Исмаил

С противоположным полом было не лучше, чем с друзьями. Девушка у него в прошлом была лишь одна — обрусевшая осетинка Алика, с которой его познакомила Камила, подруга Патимат, троюродной сестры Назифа. Она была бойкой, неумеренно весёлой, и инициатива в отношениях всегда шла от неё. И попало это знакомство как раз на тот период, когда всё связанное с домом и семьёй вызывало лишь стойкие негативные ассоциации. Невыносимо хотелось изменить свою жизнь, или, в конце концов, перестать быть собой и превратиться в кого-то другого. Казалось даже одно время, что это у Исмаила и его друзей «нормальная» жизнь (это он не знал еще тогда, что Назифа его батя может и в 16 лет отпиздить ремнём), где можно на равных разговаривать со старшими, не вставать каждый раз, когда они заходят к тебе в комнату, не идти на расстоянии от них, всегда пропуская их вперёд, не слышать от отца «если я тебя увижу курящим, я тебе все пальцы поотрезаю» или «если ты сделаешь татуировку, я тебе её с мясом вырежу», понимая, что он всерьёз. Иметь хотя бы какое-то личное пространство, хотя бы какую-то долю свободы, хотя бы минимальную… До знакомства с Исмаилом он вообще не водил дружбы со сверстниками и потому попросту не знал, что жить можно и по-другому, что отношения с родителями не у всех такие, как у него, а откровение это оказалось достаточно болезненным. Доходило до того, что ему хотелось окунуться в самую грязь, самое дерьмо, изваляться в блевотине, колоться героином, забрить себе ирокез, проколоть уши, нос и щёки, вставив туда розовые колечки, залезть в свинарник, в болото, замараться на всю жизнь, опозорить отца так, чтобы он из дома выйти не мог. Попадись ему Алика в любой другой отрезок жизни — никогда бы он не повёлся на эту взбалмошную идиотку. С ней он впервые в жизни целовался: ну так себе, это произошло практически в день знакомства, она просто намекающе подставляла ему лицо — целуй, мол. Когда их губы соприкоснулись, он ничего не почувствовал, а ей, похоже, это было в кайф, потому что продолжалось это довольно долго, пока его уже всерьёз не затошнило от обилия чужих слюней во рту и чужого склизкого языка, лезущего в горло. А ещё она любила слегка прикусывать его за кончик языка или нижнюю губу, видимо, считая это очаровательным и игривым. С ней же он впервые потрахался: это было ужасно мерзко и неловко. Она потащила его в Ионотеку, на концерт какой-то говногруппы, кажется, «Пошлой Молли», когда те еще не раскрутились и билеты стоили в районе трехсот рублей, и там же, когда они немного выпили, завела его в грязный заблёванный туалет, без лишних слов уперлась руками в стену и задрала себе юбку. Там, кстати, задвижки то ли не было, то ли она сломалась, и им по очереди приходилось удерживать дверь, упираясь в нее ногой. В ту, к слову, всё время ломились. Рамзан потом не испытывал никаких особых эмоций по этому поводу. Ну и что это? И из-за этого столько шума? Дырка какая-то склизкая, суетливая возня, стыд… Когда он ехал домой, единственным, что он чувствовал, была лёгкая брезгливость. Как будто запачкался. А ещё секс для него теперь всегда будет ассоциироваться с гнусавым завыванием: «МУЗЫКАА ГРОООМЧЕ ГЛАЗА ЗАКРЫТЫ ЭТО НОНСТОООП НОЧЬЮ ОТКРЫТИИИЙ». Хотя у них были и неплохие моменты: когда они вместе накуривались и валялись на кровати, пялясь в телевизор, смотрели «Секс с Анфисой Чеховой», пробовали «собачий кайф» и душили друг друга, нюхали бензин, она даже просила пару раз тушить об себя сигареты… Расстались они так же бездушно, как и начали встречаться: она просто сказала «у меня к тебе ничего», а он просто пожал плечами и ушёл. Надоесть ей Рамзан успел ещё раньше: он отчётливо помнил, как она возмущалась, что у него в голове одна чернуха, он странный, какой-то дикий, вообще не шарит тему, не слушает нормальную музыку и в постели так себе, бывало и получше. А ещё была Лиза Анохина, светленькая и симпатичная одноклассница, которая оказывала ему знаки внимания и даже иногда поджидала возле школы, чтобы вместе пойти на уроки, порывалась сесть с ним за одну парту, когда не было Исмаила, подкладывала записочки на обрывках тетрадного листа. Никогда не было в его жизни человека, который бы так страшно его раздражал. Её глупые коровьи глаза, приторный голосок, заискивающие интонации… Он ее игнорировал, но однажды сорвался: прямо сказал ей, что она ему отвратительна, и попросил больше никогда не подходить к нему. Лиза повела себя достаточно странно и непредсказуемо — подскочила с места и убежала в слезах. Его потом подзывала учительница и требовала, чтобы он «извинился перед девочкой». Потому что, мол, «если у вас там принято так обращаться с женщинами, то здесь это непозволительно», но на вопрос «простите, а «у вас там» — это где?» предпочла не отвечать, и разговор свернулся сам собой. — Зря ты так, классная девка. С сиськами, — недоумевал тогда Исмаил. — Мне безразлично, как она выглядит. Эта тупая курица у меня уже в печёнках сидит. — Тебе ж не жениться на ней. Мог бы просто… — Закрой рот. Воспитанный в атмосфере строгости и эмоциональной холодности, он привык не обращаться к родителям без крайней необходимости. И, уж конечно, ему бы в голову не пришло спрашивать их о межполовых отношениях. В то же время интернет был ему доступен, а, едва выйдя из дома, можно было насладиться потоком сисек и жоп, аллюзий на секс и шуток про венерические заболевания. Чего стоит один рекламный баннер с полуголой девушкой и сопроводительным текстом: «СОСНУ КАЖДОМУ ПЕТЕРБУРЖЦУ!». Это реклама ёлочек к Новому году была, ага. Это уж не говоря про тошнотворный калейдоскоп розово-зелёно-жёлтых листовок с рекламой борделей. