Запретно

Когда я вижу тебя, всё моё существо замирает, погибая изнутри. Когда я слышу твой голос, кожа вмиг покрывается мурашками, превращаясь в одно сплошное нервное окончание. Когда кто-то упоминает твоё имя, я незамедлительно вырываюсь из всех своих мыслей, судорожно ловя каждый вздох о тебе. Когда я вспоминаю тебя, глубоко в груди щемит такой густой болью, что приток кислорода вмиг перекрывает, а глаза наливаются солёными слезами. Каждый день перед сном все мои мысли заполняются лишь тобой. Каждый день, лишь открыв глаза, я думаю о тебе. Каждый день, каждый час, каждую минуту и каждое мгновение я жду. Жду, когда ты вновь полоснешь мне по сердцу ножом. Я знаю, что неправильно, что плохо ждать этого. Я презираю себя за это, однако сделать с собою ничего не могу. Кто я, в конце концов, такой, чтобы противиться судьбе? Кто я, в конце концов, чтобы противиться тебе? Да, я знаю. Знаю, зачем ты из раза в раз устраиваешь в мире хаос. Я знаю. А ты знаешь, почему я каждый раз оказываюсь в эпицентре этого безумия. Я ненавижу себя за это. Ненавижу, ведь раньше я искренне желал спасти всех и каждого, а потому лез в самую гущу событий. Сейчас потеряли значимость все. Все, кроме тебя. И это прекрасно. Твои тёмные глаза — глубокие омуты, мигом затягивающие меня в свой плен — смотрят прямо, пристально наблюдая за мной, выжидая тот заветный момент, когда то мизерное и ничтожное между нами, ради чего и затевался всемирный хаос, наконец случится. Меня гложет вселенская печаль, что судьба распорядилась так, что счастья нам не видать, и глубочайшая вина перед всем миром, перед тысячами несчастных, ждущих моей помощи, пока я жду лишь того мгновения, когда мы вновь встретимся в самых ужаснейших, как и всегда, обстоятельствах. Я грешный, я грязный, я мерзкий, я эгоистичный. Моя некогда чистейшая вера растоптана жестокой реальностью, пропахшей отчаянием. Пожалуй, то немногое, что от неё осталось, — так часто повторяемые мной «господи» и «боже». Я ненавижу войны, но более них я ненавижу лишь тех, кто их создаёт. Но тебя, виновного во всех — или почти во всех — слезах мира возненавидеть не могу. Я люблю тебя. Твои большие руки, тёплые, шершавые, искаженные тысячами битв, обожаемы мною. Точнее… не так. Не так. Я обожаю, когда ты обнимаешь меня, я обожаю, когда ты гладишь меня этими самыми руками. Каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, я готов разрыдаться от переполняющих меня чувств. Чувств к тебе. И я рыдаю каждый божий раз. И ты это знаешь, ты это видишь, в конце-то концов. Твои губы, сухие и потрескавшиеся, одаряют меня бесконечностью жарких поцелуев. Твои волосы, густые и короткие, смолянисто-черные, жёсткие на ощупь и даже на вид. Твоя кожа, загорелая, плотная, кажущаяся просто непробиваемой, испещрена множеством шрамов. Если бы во мне таилась хоть капля художественного дара, я бы написал все твои шрамы на одном или на сотнях холстов, которые остались бы только моими. Я бы написал твоё красивое лицо, по-мужски, по-альфьи красивое. Твои широкие выделяющиеся скулы, волевой подбородок, нос чуть с горбинкой, явно сломанный не раз, и колючую щетину, которая пишет по моему телу красными пятнами понятные только нам узоры. Прошли времена античности. Прошли давно, и я бы не стал писать твое тело. Оно так же прекрасно, как и весь ты: развитое, пропорциональное, сильное. Рядом с тобой я чувствую себя как никогда защищенно и комфортно. Поэтому не стал бы. Не вынес бы, узнай твоё тело хоть единая душа, хотя знаю… что я люблю тебя, Паша. И что ты не мой. Свободен без меня и, возможно, счастлив. А я люблю в тебе всё. Люблю твою мимику, порой скупую. Люблю, когда твоё лицо, хмурое, серьезно-ледяное, смягчается, разглаживается наедине со мной. Люблю, когда ты целуешь меня в самый корень волос, люблю, когда смотришь на меня долго, с задержкой, а взгляд твой выражает самую искреннюю на свете нежность и все твои переживания на мой счёт. Люблю твой запах. Он обволакивает, успокаивает. Ты самый родной мне, самый близкий, самый трепетно-любимый. Лишь по аромату я узнаю тебя из тысячи, из миллиона. Так пахнешь только