Меланхолия

      Хирото шагал по пустому коридору второго этажа огромной танцевальной студии. Его шаги тонули в мягкой тишине, отдаваясь едва слышным эхом в стенах. Воздух здесь пах чистотой, смесью свежего лака, полированной древесины и слабого аромата тел, что недавно двигались в ритме музыки. Это здание казалось отдельным миром, сотканным из звуков, света и дыхания, здесь проходили тренировки и репетиции класса «Е». Современная студия с бесконечными залами для разных стилей, зеркальными стенами, матовыми полами и звукоизоляцией, поглощающей всё, кроме ритма.       Сегодня в школе не было Акане. Она заранее предупредила учителей и одноклассников: подготовка к танцевальному номеру, личные дела. День выпадал из расписания. И потому Хирото ловил себя на странной радости: сегодня он увидит Миямуру. Они будут вдвоём. Несколько часов. Только он и… его возлюбленная? Вопрос, который он боялся задать даже себе.       С тех пор, как они с Мито провели тот выходной на концерте, разговоров между ними почти не было. Она всё время занята. Ведь Нагиширо не просто участница клуба, а лидер танцоров, солистка номера класса «А» и, ко всему прочему, отличница, которая готовится к экзаменам с маниакальной усердностью. Иногда Хирото даже удивлялся: когда она вообще спит?       Он сам никогда не мог так переживать из-за учёбы. Зачем? В конце концов, Маехара давно свыкся с ярлыком ученика из класса отбросов. За звание «примерного» ему бороться не нужно. Не нужен и статус спортсмена. Футбольное поле, вечные тренировки, форма, пахнущая потом и травой, всё это осталось где-то в прошлом. А у него вечная рутина: уроки, дом, серое существование между ними. И вот, наконец, появилось хоть что-то живое — танцы. Да ещё с девушкой, которая заставляет сердце биться чаще.       Хирото, как и Юма, всегда отличался бурной фантазией в плане покушений на жизнь их учителя. Но в последнее время вдохновение будто испарилось. Юма советовал отдохнуть, и, пожалуй, был прав. Маехара вспоминал, как когда-то они с Окудой ухитрились сделать из пневматических пуль парфюм «Miss Dior». Пустой флакон он стянул у старшей сестры, а настоящий, ещё не распечатанный, притащила Акане. Смешав всё это, они создали «адскую смесь» с утончённым ароматом французской классики, чтобы сбить Коро-сенсея с толку. Конечно, убить его так было невозможно. Но Юма всё же смог ранить один из пальцев — пусть и не отрезать до конца.       Раньше такие безумные идеи рождались у Хирото чуть ли не каждый день, но теперь вдохновение ушло. В отличие от Исогаи, который, словно та же Нагиширо, разрывался между делами, обязанностями и новыми планами. Чтобы не выгореть окончательно, Маехара решил взять паузу и заняться чем-то другим. Чем-то, что позволит хоть немного дышать. Хотя, конечно, если кто-то из одноклассников вдруг придумает новый способ пришить Коро, он и тогда не останется в стороне.       Акане велела прийти к половине четвёртого. Но Хирото, как обычно, ослушался.       Сейчас было всего три часа дня. Целый час между последним уроком и началом репетиции. Делать нечего — и он пришёл заранее, за тридцать минут до назначенного времени.       Он точно знал, куда идти. Привычный маршрут, знакомая лестница, коридор, раздевалка. И там, у стены, на крючке, висела небольшая спортивная сумка — женская, аккуратная, с брелоком в виде танцующей фигурки. Рядом приоткрытая дверь, за которой слышалась музыка.       Мощные басы перекатывались по полу, будто волны. Значит, она уже здесь. Маехара не стал переодеваться сразу. Он подошёл к двери, чтобы хоть краем глаза увидеть, что происходит внутри.       Зал утопал в полумраке: свет был выключен, окна скрыты белыми кассетными жалюзи. Единственным источником света служили две напольные лампы, излучающие мягкое фиолетовое свечение. Оно ложилось на стены, зеркала и пол, превращая комнату в пространство между сном и явью.       В двадцати метрах от него, у дальней стены, танцевала Акане. В чёрном кроп-топе с длинными рукавами, коротких шортах, наколенниках и… босиком. Для кого-то это могло бы показаться странным, но не для Хирото. В классе «Е» подобные вещи не вызывали ни смущения, ни удивления. Уж кто-кто, а они привыкли к куда более эксцентричным поступкам Елавич. Да и насколько он знает, танцевать в паркетном зале с босыми ногами — не редкость для танцоров.       Движения Миямуры были красивыми, плавными, текучими, будто тело её растворялось в музыке. Ни грамма пошлости — только изящество и ритм. Акане танцевала не для публики, а для себя и ради того чувства свободы, которое возникает, когда всё вокруг исчезает и остаются только дыхание и звук.       Хирото замер у двери, глядя через тонкую щель. Чувствуя себя неловко, почти как подглядывающий чужак, но не в силах отвести взгляд. Он ждал, пока закончится песня и тогда войдет, поздоровается, сделает вид, будто ничего не видел.       Но пока… пусть ещё немного побудет свидетелем этого танца, в котором, возможно, спрятан весь её мир.       Музыка оборвалась на последнем аккорде, словно кто-то перерезал нить, удерживавшую дыхание. В зале повисла тишина, наполненная отголосками ритма. Девушка стояла, опустив руки — дыхание сбивалось, кожа поблёскивала от тонкой росы пота, а в фиолетовом свете ламп её фигура казалась будто сотканной из бархата и лунного света.       Она медленно приоткрыла глаза и длинные ресницы дрогнули, а тень от них скользнула по скулам. Взгляд, всегда спокойный и немного отстранённый, ожил. И тут же замер, когда в зеркале напротив мелькнуло отражение. Не её, а чужое. Акане вздрогнула, лёгкое «ах» сорвалось с её губ.       — Маэхара-кун…? — голос её прозвучал мягко, как колокольчик, — ты пришёл… рановато.       Она слегка склонила голову, откидывая с лица прядь длинных, прямых волос, они блеснули под фиолетовыми лучами, словно струи черного шелка. Бледная кожа, доставшаяся ей от отца, отливала словно жемчуг, и казалось, будто свет прячется в ней, не решаясь уйти.       Хирото стоял в дверном проёме, будто вросший в пол, не зная, что сказать. Его взгляд бегал между полутенью, лампами, отражением в зеркале и самой Акане. Девушкой, из-за которой он уже давно перестал различать, где заканчивается дружба и начинается нечто, что его ранит каждый божий день, с тех пор, как она начала встречаться с Юмой.       Она выглядела иначе. Без школьной формы и привычной маски сдержанности. В этой мире фиолетового света, Миямура напоминала силуэт уставшего призрака, хрупкого.       — Я… — он запнулся, чувствуя, как горло перехватывает неловкость, – просто… решил прийти пораньше. Хотел помочь с подготовкой…       Акане чуть улыбнулась, но улыбка получилась какая-то усталая.       — Ты неисправим, — тихо произнесла она и, сделав шаг к стене, схватила полотенце с лавки, — я ведь просила к половине четвёртого.       Она вытерла лоб и шею, движения были медленные, почти ленивые, как у кошки, которая только что проснулась после долгого сна. Её босые ступни мягко касались пола, а на запястьях виднелись тонкие серебристые браслеты. Они блестели приглушённо, будто следы лунного света.       — Прости, — выдохнул он наконец, — просто… не хотел, чтобы ты была здесь одна.       Акане обернулась. На мгновение её взгляд смягчился, и в глубине аметистовых глаз что-то дрогнуло — как будто за стеклом замерцал свет свечи.       — Одна? — повторила она тихо, — я так привыкла к этому, что перестала замечать.       Она сжала в руках полотенце, словно цепляясь за него, как за границу между прошлым и настоящим. Потом выдохнула, коротко кивнула и снова слабо улыбнулась.       — Ладно. Раз ты уже здесь… тогда разомнёмся вместе.       Она подошла к проигрывателю и включила другую композицию — лёгкую, с мерцающим ритмом. И Хирото понял, что сердце у него бьётся не в такт музыке, а в такт её шагам.

***

      Акане нажала кнопку на плеере. Зал наполнился мощным басом — плотным, будто стук сердца изнутри груди. Первые аккорды «(Re)play» подхватили воздух, и стены, пол зала вокруг будто вздрогнули. Музыка была как электрический ток: пробегала по телу, разжигала кровь, заставляла мышцы вспоминать, как двигаться.       Акане обернулась к Хирото, глаза её чуть прищурились — в них мелькнуло то самое живое пламя, которое он так редко видел после того, как она перевелась.       — Ну что, Маехара-кун… солист должен задавать ритм, — голос её звучал спокойно, но в нём сквозил вызов, — покажи, как ты танцуешь.       Хирото усмехнулся, сделал шаг вперёд — и зал будто перестал существовать. Он встал в центр, где под лампами фиолетовый свет превращался в синеву, и оттуда отбрасывал чёткую, резкую тень. Тело напряглось, спина выпрямилась, руки опустились вдоль бедер. Всё замерло. И вдруг, движение.       Рывок, поворот, падение в нижний уровень. Плечо скользит по полу, локоть вычерчивает дугу, ноги отрываются.       Он замирает на одном локте, дыхание сбивается, мышцы дрожат, но взгляд твёрдый — в точку, чуть выше её линии глаз. И снова рывок, ролл, выход. Акане стоит напротив, не вмешивается. Сначала просто смотрит. В этом взгляде весь внутренний шторм, который она прячет за покоем. Музыка набирает темп, и она плавно подключается: шаг вперёд, лёгкий слайд, волна через корпус, акцент бёдрами, шаг назад. Движения противоположны — где его рваные и угловатые, её — текучие и гладкие. Но именно в этом контрасте рождается сцена диалога без слов.       — Не ломай себе плечо, твою ж мать! — бросает она через музыку, в полутоне, — у тебя ось сбивается!       — Знаю! — отвечает он, не останавливаясь, — просто не хочу терять темп!       — Не нужно спешить. Ты же центр, Маехара-кун. Пусть подтанец подстраивается под тебя, не ты под него.       Он ловит её взгляд в зеркале. В нём нет ни капли раздражения, лишь уверенность, легкая строгость и улыбка. Та самая, из-за которой он когда-то в неё влюбился....       Музыка переходит в припев. И тут они сходятся. Она двигается рядом с ним, плечо к плечу, шаг в шаг, синхронные до последней доли секунды. Её волосы, длинные, фиолетовые, развиваются в воздухе, задевая его щеку; он чувствует их запах: лёгкий, фруктовый. В этот момент всё исчезает: школа, Коро, покушения, экзамены. Есть только ритм. И она.       — Ещё раз, — тихо говорит Акане, когда трек замирает.       — Да ты издеваешься… — Хирото усмехается, опускаясь на колено.       — Нет, — она улыбается, — просто я хочу, чтобы ты почувствовал музыку, а не считал её. Это не математика , а искусство, — она подходит ближе, ставит ладонь ему на грудь, — здесь, — шепчет девушка, — не в голове, не в ногах, а в сердце, — она вновь мягко улыбается, — повтори теперь.       Он вдыхает и поднимается. Когда начинается новый бит, Маехара танцует иначе, не механически. Каждый его поворот будто отзывается эхом в стенах зала. Она танцует рядом, иногда отходит. Когда песня заканчивается, тишина снова обрушивается на зал. Они стоят, тяжело дыша, между двумя лампами. Хирото, согнувшись пополам и опираясь руками на колени, замечает, что на щеках Акане проступил румянец.       — Вот теперь… — она медленно опускает руки, — это была хореография '(re)play'.       — Тогда, может… завтра ещё раз? — Он смеётся тихо, почти шепотом, ведь сейчас Хирото больше всего хотел отдышаться и немного передохнуть.       — Завтра, — отвечает она, — и послезавтра. Пока ты не начнёшь танцевать так, будто живёшь этой песней.       Акане выпрямляется. На лбу у неё блестит тонкая капля пота, она скользит по виску и теряется в челке. Девушка поправляет её, проводит рукой по шее, будто возвращая себе равновесие.       Фиолетовый свет ламп делает её кожу ещё светлее, почти прозрачной. На ней лёгкая усталость, но в глазах не пустота, а мягкий блеск. Хирото стоит рядом, всё ещё тяжело дыша. Его грудь вздымается под чёрной футболкой, плечи дрожат от напряжения, волосы взмокли и прилипли к лбу. Он переводит дыхание, и, пока Акане отходит к зеркалу, замечает, что руки у него слегка дрожат. Не от усталости, а от чего-то другого. В зеркале отражаются лишь они вдвоём. Он и она. Между ними полтора метра пространства, но ощущалось как пропасть.       Акане опирается ладонями о холодное стекло, чуть склоняет голову. В отражении её внимательный взгляд. Она смотрит на себя, но говорит ему, — ты стал лучше двигаться. Брейк больше не выглядит таким рваным и изоляция плеч стала лучше.       — Это потому что рядом ты, — отвечает он не думая. Она довольно хмыкает.       — Лесть не сделает тебя звездой конкурса, Маехара-кун, — он усмехается в ответ, но в его взгляде нет иронии.       — Я не льщу. Просто… когда ты рядом, у меня выходит лучше. Не знаю почему.       Она молчит. И только звук вентилятора нарушает паузу, тонкий свист воздуха. Потом Акане садится на пол. Прямо там, где только что танцевала. Поджимает ноги, вытягивает руки назад, отпираясь на ладони. Её волосы рассыпаются по плечам, мягко блестят в свете.       — Устал? — спрашивает она.       — Есть чуть-чуть, — Хирото подходит ближе, опускается рядом, так же, на пол, — но, если честно, это приятная усталость. Та, после которой не хочешь спать, а просто сидеть вот так.       Акане слегка поворачивает голову. На губах её крошечная улыбка.       — Ты странный. Большинство наоборот после тренировки мечтает лечь и не вставать.       — А я не большинство, — пожимает он плечами, — и потом, когда сидишь рядом с тобой, даже молчать интересно.       Он произносит это почти невзначай, но в воздухе, да и в помещении от этих слов становится теснее. Пауза снова растягивается. Музыка не играет, только слышно, как за стеной кто-то закрывает шкафчики, хлопает дверью, а потом всё снова затихает и они остаются одни.       Акане тянет руку к бутылке воды, делает глоток, потом ещё. На шее её двигается тонкая жилка. Хирото ловит себя на том, что не может отвести взгляд. Она замечает это и чуть опускает глаза.       — Ты опять смотришь, — она говорит тихо.       — Не могу не смотреть, — честно отвечает он, — ты… красивая, когда танцуешь. И после тоже.       Она чуть морщит нос, словно хочет сказать «не говори так», но не говорит. Вместо этого откидывается сильнее, вытягивает ноги и глядит в потолок.       — Красота быстро проходит, — тихо говорит она, — особенно когда её слишком часто замечают.       — Неправда, — Хирото качает головой, — она не проходит, если не пытаться её изображать. У тебя она настоящая.       — Ты слишком добрый, Маэхара.       — А ты слишком суровая к себе.       Она закрывает глаза, будто на секунду хочет спрятаться от этих слов. Потом говорит:       — Может быть. Но это помогает мне не терять равновесие.       Он долго молчит. Слушает, как где-то капает вода. Свет от лампы переливается по полу, обрисовывая контуры их фигур. Ему хочется сказать что-то ещё — что-то важное, но слова застревают.       — Акане… — тихо зовёт он.       — М-м-м?       — Когда ты танцуешь… ты вроде бы другая. Как будто не та, что в классе. Не холодная, не закрытая. А более живая, или правильнее будет сказать, оживленная что-ли...       — Ну так... танец — это единственное место, где мне можно быть собой, — отвечает она, — там никто ничего не требует. Ни улыбки, ни правильных слов. Только движение.       Он смотрит на неё долго, пытаясь понять, что именно она сейчас скрыла за этими словами, но спрашивать не решается. И тогда просто тянет руку и касается кончиками пальцев её локтя.       — Тогда… — говорит он едва слышно, — можно сегодня ты побудешь собой здесь?       Акане открывает глаза. Смотрит прямо на него. Молчит, а потом кивает, — Хорошо. Только ты никому.       — Обещаю.       Она снова улыбается. Уже чуть шире, теплее. Снаружи медленно темнеет, фиолетовый свет ламп становится глубже, почти бархатным. Они сидят молча. Он — с лёгкой улыбкой, чувствуя, как под кожей всё ещё вибрируют отголоски музыки. Она — с полуопущенными веками, отдыхая.       В зале стало совсем тихо. Только лёгкое потрескивание ламп и ровное дыхание. Акане сидела всё в той же позе, с опущенными плечами. Она ощущала, как воздух вокруг стал плотнее, теплее. Как будто каждый вдох Хирото прикасался к ней не телом, а чем-то неосязаемым. И вдруг внутри, где раньше было тихо, холодно и ровно, что-то слабо кольнуло. Как если бы под толстым слоем льда на секунду пробилось слабое, но живое биение.       Акане с трудом сглотнула, опустила взгляд, будто испугавшись самой себя. Что это? Неловкость? Тревога? Или… нет, невозможно. Она любит Юму. Исогаи — тот, кто всегда рядом, кто подставляет плечо, выслушивает, спасает, когда она не может справиться сама. Он — её надёжное и стабильное, крепкое плечо. Маэхара — это другое. Он — огонь, живой и заставляет чувствовать слишком много страшно. А чувствовать что-либо было страшно для неё в данный жизненный этап. Акане тихо выдохнула, пытаясь сбросить с себя нарастающее напряжение. Хирото в это время всё ещё сидел рядом, не отводя взгляда. Он не касался её, но его присутствие ощущалось на кончиках её пальцев. Акане почувствовала, как в груди стало тесно, будто сердце не знало, с какой скоростью теперь должно биться.       — Ты странно на меня смотришь, — наконец произносит она, стараясь говорить легко.       — Просто… — он запинается, улыбаясь чуть виновато, — я рад, что ты снова улыбаешься, — его глаза смотрят на неё с обожанием, которое она не видит. Улыбка сходит с лица Миямуры.       — Снова?       — Да. Ты… давно не выглядела так, будто искренне счастлива…       Она поворачивает голову и смотрит в зеркало на себя, отражённую дважды: настоящую и ту, что в стекле. Снаружи — ровное лицо, спокойные глаза, а внутри — страшный хаос.       «Я же с Юмой», — напоминает она себе, — «я же его люблю. Люблю ведь?»       В памяти всплывают сцены: тёплая рука Исогаи на её плече; его спокойный голос; его взгляд, полный беспокойной нежности. Он всегда рядом, всегда спасает. А она… она ведь должна быть благодарна, правда? Только почему рядом с Хирото дышится иначе? Будто не спасают, а отпускают.       Акане не понимает, что именно происходит. Она чувствует себя виноватой, как будто изменяет не поступком, а самим ощущением, что позволяет себе думать о таком. И всё же не может отвести взгляда от Маэхары в зеркале. Тот встаёт и протягивает ей руку.       — Пошли, — Хирото говорит тихо, задорно улыбаясь, — уже поздно.       Она смотрит на его ладонь. Тёплую, крепкую, дрожащую. На секунду колеблется, но потом всё же кладёт свою. И когда их пальцы соприкасаются, это ощущение возвращается. Слабый толчок где-то под рёбрами, маленький, но реальный и очень живой.       Они выходят из зала. Коридор длинный, лампы редкие, свет тёплый и мерцающий. Хирото идёт рядом, чуть впереди, а Акане молчит. Она слышит только собственные шаги и стук сердца, будто песня, под которую они тренируются ещё не закончилась и просто сменила ритм на шаги. Внезапно, он останавливается у окна. Снаружи уже вечер, серо-лиловое небо и розовое солнце, которое укатывается за горизонт.       — Ты часто задерживаешься здесь после тренировок? — спрашивает он, не глядя на неё.       — Иногда, — отвечает она, — когда не хочется домой, — он оборачивается, слегка вскидывая бровь.       — Там что, хуже, чем здесь?       — Нет… просто там тише. А тишина бывает иногда хуже всего остального.       Он ничего не отвечает. Просто смотрит и этот взгляд не как у Юмы. Акане смотрит на него, в его искреннюю глубину карих глаз, после чего опускает взгляд, чувствуя, как по её телу проходит волна. Та, которая прошлась по ней в тот момент, когда она и Хирото поцеловались в саду в Киото и живую дрожь внутри. Ту, что делает её дыхание сбивчивым, а не ровным. Она не знает, что это значит и почему именно сейчас. Миямура слишком устала морально и физически. Но одно знает точно — внутри что-то перевернулось вновь, как песочные часы.       Дверь квартиры щёлкает за спиной, и сразу тишина. Такая густая, что даже звук шагов тонет в ней. Акане снимает кроссовки у входа, но не включает свет. В прихожей темно, только редкие блики из окна напротив расползаются по полу узкими серебристыми лентами. Воздух пахнет прохладой и сладковатым ароматом её же духов, давно осевших на стенах. Она проходит вглубь квартира и комната встречает её такой же отвратительной пустотой. Просторно, аккуратно, без следов жизни, словно всё здесь выставлено для витрины. На письменном столе стопка учебников, рядом неаккуратно сложенный конспект. В углу стоит синтезатор, накрытый чехлом. К нему она не прикасалась к нему уже неделю. Акане не зажигает лампу и проходит мимо зеркала, не глядя в отражение. Садится на кровать, затем медленно ложится на бок, поджав ноги. Нащупывает в кармане наушники, вставляет в уши. Тихий стук пальцев по сенсорному экрану и первые ноты «the way I see things» разрезают тишину, будто кто-то открыл окно в другой мир. Голос звучит приглушённо, но близко, прямо у виска. Монотонный, уставший, словно изнутри головы.       Музыка не помогает. Она не успокаивает, но и не отвлекает её. Лишь равномерно заполняет пустоту, как вода, растекающаяся где-то внутри тела.       Акане смотрит в одну точку, на складку на покрывале. Мозг гудит от усталости. Перед глазами медленно всплывают образы дня: студия, зеркала, фиолетовый свет, движения. Хирото, который сидит слишком близко и её собственная отстраненная улыбка       Она закрывает глаза. И откуда-то изнутри поднимается тяжесть. Не резкая, а вязкая, как будто внутри что-то слишком долго молчало и теперь просыпается. Плечи медленно подрагивают, дыхание сбивается. Сначала просто вздох, потом второй, чуть дрожащий, а потом… слёзы. Они не обжигают кожу, просто текут, почти беззвучно, по вискам, в волосы и, в конце концов, на подушку.       Музыка не умолкает, только добавляет ритм. Акане не двигается. Только глаза девушки открываются время от времени и в полумраке всё двоится и расплывается. Кажется, будто комнат вместе с ней то сжимается, то расширяется в её глазах.       Она не знает, от чего плачет. От усталости? от вечной необходимости быть правильной, собранной, лучшей? От ответственности, которая придавливает плечи даже тогда, когда никто ничего не требует? От того, что все думают, будто она справляется?...       «Я просто хочу… не быть сильной», — проскальзывает мысль.       Грудь поднимается резко, воздух входит судорожно, и вдруг тело больше не слушается. Руки сжимаются в кулаки, дыхание сбивается в короткие рывки, будто где-то внутри сломался ритм. Она поворачивается лицом к стене, прячет лицо в подушке. И тогда срывается.       