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что «жена на час» вряд ли будет печь клиентам пирожки, под «отдыхом для мужчин 18+» подразумевается отнюдь не рыбалка, а многочисленные женские имена с номерами телефонов оставлены вовсе не жаждущими найти пару девчонками. Он помнил то первое чувство острого стыда и горячего покалывания в паху, когда ещё в детстве натыкался на полуэротические сцены в классической литературе. Так уж вышло, что почти все они были садомазохистскими по своей сути: пытки инквизицией, надругательство над казачкой белогвардейцами, сажание фашистами молодой учительницы на плиту — ну, и всякое подобное. Кстати, первыми книгами, повлиявшими на его характер, были как раз жемчужины советской пропаганды: «Молодая гвардия», «Как закалялась сталь», «Хождение по мукам»… (как пронзила всё его тело горячая судорога, когда он в детстве дошёл до эпизода, где бандиты говорят учительнице: «А мы тебя выпорем!») Увлечения такого рода литературой пресёк отец, заявив, что русские собаки, которые этот коммуняцкий бред писали, и те, о ком он написан, нам, чеченцам, не братья, и никогда таковыми не были, и мы, дескать, помним, как они в 99-м нас развлекали. И Рамзан помнил, конечно. А потом дал ему почитать «Ночевала тучка золотая» и рассказал о депортации вайнахов, ставшей причиной гибели половины их родственников того поколения. Русские — не люди, и даже не свиньи. Они наши вечные враги. К слову, в детстве Рамзан ассоциировал тот ужас, который его окружал, не с представителями конкретной национальности, а с тем, на что хватило детского воображения — гигантской всепоглощающей чёрной дырой. Воплощением животного ужаса. Едва заметными колебаниями в воздухе, которые набирают мощь, переливаются, как бензиновая лужа, и с чудовищной силой ломают, разрывают изнутри, выворачивают наизнанку всё, на что натыкаются эти смертоносные потоки. И угадывались в этом чёрном вихре гигантские склизкие щупальца, закручивающиеся спиралями, как плющ. Ну так вот, садистские наклонности в нём проявлялись ещё в детстве, но робко, неуверенно, как сорняк на совсем уж дрянной, иссушенной и пропитанной химикатами земле. Конечно, после знакомства с порнографией острота впечатлений значительно спала. Он порой малевал гелевой ручкой связанных девушек, плетки и другие соответствующие атрибуты. Однажды его поймала за этим занятием одноклассница, и его стали подтравливать, утверждая, что он рисует порно на заказ. Номер этот не прокатил, потому что Рамзан всегда умел за себя постоять. А уж когда его другом стал Исмаил, остальные и дышать в его сторону опасались. Всегда он боялся, что об этом узнает отец, или, того хуже, мать. Стоило об этом подумать, как ледяная рука стискивала внутренности. А думал он о таких вещах часто. Так уж он был устроен: ничего ещё не происходит, а он уже напрягся в ожидании беды. Вернее, в таком состоянии он пребывал всю жизнь. В его мозгу сами собой зарождались наихудшие варианты развития событий, наливались красками, вставали перед глазами и не давали покоя. Так же, как и обида — для него всегда острое и болезненное переживание, которое саднит где-то в подсознании, как содранный заусенец, и словно бросает на тебя чёрную тень, сквозь которую ничего не видно, да и не хочется видеть. Школьных изгоев он никогда не жалел, как и любого, кто не может отстоять свои права. Да и жалость для него была по определению унизительной, как и любое сочувствие, и, таким образом, могла лишь усугубить и без того паршивую ситуацию. Он помнил, как однажды, зайдя в гардероб за своей курткой, столкнулся с Сережей Ичёткиным, заикающимся и в целом дебиловатым парнем, которого шпыняли все, кому не лень. — Извини, — сказал Сережа, и, неуклюже попытавшись его обойти, едва не свалил к чертям все вешалки. — Идиот. У тебя что, глаза на жопе? Не видишь ничего вокруг себя? — Рамзан зачем-то дал ему подзатыльник и ощутимо оттолкнул, проходя мимо. Он потом даже размышлял: может быть ли быть такое, что некоторые люди настолько жалкие, что в буквальном смысле толкают окружающих на насилие по отношению к ним? Он вообще страшно презирал всё жалкое и грязное. По этой же причине ему с детства импонировали фашисты: красноармеец в кино всегда выглядел как жалкий червь, доведенный жизнью до такой степени отчаяния, что был готов бросаться под танки или голой грудью на амбразуру вражеского дота. Фашистов даже в советском кино показывают крутыми ребятами в белых рубашках. А красноармейцев — какими-то убогими полубомжами, нюхающими портянки. Их хотелось накормить крошками с ладони.