надеюсь, что он не мучился, что они сразу его убили, лишь бы только не узнать когда-нибудь, что над ним издевались как-то перед смертью, или заживо сделали это всё… не спрашивай, про кого это, хорошо? — невнятно и быстро проговорил он заплетающимся языком. Но тут же осекся и невероятным усилием воли заставил себя замолчать. В его горле как будто скреблось нечто. Бывало, что оно решает вскарабкаться по выступам слизи опухшей гортани Рамзана и говорить за него, прячась в зубном нерве. Оно очень хотело рассказать. Но на выходе всегда получается беззвучное завывание, всхлипывание или утробное насвистывание, потому что Рамзану почти всегда удается зажать между челюстями его рыбий хребет и передавить шею. — Ладно. Это во время войны типа? — Типа да. Не говори «типа», меня это бесит, — он ощутил, что трезвеет. — А… а у нас, короче, во время войны русские рабы были. — А у нас в квартире газ — а у вас?.. Погоди, ты серьезно сейчас? — Ну да. Я никогда не вру, — с обидой в голосе подтвердил Исмаил. — Двое. Рамзан откинулся назад, облокотившись спиной о стену, и тупо уставился в потолок. Он бы действительно не воспринял это всерьез, если бы не знал, что Исмаил врать в принципе не умеет и даже никогда не пытается, зная, что его раскусят на раз-два. — Ты чего? Да они алкаши были всё равно. Спились бы и сдохли, а у нас их кормили и в тепле они были. Потом, правда, дед одного перепродал за пять тысяч рублей, и я не знаю, чё там с ним дальше было, а второй убежал, наверное. — Как же у тебя всё просто… — он хмыкнул. — Зато у тебя всегда всё очень сложно. — Тебя смешит слово «пёздочка»?