Руки дрожат, спина выгибается, пальцы цепляются за простыню. Она не может остановиться. Всё, что копилось неделями, выходит наружу: усталость, одиночество, притворная стойкость.       Песня заканчивается, но она не замечает. Следующая композиция включается автоматически. Тот же голос, тот же темп. Постепенно дыхание замедляется. Слёзы всё ещё текут, а в ушах звенит.       Комната возвращает себе неподвижность в её глазах. Акане тоже лежит неподвижно, чувствуя, как сердце бьётся глухо, будто через слой ваты. Где-то за окном мигают огоньки уличных фонарей. И в этом катарсисе её настигло странное ощущение: будто внутри что-то всё же сдвинулось. Но не успокоилось и не исчезло. Словно сломанная шестерёнка тихо провернулась на один зубец.       Это не облегчение. Скорее маленькая, едва ощутимая трещина в толстом защитном панцире, через которую может просочиться что-то живое. Она выдыхает, слушая, как музыка постепенно уходит вдаль, а вместе с ней — день, люди и всё остальное.       — Рицу… позвони Юме…

***

      Акане вошла в кабинет, тихо щёлкнув дверью за собой. Комната была небольшая, но уютная: стены цвета слоновой кости, на полках аккуратно стояли книги и коробки с бумагой, на столе красуются пара каменных фигурок и стеклянная лампа, излучающая мягкий тёплый свет. На диване напротив кресла психолога лежали аккуратно сложенные пледы, а между ними небольшой столик с чашкой и графином воды.       Она сняла сумку и оставила у стены, сев на кресло. Не прямо, слегка повернувшись к окну. Утренний солнечный свет пробивался через жалюзи, оставляя на полу полосы.       Доктор Минагава, средних лет мужчина с усталым, но внимательным взглядом, сидел напротив. Он записывал что-то в блокнот, но не так, чтобы отвлекаться от неё. Его пальцы тихо постукивали о страницу, а глаза время от времени скользили по её лицу, ловя каждый жест.       — Миямура-сан, — он окликнул ее фамилию мягко, не торопясь, — как прошёл вчерашний день? — она прикусила нижнюю губу.       — Я… — начала медленно, не поднимая глаз, — я много думала. Акане вздохнула. В комнате повисло молчание,такое, в котором можно было слышать собственное дыхание.       — Долго ли? — уточнил он, — думала о тренировке, о людях, о себе? — она кивнула, сдвигая плечи.       — О всём. Просто сидела в тишине и пыталась понять, что именно чувствую, — Минагава наклонился немного вперёд, отрываясь от записей в блокноте.       — Можешь попробовать описать это чувство словами? — вежливо попросил мужчина. Акане закрыла глаза на мгновение, рисуя в голове те воспоминания.       — Сложно. Оно… не похоже на что-то, что я чувствовала раньше. Не грусть и не страх. Просто… тяжесть. И одновременно какое-то движение внутри. Я не знаю, что с этим делать.       Её руки лежали на коленях, пальцы сжимались и разжимались.       — Тяжесть… движение внутри… — повторил психолог, не спеша, — это похоже на усталость? Или на что-то другое?       — И то, и другое, — призналась она, наконец открывая глаза, — после тренировки я чувствовала, как будто всё внутри меня растянуто и выдавлено. А потом, когда я осталась одна… слёзы просто… пошли. Я не могла остановиться, — Минагава кивнул, слегка склоняя голову, не перебивая.       — Это был момент, когда ты позволила себе быть уязвимой?       — Не знаю, — Акане снова отвела взгляд, — я не думала о том, чтобы быть уязвимой…       Её голос тихий, чуть дрожащий. Он не был жалобным, скорее исследующим. Акане как будто сама пыталась понять себя и свои чувства через эти слова.       — И что ты почувствовала в тот момент, — продолжал он осторожно, — когда слёзы текли?       — Пустоту и вместе с тем странное облегчение. Как будто всё напряжение, что держало меня, наконец, вышло со слезами. Но и в то же время страх. Страх, что это значит что-то большее, — она провела ладонью по лицу, смахнув каплю кристально чистой слёзы, будто стесняясь самой себя.       — И это ощущение… оно связано с людьми, с событиями, или только с тобой самой? — доктор наклонился ближе, слегка опершись на стол.       Акане замялась, мысленно перебирая: Хирото, Юма, тренировки, обязательства, родители.       — Наверное, и с тем, и с другим, — рна закрыла глаза, — я люблю и встречаюсь с Исогаи-куном… и это вроде правильно и стабильно. Но рядом с Маехара-куном… что-то другое. Как будто внутри меня просыпается что-то, от чего рядом с ним я ощущаю себя более свободно…       — Это нормально, — сказал психолог ровно, не спеша, — бывает, что новые чувства или новые впечатления вызывают внутреннее движение, которое пугает. Это не значит, что ты поступаешь неправильно. Просто часть тебя снова учится чувствовать       Акане открыла глаза. Она посмотрела на него, на мягкий свет лампы, на тени, которые ложились на пол. И почувствовала, что сейчас её мысли не пытаются кричать о порядке, правильности и контроле.       — Мне просто… трудно с этим справляться, — призналась она почти шёпотом, — с утра до вечера тренировки, класс, подготовка к экзаменам, всё так одновременно навалилось. А вчера я поняла… что иногда просто хочу, чтобы кто-то заметил, что я устаю.       Минагава сделал короткую паузу, затем мягко сказал:       — Тебе нужно время и пространство, чтобы позволить себе быть 'просто человеком', Миямура-сан. Не всегда всё нужно контролировать и обдумывать. Просто позволт себе чувствовать и не держать ничего в себе.       Она кивнула, не отвлекаясь. Внутри было тяжело, но она чувствовала, что это тяжесть в груди не только давит, но и смещает что-то, освобождая место для чего-то другого.       — Хорошо, — сказала она тихо, себе под нос, — буду пробовать. Комната снова погрузилась в спокойную атмосферу. За окном утро, свет мягко ложился на полки и книги, на её лицо. Акане сидела, будто обдумывая каждое слово и движение внутри себя.       Вскоре, Миямура медленно встала с кресла, сдвигая ноги с ковра. Кабинет медицинского центра был наполнен мягким светом лампы и тёплым солнечным сиянием, которое пробивалось сквозь жалюзи, оставляя на полу длинные полосы света. Каждый шаг по деревянному полу отдавался тихим стуком.       Доктор Минагава, сидя за столом, поднял взгляд, — как себя чувствуешь после сессии? — спросил он тихо, с вниманием. Акане тихо вздохнула, отводя взгляд в сторону окна.       — Легче… немного, — сказала она, не поднимая глаз, — хотя внутри всё ещё тяжело, но теперь стало чуть-чуть понятнее, что с этим делать.       Он кивнул, записывая что-то в блокнот, не спеша, — хорошо. Помни, что сессии — это не марафон, а маленькие шаги к восстановлению.       Акане кивнула в ответ, но в её голове уже крутились мысли о предстоящем дне: школа, уроки, класс «Е», Коро-сенсей, тренировки с Карасума-сенсеем и всё остальное, что ждало её за пределами этого тихого, безопасного кабинета. Миямура слегка улыбнулась.       — Спасибо, — сказала она тихо, — тогда я пойду.       Она аккуратно взяла сумку и направилась к двери, поклонившись. На улице было тепло, с лёгкой влажностью. Акане шагала медленно, обдумывая маршрут.       — Рицу, — обратилась она к однокласснице в телефоне, — рассчитай время на дорогу и оптимальный маршрут от медицинского центра до корпуса класса «Е». Учти, что сейчас утро и движение на дорогах может быть плотным.       — Конечно, Акане-сан, — прозвучал нежный голос Рицу, — с учётом плотного утреннего трафика и времени на переходы между улицами, оптимальная дорога займёт примерно двадцать восемь минут.       — Двадцать восемь… — тихо повторила она, — значит, если я сейчас потороплюсь то … успею к третьему уроку.       Она аккуратно подняла подбородок, осознав, что хоть тело всё ещё немного устало после вчерашней тренировки, разум начал немного проясняться. Шаги на улице звучали по-разному. Кто-то спешил, кто-то молча шёл по своим делам. Для Акане это был небольшой островок реальности: движение города, которое не требовало от неё ничего кроме присутствия.       — Хорошо, — сказала она себе тихо, — вперёд.       Она ускорила шаг, снова ощущая лёгкую тяжесть в груди, но одновременно странное облегчение от того, что после долгого напряжения, её внутренний мир, заросший терновником ещё в феврале, стал вновь распускать цветы бутон за бутоном. Каждый шаг был маленькой победой над усталостью тела и мыслей. И шагом к тому, что ждало её дальше: школа, друзья, тренировки, повседневная жизнь.

***

      Уже наступил полдень, а на горе класса «Е» начался урок физкультуры. Воздух над полем колышется от жары — прозрачный, как стекло, готовый расплавить всё, что встанет на пути у лучей солнца.       По периметру поля стоят груды старых ящиков, фанерные мишени, и ряды учеников, рассредоточенных вдоль линии огня. На краю, как всегда неподвижено и собрано, стоит Карасума-сенсей — строгий, в своем до идеала выглаженном костюме.       — Дистанция двадцать метров, — произносит он сухо. Голос не громкий, но бренчит в воздухе, будто приказ военного, — ваша цель: стабилизировать дыхание. Локти не разводим. Приклад прижать к плечу. Стреляем только по моей команде.       Студенты послушно выстраиваются в ряд. Некоторые с азартом, другие с нервным смехом. Акане стоит чуть в стороне с краю. В руках у неё винтовка, лёгкая, но холодная, металл приятно охлаждает в ладонь. Миямура смотрит на цель — белый круг с красной точкой посередине. Всё просто... в теории…       — Миямура-сан, ты следующая, — говорит Карасума, кивая. Все одноклассники в ряду по очереди, друг за другом, делают выстрел. Девушка молча кивает и делает вдох. Она поднимает винтовку, как её учили. Плавно, без рывков. Но стоит прижать приклад к плечу, как руки предательски дрожат и пульс перекатывается по вискам, мешая ей сосредоточиться.       — Целься. Выдох. Выстрел, — щёлк. Пуля уходит в сторону, почти на край мишени, — мимо, — сухо комментирует Карасума, — снова.       Акане стискивает зубы. Ещё один выстрел. И снова слишком высоко. Обидно. Пальцы скскользят, а дыхание сбивается. На висках выступает испарина.       — Эй, — раздаётся сбоку знакомый, насмешливый голос. Терасака стоит, опершись на винтовку ладонями и подбородком, с ухмылкой, перекатив жвачку во рту, — ты хоть понимаешь, как прицел работает? Или думаешь, что тут, как в твоих дурацких шутерах — просто кликай, и всё само произойдет за тебя? Смех прокатывается по ряду. Немного неловкий, но громкий.       — Оставь её, Терасака, — пытается вставить Сугино, но он только машет рукой:       — Да ладно вам, я ж по-доброму. Просто не думал, что дочка миллионеров не умеет держать даже игрушечное оружие. Может, тебе джойстик выдать вместо винтовки? — он вновь хохочет. Акане опускает взгляд, пальцы чуть сильнее сжимаются на спусковом крючке. Горло перехватывает ком. Ей хочется что-то сказать в ответ, съязвить, но слова не выходят. Тогда, Карасума делает шаг вперёд и хмурится.       — Терасака. Следи за языком.       — Есть-есть, сенсей, — протягивает тот с ленивым салютом, — просто шутка.       Но Акане едва слышит их. Внутри неё мир сжимается. Слышен лишь ритм её собственного сердца, который готов был проломить ребра своей силой и пульсирующий шум в ушах. Где-то внутри поднимается тяжесть, с которой она проснулась утром и пошла к психологу, снова стучит под грудью. Её щёки начинают гореть, а слезы подступать влажной пеленой.       