Безумный вихрь холодных снов

Капитан у нас с утра нелюдим и молчалив, И команда нелюдима и молчит. Что-то мечется по небу - То ли пепел, то ли дым, То ли молния далекая блестит... Башня Rowan - Рагнарёк

«Капитан у нас с утра нелюдим и молчалив», шепчется команда, глядя в широкую спину Берда. Тот не обращает внимания на глумливые шепотки, только сильнее сжимает кулаки. Трепет снастей на ветру занимает его куда больше, чем матросские сплетни. Да туман ползёт с моря белёсыми клубками – неуютный, мерзкий, как прокисшее молоко в крынке. Стискивает горло дымной ладонью, давит крик. Берд не просыхает уже третий день. Хлещет грог с утра до ночи, иногда надираясь до беспамятства: несколько раз просыпался в своей каюте, не понимая, как попал сюда. Старый боцман при вопросе лишь отводит взгляд, набивая трубку. Говорит: негоже тебе, сынок, в пьянство впадать, не по-капитански это. Берд стыдливо краснеет: боцман помнит его совсем юным юнгой, сам учил его вязать морские узлы. А он его доверие – вот так топчет каблуками грязных сапожищ. За такое впору и на рею… Капитанша «Чёрного Гаара» давеча поднималась на его судно – плотно сбитая, скрученная из жил, черноволосая, так не похожая на неё. Пыхтела заморским табаком, мрачно глядя из-под чёлки, обкорнанной наспех ножом. Спрашивала: ничего больше не слышно о ней? Берд – как сейчас помнит – лишь покачал головой. На прощанье она только хлопнула его по спине: «Не раскисай, старина. Эгос даст, она вернётся». Разве слышит её слова давно уснувший человеческий бог? Берд скрипит зубами, отдавая приказы команде, лично курирует починку парусов, настраивает приборы. Он бы ринулся сам искать её, но куда – в едкий туман, в апогей безумия, на старенькой шхуне? Была бы у него «Солго», да не одолжит корабль жадный торгаш… Весь день он проводит на палубе, под палящим солнцем Виригии, постоянно занимая себя чем-то, чтобы не думать о произошедшем. И только за полночь, вытирая замызганным кулаком пот со лба, уходит к себе в каюту – не лучше и не хуже матросской, и десятка шагов в ширину не измерить. Опускается на продавленную койку, не в силах поднять взгляд – начинают душить треклятые слёзы. На гвозде, вбитом в стену, висит её подвенечное платье. «Ай, красавица!», цокала языком в тот день Надилари, приторачивая к подолу золотую тесьму. Кружевное платье, привезённое из дальних стран, так непривычно смотрелось на ней, носившей до того дня разве что тельняшку да доспехи. Она кружилась перед зеркалом в изящных башмачках, украшенных жемчугом, придирчиво смотрела на белые лилии, вплетённые в причёску. На шее горел множеством граней кулон с крупным сапфиром и россыпью бриллиантов – наследство покойной матери невесты. «Давно я не была такой красивой», признавалась тогда, крепко сжимая в руках свадебный букет. «Разве что в детстве, когда ездили на ярмарку с родителями. Мне волосы в два хвостика убирали и бантиками скрепляли, можешь представить?» «Только бантиков тебе и не хватает!» - раскатисто смеялся Берд. «Ты у меня всегда самая красивая, хоть в рыболовную сеть завернись!» Само Мирроу улыбалось им на устах прекрасной обрядницы Лангри. Когда их чернильные имена застыли в актовой книге, Берд, не в силах больше ждать, откинул вуаль с её лица, но не увидел ни тревоги, ни волнения – только спокойную радость. «Ты моя жена!» - хотелось кричать миру. Пусть знают все – от скалистого края вулканов до раскидистых выжженных степей. Пусть последний эльдив повторяет это, глядя в сторону столицы людей! Текли рекой вино и эль в трактире за здравие молодых, потоком лились поздравления, но кто знал, что вскоре их заменят обречённые взгляды и шёпот «Держись»? Потому что в первый день их медового месяца ей приходит распоряжение от воеводы. «Я скоро вернусь», убеждает она, не глядя ему в глаза. «Если кто и может спасти Орлуфию, это я». Берд не сразу понимает, что стоит на коленях, держа в руках подол с золотой тесьмой. Чёрные-черные от сажи, как туман над Фей-Го, слёзы, капают на кружево. Хмурая, закованная в капитанский мундир, в светло-синем плаще защитников Огрия, она закрыла за собой дверь, она ушла – а Берд остался здесь, с памятью о том, как всё было. С мечтами о том, как всё могло бы быть. Берду страшно закрывать глаза: ведь он знает, что увидит во сне. Её улыбку, когда в первый раз она позволила поцеловать себя в грушевых садах Кингалы. Её мрачную уверенность в успехе экспедиции… «Аль-Яву», уходящую за горизонт. Он не помнит, как вытягивается на жёстком матрасе, даже не сняв сапоги. Только думает вскользь: быть может, всё это окажется кошмарным сном, придуманной небылью? Стоит закрыть и открыть глаза, и она заворочается рядом, будто никуда и не уплывала. А завтра закачается на волнах другой корабль, увозя их в такое долгожданное путешествие за тридевять земель, где не будет ни полубогов Хаоса, ни приказов воеводы, ни буйного хмеля, ни слёз… Только металл обручального кольца холодит кожу, когда Берд, наконец, закрывает глаза. Да строчка из судового журнала «Аль-Явы» набатом звучит в голове… «Сегодня я осталась почти одна… Я не вижу смысла… смысла жить… я ухожу за своими матросами…»