ты, и я обожаю эти необыкновенные феромоны. Других этот запах подчиняет и страшит, и они, эти другие люди, не знают, что для меня он является очередным доказательством твоей мягкости по отношению ко мне. Со мной ты иной, не такой, как с кем бы то ни было. Про тебя я ровным счётом ничего не знаю, но уверен, что подобное у тебя впервые, как впервые и у меня. Такое происходит лишь единожды, и это произошло с нами. Я люблю в тебе всё, но ненавижу то, из чего ты соткан. Тебя называют демоном, зверем, проклятым, безумным. У тебя множество имён, данных разными народами, судьбу коих ты искалечил и даже тех, кому помог. Они боятся, а оттого презирают. Так устроены люди. И ты презираешь их за это в ответ, продолжая наживаться на чужом горе. Ты несёшь смерть. Где бы ты ни появился, за тобою стелятся горы трупов и реки крови. Ты любишь войну, тебе нравится убийство, тебе нравится обводить всех вокруг пальца, делая лишь то, что будет выгодно единственному тебе. Ты не испытываешь жалости, тебе нравится жить по древним инстинктам альфы. Ты часто окрашен в алый, будь то кровь или вино, они смешиваются, и тебе, в принципе, не так уж важно, что из этого пить. Ты и правда походишь на безумца, а может, так и есть. Может, только моё присутствие является для тебя своеобразным предохранителем. Может, я слишком высокого о себе мнения. Но это ведь не так, правда? Наше знакомство не такое долгое или же, наоборот, слишком давнее. По ощущениям — вся жизнь. Та часть моего существования, бóльшая, та, что была до нашей первой встречи, видится мне всего лишь жалким подобием на жизнь. Я живу сейчас. Сейчас, когда каждое мгновение моё сердце выстукивает ту же мелодию, что и твоё. Мне боязно, мне беспокойно. Я постоянно ощущаю не зависящее от меня волнение. За тебя. Только за тебя. Где ты сейчас? Чем занят? Когда вновь затеешь глобальный конфликт лишь ради встречи со мной? Пускай и жутко это осознавать, но я… так жду этого, Паша. — Барин! — неожиданно врываясь в его покои, сбивчиво произнёс мужчина, — Англия… Ох… — Гостю явно нужно было время, чтобы отдышаться. — Англия объявила военное положение и выдвинула войска к французским колониям на севере. — Что?.. Что же случилось? Светлые брови сошлись на переносице их обладателя, а сам юноша встал с места, бросив перо. — Вы же знаете, барин, жадность англичан! Позарились на чужое! Французы Вам уже четвёртое слезное письмо отправили. — Отчего же Вы молчали, раз по счету четвёртое? — искренне возмутился Константин, всплескивая руками. — Таки все четыре пришли сегодня же. Я к Вам, батюшка, первой лошадью. — Значит, он на стороне англичан? — тихо, затаив дыхание. — Про кого это Вы, барин? — Понятное дело, про князя Херсонского, — и раздражаться почему-то стал. — Прости, господи, сплюньте, батюшка, сплюньте! Не хватало ещё и этого нечистого! Хоть раз без этого дьявола обойдётся. — Послушайте, Савелий, а где же он тогда? — Черти его носят, Константин Евгеньич! Вы меньше о нем думайте. Сглазите, как зуб дать сглазите. Юноша заметно помрачнел. — Еще известия какие? — уж совсем без инициативы спросил он. — Письмецо Вам, помимо французских, пришло ещё. Вы уж посмотрите, там, кажись, про продажу Вашего имения что-то. Дело серьёзное. — Какую это продажу? Отчего бы мне его продавать? — с возобновленным пылом всплеснул руками юноша. — Я Вам к тому и говорю. Мутное дело, мутное. Константин обречённо вздохнул, упомнив вновь, что князя на горизонте не видается, и это сделалось для него большою трагедией. — Ступайте, Савелий, ступайте. И подготовьтесь к отъезду. Как же мы французов бросим? — Слушаюсь, Константин Евгеньич. Помощник его главный удалился, а сам Константин в полном расстройстве души, свойственном влюблённым, поставил дату в окончание сегодняшней записи в дневнике. Концом это, конечно, не было, но его признание в нежных чувствах тому самому князю, которое сам князь никогда не увидит, оборвалось умной мыслью с приходом Савелия. Голова его занята была князем, и до французов, нуждающихся в его помощи, дела ему не было ровным счётом никакого. Князь, именуемый светом дьяволом, был везде, где