И вдруг — мягкое движение рядом, успокаивающее её сердцебиение. Тёплая ладонь ложится поверх её рук, лёгкое касание к прикладу. Запах масла амлы и свежести. Это Юма.       — Хэй, — тихо говорит он с нежной, тёплой улыбкой, — не слушай их. Просто дыши, Акане.       Она оборачивается и встречает его взгляд. Мягкий, спокойный, светлый. Такой, каким он всегда был, когда казалось, что мир рушится вокруг, а он оставается единственным проблесковым маяком в темноте.       — Ты слишком зажимаешь плечо, — шепчет он, чуть сдвигая её локоть, — вот так. Представь, что винтовка — это часть руки. Не оружие, а продолжение тебя, — он помогает ей прицелиться, направляет ладонью её кисть. Дыхание Акане постепенно выравнивается и она вновь старается сосредоточиться, — теперь… вдох. Выдох, — он молчит, выжидая взглядом идеальный момент, после чего говорит, — давай!       Вновь раздается щелчок. Пуля впивается почти в центр мишени.       — Есть! — радостно выкрикивает стоявшая рядом Окуда, подпрыгивая. Кто-то из ребят аплодирует. Даже Терасака, фыркнув, бросает:       — Ну, хотя бы раз повезло.       Но Акане не слушает. Она всё ещё держит винтовку, чувствуя, как под пальцами отзывается металл. Глаза чуть блестят — не от смеха.       — Видишь, — говорит Юма, чуть наклоняясь к ней, его голоса такой же тихий, спокойный, бархатный, — ты просто устала. Это нормально. Ты молодец, Акане и отлично справилась, — он улыбается, укладывая ладонь на её макушку. Это та улыбка, из-за которой её сердце делает лишний удар.       Акане отворачивается, чтобы он не заметил слёзы, тихо проскользнувшие по щеке. Не от обиды, а от облегчения. И от того, что кто-то рядом не давит и не требует от нее ничего, а просто желает помочь.       Карасума смотрит на них и кивает, не вмешиваясь.       — Хорошо. Пять минут перерыв. Потом по новой.       Ученики расходятся по полю, кто-то уходит за водой, кто-то в тень. Но Юма остаётся рядом. Он молча вытирает салфеткой влажный от тренировок лоб, предлагая другую ей. Акане принимает её, почти не глядя. Ветер качает деревья за корпусом. Воздух насыщен звуками цикад и слабым эхом перезаряжающихся магазинов. Миямура сидит на бетонных ступеньках, опершись руками о колени. Ткань летней физкультурной формы липнет к спине. Юма подходит поближе и поворачивается к ней.       — Знаешь… когда я впервые стрелял, где-то в начале апреля, тоже всё улетало мимо. Карасума-сенсей тогда сказал, что важно не попадать, а учиться слышать себя.       — Слышать себя? — тихо переспросила она.       — Да. Иногда мишень не там, куда мы целимся.       Она смотрит на него и, тихо хмыкнув, улыбается. Это как с теми непонятными импульсами, когда она касается руки Маехары. Её сердце быстро стучит и трепещет рядом с Юмой, но рядом с Хирото оно, словно старая шестерёнка, ломает весь механизм и выскакивает из пружин, вытворяя с ней что-то непонятное. Нужно слышать себя… позволять себе чувствовать. И именно это она и делает. Что с ней происходит? Она и сама ответить не может. Что-то непонятное, но очень приятное и, определённо, нежное.

***

      Полупустой спортивный зал освещён только верхними лампами. Тёплый свет, отражаясь от зеркальной стены, скользил по потным лицам и теням, быстро движущимся под ритм подростков. Сильный бит, вокал, дыхание, переходящее в акцентированные удары ног. Акане стояла в центре, руки на бёдрах, волосы собраны в высокий хвост. Пот блестел на висках, а взгляд был сосредоточен и остро высматривал ошибки.       — Стоп, стоп, стоп! — она хлопнула в ладони, и звук разнёсся по залу, — Исогаи, у тебя шаги не в темп. Почувствуй бас, а не считай!       — Понял! — выдохнул Исогаи, вытирая лоб рукавом.       Маехара стоял чуть ближе к зеркалу, в чёрной футболке, с наушником в ухе, отрабатывая движение корпуса и поворот головы. В его руках была большая ответственность в виде пластики Даичи — уверенность и лёгкость, но временами он слишком заигрывался, забывая о технике.       — Маехара! — голос Акане резко прорезал ритм, — не ломай ритмику! У тебя плечо уходит раньше, чем нога. Такое ощущение, будто все наши тренировки проходят бесследно. Пойми, ты должен «качаться» внизу, а не наверху. И брейк начинается с колен, а не с рук.       Хирото улыбнулся уголком губ, чуть запыхавшись.       — Сэр, есть, сэр.       — Без сарказма, — отрезала она, подходя ближе. Она взяла его за руку и поправила угол предплечья, потом положила ладонь ему на грудь, — вот, здесь центр тяжести. Почувствуй, как движения должны проходить сквозь тебя, не отрываясь. Попробуй снова.       Маехара коротко вдохнул, посмотрел в зеркало. В отражении она стояла рядом, взгляд девушки сосредоточен, но все такой же мягкий и стеклянный. Он снова повторил связку. На этот раз удар коленом и вращение прошли чисто, чётко по биту.       — Теперь лучше, — сказала она.       За ними Чиба и Нагиса пробовали синхронную волну руками, Накамура и Катаока смехом разряжали напряжение:       — Мы когда-нибудь попадём в ритм, или Акане нас убьёт раньше?       — Убью, — сухо отозвалась Акане, не глядя.       — А ты как, Накамура-чан? — хмыкнула Яда, — помнишь, что потом движение влево?       — Конечно! Только вот Мурамацу-кун мне в ногу врезался уже три раза! Упомянутый парень лишь бессовестно прыснул от смеха в кулак, продолжая подслушивать. Музыка стартовала заново. Бас гулко отдавался в полу, каждая капля пота превращалась в след времени. Акане двигалась в центре, показывая элементы       — Девочки, держим линию! Окано-сан, чуть ниже в корпус и вес на переднюю часть стопы!       — Да поняла я! — девушка отозвалась достаточно раздражённо, но Акане списала это на усталость, а не на что-то личное.       