Безумный вихрь холодных снов

***

То, что она собиралась сделать, не подлежало оправданию. Уже завтра доложат Багурону, может, начнут долгие, но тщетные поиски. С факелами прочешут дикую пущу, выставят караул в гавани, допросят моряка да грандфортского погонщика. Станется с них, к самому духу ветра пойдут на поклон, лишь бы отыскать беглянку! Но не найдут! Лангри от души рассмеялась — и испуганно прикрыла рот рукой. Высокие своды дворца бракосочетания подхватили её радость, понесли эхом над пустыми лавками… А из витражных окон пролились на пол последние капли весеннего заката. Кроме неё, во дворце больше не было никого. Все ушли давно; Лангри сослалась на необходимость перепроверить даты бракосочетаний. Какая разница, поверят ли в это? Ещё несколько часов, и О’Дельвайс лишится одной из своих лучших обрядниц. Она спустилась со своей кафедры, прошла по мягкой ковровой дорожке, провела рукой по цветочным гирляндам, обвивавшим лавки. Всё здесь было таким родным и знакомым ей, с самого раннего детства. Ещё юная Лангри, притаившись за колонной, смотрела, как проводит её отец таинство бракосочетания. Улыбки на лицах раскрасневшихся невест, гордость в глазах женихов, россыпи нежных лепестков и блеск обручальных колец! Могло ли быть что-то прекраснее этого ритуала? Когда отец ушёл на покой, повзрослевшая и всему обученная Лангри решительно взяла верховенство над обрядниками в свои руки. Не одну церемонию провела она с тех пор — вот только свою собственную так и не довелось… И вот судьба милостиво даровала ей шанс. — Я знаю, что ты здесь, — легко сказала она, видя, как колеблется огонь в напольных чашах. — Не прячься! Из тени раздалось приглушённое хмыканье, а потом Глум ступил на свет. Да, это он: в пламенных бликах его лицо выглядело необыкновенно мягким и светлым. И глаза-черешни, тёмные и глубокие, как ночь перед рассветом!.. За спиной Глума виднелся нагруженный под завязку рюкзак, какой обычно носили наёмники. — Я готов, Лангри, — его голос казался напряжённым и охрипшим. Волновался? Возможно. Начинать всё заново вдали от Огрия, от налаженной сети контактов, от дома — каким бы он ни был для прожжённого вора! Лангри подошла к нему, ласково провела рукой по скованным тревогой плечам. — Я тоже, — сказала она. Кажется, Глум слегка расслабился. Во всяком случае, его взор уже не резал сотней кинжалов… — Где твои вещи? — Там, — Лангри махнула рукой в сторону ступеней. А потом улыбнулась: — Проводишь меня?  — Для тебя, — он ухмыльнулся, поняв её замысел, — всё, что угодно. Узкая ладонь Глума казалась почти девичьей. Вестимо, для воровского дела подходили руки с тонкими изящными пальцами! А ещё от этой ладони веяло таким теплом, что Лангри испугалась. Может ли быть настолько пылким беспринципный мошенник? Сколько зла сделал Глум за свою жизнь всем, кого она знала! А всё-таки вот он, торжественно ведёт её к алтарю — и так нежен и учтив с ней, как никто раньше не был… Они взошли по ступеням, и Лангри вытащила из-под лавочки за кафедрой заплечный мешок. Скарба у неё было немного: пара смен одежды и белья, полотенце, умывальные принадлежности да еда на несколько дней — вот и вся поклажа. Обрядница огляделась по сторонам, прикидывая в уме, не упустила ли чего? Её взгляд скользнул по актовой книге… и в голове в тот же миг зародилась идея. — Глум, — сбившись на шёпот, позвала она. Возлюбленный оторвался от созерцания вывески из двух соединённых колец над магазином (будто эта жестянка могла что-то стоить!), внимательно посмотрел на неё. — Хочешь сделать последнюю шалость на этом материке? — заговорщицки прошептала Лангри. — А есть в ней выгода? — заинтересовался Глум. Лангри со смехом пихнула его в плечо: — Если для кого и есть, то для меня! Но, быть может, со временем и ты углядишь в ней интерес… Очинённое гусиное перо обмакнулось в чернила и привычно заскрипело по старой бумаге. Легко нажимая на перо, обрядница вывела почерком с еле заметным наклоном влево: «Лангри из О’Дельвайса и Глум с Кургана Плача». Напротив имён она поставила дату и свою подпись, а Глум вывел рядом свою — едва понятными каракулями. В строке «Обрядник» красовалась точно такая же завитушка, как и у невесты, разве что с названием должности — «старшая обрядница Лангри». — В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас, — произнёс Глум, пока она выводила последние элементы. Лангри подняла голову и вопросительно взглянула на него. — Никому и никогда не говорил я этих слов. — Никогда не говори «никогда», — едва заметно улыбнулась обрядница. Глум вновь посуровел, глядя на подсыхающие чернильные строчки. — Помни, Лангри: я всегда был вором и мошенником, им и останусь. Там, куда мы отправимся, я не стану вести себя иначе. Я продолжу зарабатывать своим ремеслом. И если ты против этого, ещё не поздно передумать! — Не смей во мне сомневаться, — Лангри решительно захлопнула книгу и встала рядом с ним — маленькая и хрупкая даже по сравнению с тонкокостным Глумом. — В горе и в радости — ты сам сказал эти слова. — Значит, на Острова? — На Острова! Лангри и не подозревала, что эти руки могут быть такими сильными! Не склонный обычно к эмоциям, Глум неожиданно подхватил её и закружил в воздухе, баламутя тихую реальность тысяч мерцающих пылинок. — Прости, что до сих пор не преподнёс тебе свадебный дар, — Глум поставил обрядницу на пол, обезоруживающе улыбнулся. — Возможно, он не такой, как ты хотела, но я обещаю найти получше… как-нибудь потом! На безымянный палец Лангри холодком скользнуло кольцо. Она подняла руку, пытаясь рассмотреть его получше… В свете факела вспыхнул многогранным пожаром крупный алмаз, и в тон ему отозвалось чистое золото. — У кого ты его украл? — засмеялась бывшая обрядница. — Думаю, это не столь важно, — Глум совсем не удивился, когда Лангри бросилась к нему на шею. Разве будет она скучать по пустошам Огрия и гавани, пахнущей солью и кровью? Может, и будет сниться ей притихший О’Дельвайс в матовой туманной дымке. Может, отзовётся когда-нибудь шум прибоя торжественным звоном свадебных колокольчиков… Но всё это останется в прошлом, а впереди её — нет, теперь уже их обоих! — ждёт прекрасное в своей тернистости будущее. И наступает такой долгожданный, их первый — медовый — месяц!.. Встречать утро у мягких волн, из которых поднимается огненный шар Мирроу в золотисто-розовом ореоле, плескаться в тёплых водах Лазурной лагуны с золотыми рыбками и путешествовать по Белому рифу… Лангри мечтательно улыбнулась: нет, не один медовый месяц у них будет — вся дальнейшая жизнь будет такой! Может, через месяц они осядут на островке поспокойнее, Глум продолжит заниматься своим тёмным делом, а Лангри заведёт хозяйство да сядет за прялку. Но стремительно бегущее время не отнимет у них той любви, что зародилась некогда в сердце!.. Она обошла дворец в последний раз, гася пламя чаш и факелов, прикасаясь к мраморным колоннам — столпам её второго дома. Заперла накрепко старинные двери, спрятав ключ в месте, которое известно было лишь обрядникам. У ворот столицы уже ждала неприметная повозка, груженная каким-то барахлом; Глум наотрез отказался говорить, у кого он её «одолжил». Старый сонный тувр устало пряднул ушами, а потом повез Лангри прочь от дома. Навсегда стирался её старый путь, прокладывался новый…