была война. И, пожалуй, это был первый случай, когда дьявол не явился. Было это хорошо, очень хорошо. Меньшие потери, относительно спокойное разрешение конфликта… Для него только и было, что плохо, в отличие от остального мира. Отвращение к самому себе уж не стало удивительным. И где тот молодой омега с золотыми руками, которые излечивали даже самую тяжёлую гангрену? Нет, омега остался и руки тоже остались. Но кое-что всё же поменялось. Раньше сердце его принадлежало всем и каждому. Его называли ангелом, спустившимся с небес к простым смертным. Да и сейчас так кличут… Он был пропитан вселенскою добротой ко всем убогим, рвался помочь в самых тяжелых ситуациях. Душа его была чиста и невинна. Природный дар к врачеванию оказался у него настолько велик, что не пользоваться этим казалось ему страшным грехом. Как только где-то гремела война, он сразу же появлялся там, помогая обеим сторонам. Его уважали, его восхваляли, его знала каждая собака и его без устали просили о помощи. Ему это было только в радость… Но вся его жизнь рухнула в один момент. Он многое слыхал о князе Херсонском, об этом воистину жестоком и кровожадном альфе, но вот стоило им встретиться лично на поле боя… С того момента жизнь его поменялась в презираемую им сторону. Всеми известный дьявол обесчестил юного омегу, благо, никто об этом не прознал. Запугал до смерти, обесчестил и отпустил. Опустим те моменты, где он в ужасе запирался в собственном имении, сбегая от произошедшего. Опустим. Вторая их встреча случилась достаточно скоро и немудрено, что юношу вновь использовали в качестве подстилки. Чего уж там греха таить, Константин Евгеньич являлся самым завидным омегой светского общества. Юн, прелестен, умен и крайне очаровательно невинен. Шикарные золотистые волосы, доходящие до середины спины, небесного цвета глаза на всё лицо, хрупкое телосложение и маленький рост. Фигуркой обладал исключительной, в особенности всех привлекала ладненькая попка молодого барина. Врял ли только князь насильничал из-за его внешних данных… Павел Андреич просто хотел от него избавиться. Испугать и отвадить, но Костя, несмотря на свою образованность и здравомыслие, здравомыслящим был не всегда. И как же так вышло, что их отношения, абсурдные по своей природе изначально, переросли в те страстные чувства, охватившие обоих, Константин не знал. Этого никто не знал. Об их отношениях вообще никто не знал, да и самих отношений не было… Ему уж очень хотелось, чтобы они были, но и разговоров у них задушевных не было. Херсонский, поначалу ненавистный им до глубины души, стал ещё более любим, чем ранее ненавистен. Абсурд, да и только. Константин тяжко вздохнул, решив для начала заняться тем странным письмецом или, как выразился его помощник, мутным. Отправитель имел крайне странное имя. Никнот Евгеньич Контин. Будто бы кто-то просто насмехался над ним, коверкая его имя. Дело было и правда мутное. Зато почерк красивый и какой-то чересчур размашистый, но общего вида не портил. Некий шутник предлагал ему встречу для обсуждения мутных дел. Встречу предлагал тоже в крайне мутном месте. Странное здание это он знал, но ни разу там не был. Закрыто, видите ли, для посторонних. Адрес отправителя не указали, оттого, будь то согласие или отказ от встречи, уведомить о своём решении он никак не мог. Впрочем, отказывать молодой человек не планировал. Юношеское любопытство, а также слегка задетая гордость таким вот оскорблением его чистого имени не дали ему отказаться. **** Тем же днем Константин Евгеньич в гордом одиночестве явился на назначенную встречу. Местечко было не из приятных. Окраина города, по-странному безлюдная и мрачноватая. Хотя фасад особняка и был богато оформлен замудренными вензелями, во всем чувствовалась какая-то простота, присущая, как правило, прямым людям с заметным отсутствием вкуса в тонкостях архитектуры. Здание в два этажа, именуемое кабаком, было ограждено невысоким кованым заборчиком и парой-тройкой сутулых сосен, понуро свесивших облезлые игольчатые лапы. Как и говорилось ранее, место сиё было закрыто для посторонних. Кто являлся не