Она была строга, но не жестока. Скорее требовательна, потому что уважала их время и их общий труд. Маехара, ка км полагалось, вёл соло-партию: шаги, вращение и волна по корпусу. В паузах он невольно поглядывал на Акане. Она это замечала, но делала вид, что не видит. Сейчас было не время для игр в гляделки. Когда они дошли до связки перед финальным припевом, Акане подняла руку.       — Стоп. Повторим последнюю восьмёрку. Без неё весь номер пустой. Счёт с восьми на раз пошёл, — она стукнула в ладони, отбивая ритм, — Семь, восемь — раз, два, три, четыре! — музыка вновь подхватила их. Тела двигались синхронно, как единый механизм, пульсирующий в такт.       К 23:20 они почти падали от усталости. Акане остановила трек. В зале стояла тишина. Только тяжёлое дыхание и слабое потрескивание ламп.       — Хорошо, — сказала она наконец, мягче, — на сегодня хватит.       — А ты? — спросила Канзаки, садясь на пол, — будешь ещё тренироваться?       — Немного, — кивнула Акане, — надо почистить сольные партии Маехары. Класс постепенно стал расходиться. Акане, обменявшись нежным взглядом и кивками, попрощалась с Юмой. Девушки и мальчики что-то воодушевленно обсуждали. То, что уже не имело отношения к танцам. А Хирото остался, стоя у зеркала.       — Индивидуалка номер два? — с лёгкой усталой улыбкой уточняет он.       — Не помешало бы, — ответила она, включая музыку тише, — у тебя «wave» всё ещё рвётся на третьем сегменте. Минут тридцать и пойдешь домой.       Они снова встали рядом. Бит начал снова дубасит по полу и стенам. В тишине здания, где уже погасли лампы почти во всех помещениях, лишь они двигались в свете. Акане говорила громко, уверенно, поправляя его движения, от чего и сама устала, но не могла ничего сказать. Движения стали чище, точнее, но внутри была другая ритмика. Не только танца, но и чего-то иного, озможно, что это просто его харизма. На последнем ударе бита она остановилась, чуть задыхаясь.       — Вот так. Теперь почти идеально, — девушка довольно и устало улыбнулась, упирая руки в бока.       — Всё благодаря тебе, — он медленно опустил руки, смотря на неё в отражении зеркала. Девушка покачала головой, но улыбка не пропала. Музыка умолкла, а за окном уже нападала непроглядная тьма.       Но уже к 23:55, Акане осталась в зале одна. Зал был пуст, лампы всё ещё давали тёплый свет, отражаясь от зеркальной стены, а деревянный пол тихо скрипел под каждым шагом. Акане осталась одна, дыхание её медленное, руки слегка дрожали от усталости после долгой тренировки. Она медленно прошла по залу, тонкие пальцы проводят по зеркалу, где отражалось её уставшее, но довольное лицо.       «Сегодня был длинный день…» — подумала она. День рождения… она сама о нем забыла. Уже через пару минут, двадцать восьмого июня, наступит её день рождения. И сейчас, когда зал пуст, чувство одиночества смешалось с радостью.       Она включила музыку снова, тише, на минимальную громкость: первые удары баса снова оживили тело. Акане сделала несколько пробных шагов, прогоняя связку, которую они ставили с классом. Каждый элемент брейка повторялся идеально, но теперь без давления и взглядов со стороны группы.       Она подпрыгнула, крутанулась, сальто на месте, мягко приземлилась на стопы, чувствуя баланс в каждом мышечном сокращении. Тело само напоминало о технике, которую не пропьешь: вес, центр, линия движения. Всё, что она отрабатывала годами, сейчас стало естественным.       — Почти идеально… — шепнула она сама себе, улыбаясь.       Она ещё несколько раз повторила комбинацию: волна через корпус, twist ногой, замедленный переход в freeze, затем плавный выход из позиции. Тишина зала и её дыхание создавали свою мелодию. Акане закатила глаза к потолку, позволяя себе на мгновение расслабиться. Музыка и тело говорили сами за себя, без слов и оценок. Она закрыла глаза, вдохнула глубоко, и на короткую секунду, довольно улыбнулась самой себе.       И именно в эту секунду, когда она была полностью погружена в момент, за дверью тихо послышался шорох, а затем — звонкие голоса.       — Сюрприз!       Акане открыла глаза, и в зале внезапно вспыхнул ещё более яркий свет. Внутрь зала, через узкую дверь ввалилась толпа подростков, которые успели оттоптать друг другу ноги. Одноклассники, уже с тортом, свечами и песенкой, стояли улыбающиеся, хлопая и скандируя:       — С днём рождения, Акане! В руках у Яды стоял аккуратно украшенный торт, свечи мерцали, а вся команда класса «Е» смотрела на неё, радостно улыбаясь.       Акане замерла на мгновение, пока сердце колотилось от большого количества эмоций разного спектра. Она опустила руки, чуть наклонилась, а глаза стали влажными от неожиданной радости и тепла, которое переполнило её после долгого и тяжёлого дня.       — Я… я забыла… — прошептала она, не зная, что сказать, — спасибо.       — Зато мы не забыли, — улыбнулся Юма, стоя рядом и слегка держа её за плечо, — поздравляем тебя с пятнадцатилетием.       Акане подняла на них благодарный взгляд, осознавая, что всё же в мире действительно есть место, где её усилия, танцы и эмоции видны и ценны для других. Что эти ребята, узнав о скором дне рождения Миямуры, подготовили маленький сюрприз. Она шагнула к одноклассникам и наклонилась к торту, искренне надеясь, что он сейчас не окажется у неё на лице. Акане вдохнула запах шоколада и коржей брауни, а потом, немного смущённо, задула свечи. Ребята дружно заверещали от радости, парни хлопали в ладоши, а девушки бросились с объятиями.       — Спасибо… — теперь на глазах появились настоящие слезы. Её голос задрожал от их трогательного жеста, — спасибо вам, ребят…