***

— Лангри? Лангри, да что с тобой? Обрядница моргнула. Слова коллеги по цеху впились в её сознание, а картина чудесного будущего расплылась кругами на воде. Что произошло? Весь мир за одну секунду закрутился в тонкую пружинящую спираль, сжался в одну точку — а потом ударил… — Аккуратнее, — проворчал тот, в чьи глаза она готова была смотреть вечность, — всю воду прольёшь! — Прости, — она подняла кувшин, наклоняя его так, чтобы Глум смог утолить жажду. Привязанный к позорному столбу мошенник сделал несколько жадных глотков. По его бледному подбородку крупными каплями тёк грязный пот вперемешку с водой. Лангри держала кувшин до последнего, пока Глум не замотал головой: мол, хватит. Его удивлённый взгляд с минуту блуждал по подолу белого платья обрядницы, а потом вновь скрестился с ясным взором Лангри. Она отвернулась, стыдясь картины, развернувшейся в её голове за считанные мгновения. Что же ей напомнил цвет его глаз? Ах да, заморскую ягоду черешню, которую так хвалит Вольдемар. И почему этот преступник так по-детски наивно смотрит на неё, словно видит не впервые? Будто знаком с ней всю жизнь… — А ты ничего такая, — поверить только, даже в своём положении зубоскалит! Обрядница передала кувшин товарке — только чтобы легонько хлопнуть его по губам. — Меня зовут Лангри, — процедила она и отошла от Глума. Вор с глазами цвета черешни больше ничего не сказал ей, а она и не стала бы слушать. Но по дороге домой Лангри бережно прижимала кувшин с водой к себе — как святыню.