посторонним, оставалось загадкой. Никто из знакомых Константина Евгеньича там не был, посему мнение об особняке оставалось расплывчатым. Константин уже как с минуту не решался войти чрез ограждение. Непонятные сомнения одолевали его измученное сердце. Он был уверен в своей сохранности, один он или в компании. Но отчего же сейчас его охватил страх? Единственным, кто насильно принуждал его к чему бы то ни было, по сей день оставался князь Херсонский. Несмотря на сущность омеги, обращались с ним все по-особому почтительно. Бояться ему было нечего, но, смотря на мрачный фасад кабака, заходить внутрь совершенно не хотелось. Константин успел передумать. Развернулся крикнуть извозчику об отъезде, однако поменять планы ему не дали. Седой мужичок ростом с него хрипловато-старческим, звенящим голосом окликнул его. — Мы Вас ждали, барин! Ох, как ждали! — причитал старик, со скрипом отворяя местами ржавые ворота. — Ну, чего же Вы? Проходите, проходите! Глаза его потупились, уходя взглядом в сторону от неприятного сморщенного лица, а сам Константин неспешно прошёл вслед за мужиком. Его не отвращала старость. Он повидал множество разных лиц: уродливых и прекрасных — но было в этом лице что-то мерзкое или даже… пугающее. Вся ситуация угнетала. Инициатива и юношеская пылкость иссякли, и даже природное любопытство его положение нисколько не исправило. Деваться было некуда. — Ох, сколько про Вас говорили. Сколько говорили! А Вы, барин, в жизни ещё красивше, чем по рассказам. Старик не умолкал, ведя его по замысловатым коридорам. Изнутри особняк был довольно чист, но местами потрескавшаяся побелка и отклеянные обои выдавали немалый возраст сего сооружения. Свету было немного, а если и был, то тускловатый. Создавалось впечатление, что он бродит по катакомбам. А старик всё продолжал трещать. — Если б Вы только видели, как княже суетился, чтоб устроить Вашу встречу. Если б видели! «Князь!» — промелькнуло в светлой голове вспышкой ярких чувств. И тут же затухло. Мало ли князей этих… Павел Андреич Херсонский ни за что б не показался в свете, уж тем более не с ним. Допустить, чтобы кто-то прознал об их связи, являлось невозможным. — Проходите, барин, проходите, — тараторил мужичок, наконец отворяя пред ним тяжёлую дубовую дверь. — Вас уже ждут. Старик скрылся. Напряжение и беспокойство его скрываться никуда не хотели, но он уже был здесь, стоял в прокуренном кабинете с плотно зашторенными окнами. Из освещения, пожалуй, была только небольшая лампа, размещенная на столе. Там же сидела крупная фигура, разглядеть кою Константин, как ни старался, не смог. Дым разъедал слизистую глаз и носа, посему тот тяжёлый аромат, заполнивший всю комнату, различить он тоже был не в силах. Фигура поднялась с места, неспешно приближаясь к нему. Омега боязливо вжался спиною в дверь, но выбежать из этого странного места Константину Евгеньичу не позволила гордость. — Хорошо, что боишься, Костя, хорошо. Значит, хоть капля здравого ума в твоей безрассудной натуре имеется, — хриплым насмешливым голосом заговорил силуэт. — Ну, что же ты весь сжался? Не признал? Думалось мне, ты будешь рад меня видеть. Омега, чье сердце мгновенно остановилось, вновь взглянул на темную фигуру, возвышающуюся над ним, чтобы следом кинуться ей на шею, пылко расцеловывая лицо наугад. Князь негромко рассмеялся, захватывая его в плен крепких объятий, и наклонился для его же удобства. Небесного цвета глаза мгновенно увлажнились, и вскоре их хозяин, уже рыдая, прижимался к сильному плечу как можно ближе. — Ну, что же Вы, Павел Андреич? Что же Вы хоть не намекнули? — шептал сбивчиво в плотную ткань на груди князя. — Ты же знаешь, Костя, прознай об этом кто ещё, и нам обоим несдобровать. — Но я!.. Я ждал Вас. Вы слышали про англичан? Слышали ведь, правда? Ах, бедные французы! Вы знаете, знаете, что из-за Вас я их брошу! Нет, не так… Не из-за Вас — ради Вас! — Ладно тебе, Костенька, ладно. Ты всегда через край пышешь эмоциями, когда мы только встречаемся. Князь ласково потрепал юношу по голове и попытался отстраниться. — Вы не ответили, Павел Андреич. Не ответили! — с отчаянием выкрикнул омега, лишь сильнее вцепляясь в князя. — Слыхал я и про англичан, и про бедных французов слыхал. Не принимай всё близко к сердцу. — Но как же?.. — Послушай меня, Костя, — перебил князь возбужденного юнца, обхватив того ладонями за плечи. — Я приехал по делу. — Что за дело могло стоить Вашей безопасности? Что могло стоить нашей репутации? Я… я рад, что Вы здесь. Я счастлив этому, я безумно скучал по Вас, Павел Андреич. Но как же так можно? Разве Вы не понимаете, что ставите нас обоих в ужасное положение этой мимолетной встречей? Мужчина вздохнул, кротко улыбнувшись, давая омеге высказаться. — Ну что же Вы улыбаетесь, князь? Вы знаете, знаете: если нас увидят, моей спокойной жизни конец. Один бог видит, чем наша интрижка кончится. Я… Павел Андреич, я люблю Вас всей своей душою. Поймите меня, я не могу есть, я не могу спать из-за мыслей о Вас. Мне претят Ваши балаганы, но без них не видать нам друг друга. Я не могу так, Павел Андреич, не могу. Князь Херсонский мгновение молчал. Искаженное мукой лицо, которое он так тщетно пытался рассмотреть, скрывал густой мрак. Однако глаз, что выражали всё то, что так сложно было описать словами, темнота скрыть не могла. — Теперь ты выслушаешь меня? — мягко вопросил Павел, пригладив золотистую прядь, упавшую на любимое им лицо, и, получив неуверенный кивок в ответ, продолжил. — Времени и на эту встречу у нас, к моему сожалению, не так много. В этой стране я преследуем толпою серьёзных людей. — Павел Андреич!.. — Слушай, Костя, — с нажимом проговорил альфа, — сегодня вечером, к восьми часам, я пошлю к твоему имению карету. Если сядешь в неё, я буду принимать это за согласие. — Согласие?.. — Я мечтаю забрать тебя. От общества, от родины, от семьи. Я всё образую, ты никогда не будешь нуждаться в чем-либо рядом со мной. Прекращу все войны, если ты пожелаешь. Всё, что ни попросишь, всё, Костенька, только согласись. — Павел Андреич… — Прекращай. Каждый раз после долгой разлуки ты, кажется, забываешь, что для тебя я совсем не князь. — Паша… Со двору послышался шум, а далее тревожный звонкий голос старика. Князь сжал ладони на его плечах сильнее, но всё ещё бережно. — Я дам тебе время всё обдумать. Позволь поцеловать тебя на прощание. — Прощание? — дрожащим голосом разве что не проскулил омега. — Нет, Паша, так скоро… Я не отпущу… Князь не слушал. Князь накрыл его рот своим, остановив жалкие трепыхания, и поцеловал. Костя всхлипнул в поцелуй, обняв голову князя руками. Князь отстранился так быстро, будто и вовсе не целовал его, и тут же дверь позади с грохотом отворилась, впуская людей, пришедших по душу князя. — Паша, — еще не понимая, прошептал юноша, жадно вглядываясь в лицо альфы напротив, теперь освещаемое из проёма. — Молодой барин! — с придыханьем воскликнул Савелий, прижимая тонкую кисть омеги к лицу, целуя, будто бы извиняясь невесть за что. Костя не слушал, как Савелий извинялся за то, что допустил его похищение, принуждение, осквернение… Костя оборачивался через плечо, не желая вновь не видеть лица любимого, пока Савелий пытался его увести. Паша смотрел на него с заметной улыбкой, которую редко можно было увидеть на его лице. — je t'attendrai — на чистом французском произнёс князь, что значило «я буду ждать тебя». Костя не успел ответить. Всё закружилось, потонуло в непонятной ему суете. Его уже везли домой. Савелий не смолкал ни на минуту, а он и не слышал этого. Невидящим взглядом смотрел на помощника, пока голова и сердце всё еще были там, в прокуренной темной комнате **** Весь оставшийся день молодой барин провел в глубоких думах и крайне мрачном расположении духа. Савелий, коего изначально убедили, что его невинного барина похитил сущий дьявол, совсем пригорюнился и, если поначалу и пытался не впадать в отчаяние, чтобы не давать закиснуть барину, то после, смотря на убитого горем Константина Евгеньича, сам подался в крайность, намыслив, что с тем случилось непоправимое. А Константин Евгеньич, первое время волнуясь о попавшем в беду любовнике, забыл о самом главном, о той просьбе обдумать безусловно радикальное, сумасбродное предложение. Переживания его никуда не исчезли, а лишь увеличились. Куда же ему ехать с Павлом Андреичем? У него здесь вся жизнь. Маменька с папенькой, живущие в недалёком подмосковном селе, Савелий, его верный друг и помощник во всех делах, имение, любимое им всей душою с самого детства за людей, привязанных к сему месту, и ещё тысячи незнакомых людей, так нуждающихся в его помощи. А французы! Как же без него французы? Без него же здесь всё развалится, пропадёт! А множество знакомых ему из светского общества?.. Все эти прекрасные и по-разному особенные персоны. Как же Ласка, его ещё один преданнейший друг, его любимая гончая? Как Людмила Прокофьевна, престарелая омега, к которой он так часто захаживал на чай? Как младший братишка его, коему через два месяца минёт пятый год? Он и подарок уже приготовил, и запланировал поход в театр в связи с праздником меньшего из их семьи. Забыть всё то, из чего соткана его жизнь? Пусть канет всё в лету? Все близкие ему будут лить горькие слезы, как и он сам. Всё родное ему исчезнет, останется далеко в прошлом. А стоит ли Павел Андреич всего этого?.. Павел Андреич, безусловно, стоит. Только вот тот мимолетный, недолгий роман между ними ничего не обещал. А был ли это роман? Признавшись в своих искренних чувствах, ответа он так и не услышал. Много чего терзало его душу. Много чего гложило его этим днем, оттого с пришествием вечера молодой человек так ничего и не надумал. Ему сталось страшно, ещё более тревожно. Сердце его небеспричинно принадлежало лишь одному человеку, билось лишь для одного человека, но вот так поставить всё на кон ради этого же человека… Константин прекрасно понимал, что готов сиюминутно сорваться вслед за тем куда бы то ни было, и это пугало. Он желал думать расчетливым умом, но никак не выходило. Он представлял себе худшие концовки их запретной связи, но даже это не колебало его решительности. Душа его тянулась к Паше, даже если это всё лишь на краткий миг. Он готов был пожертвовать всем. К восьми часам юноша, покрывшись тёмным плащом, стоял в парадной в полном сборе. Взял немного: вещи первой необходимости, треть своего капитала и небольшой альбом с семейными фотографиями. Предварительно оставив записку, в которой кратко разъяснил, что делать с оставшимся хозяйством, молодой барин незаметной тенью выскользнул из имения прямо к поджидавшей карете. Извозчик по-странному весело улыбнулся и погнал лошадей. Константин Евгеньич не мог сказать, длилась поездка долго или была она краткой, но выдалась она тяжелою, как не была ни одна поездка до этого. Его одолевало чувство неизвестности. Его терзала тоска по близким и вина перед ними же. Руки беспрестанно дрожали. Он сжимал своими тонкими ухоженными пальцами ремень сумки и никак не мог представить, что же с ним будет дальше. А время шло, и в какой-то момент кучер, ещё раз улыбнувшись ему, отворил дверь кареты, предлагая выйти. Не до конца понимая, что происходит, Костя ступил на темную, как и всё вокруг, дорогу. Ямщик, хлестнув лошадей поводьями, помчался прочь. Он не знал, где он. Он не знал, почему так чернó, несмотря на непозднее время суток. Он оглядывался по сторонам, силясь рассмотреть хоть что-либо. А безумный страх и сердце, бившееся птицей в грудной клетке, не давали и вздохнуть спокойно. Омега сделал шаг вперёд, чувствуя под подошвой своих туфель твёрдую землю, затем ещё один, пока не понял, что его всего уже обволокло роднейшим на свете запахом. — Паша… — срывающимся голосом прошептал Костя, отчаянно пытающийся разглядеть хоть что-то в кромешном мраке. — Испугался? — насмешливо произнесли где-то совсем рядом, а следом он ощутил то желанное им тепло. — Разве мог я заставить тебя сомневаться во мне? — Паша, Паша, Пашенька… — взмолился омега, намертво вцепляясь пальцами в чужой камзол. — Не пугай меня так более, прошу. Его по-свойски поцеловали в самый корень волос, говоря этим действием намного больше, чем могли бы сказать слова. — Поедем куда захочешь, любовь моя. Теперь всё будет, только как ты пожелаешь. — Поедем, Паша, — искренне счастливо улыбнулся Костя, наугад расцеловывая родное лицо. — Поедем…