Трансома

«Я обещал всегда защищать тебя, ты же помнишь?» — алый рот разрезал тёмное, лишённое ясных очертаний, лицо и издал лёгкий смешок, растворившийся в воздухе. Высокий силуэт, похожий на тень, склонился ближе, к самому уху, коснулся губами прохладной кожи, вкрадчиво прошептал: «Я здесь, с тобой. В тебе…». Эйден Хейз резко распахнул веки, возбуждённо задышал; его тело, влажное и липкое от пота, мелко трепетало. Сердце учащённо билось, резко, надрывно, терзая тишину и отдаваясь гулом в висках. Молодой мужчина зажмурился, пальцами сжал переносицу, чтобы успокоиться. «Ох, пусть это будет обычный кошмар…», — сипло произнес Эйден. Ночью им вновь овладел фантом — апехема воспоминания, запечатанного в глубоких чертогах разума. Сакрального, запретного, причиняющего невыносимую боль. Существовал ключ — «ключ Соломона», — способный выпустить на волю всех демонов, кишащих в нём, как черви в гнилом яблоке. Тот, кто говорил с ним во сне. Эйден до сих пор ощущал их связь: крепкую, но источенную; словно подхваченные буйным течением, их в одночасье разделила судьба. Почти одиннадцать лет прошло с тех пор, когда им удалось увидеться в последний раз. «Самюэль… Когда же вновь мы с тобой встретимся?» — Эйден приподнялся на локтях, направил взор зелёных глаз на небесную гладь: аврора пологом накрыла облака, плывущие над городком Маунтин-Вью, и оплела их золотистыми и розовыми лентами света. Она таила в себе трепетную печаль, навеянную одиночеством, и под музыку тиховейного ветра танцевала на крышах, заглядывала в окна, осыпала поцелуями занавески. Молодой мужчина завороженно наблюдал за восходящим солнцем и не заметил, как невольно отдался во власть отголосков прошлого. Тело одолевала приятная нега; насладившись ещё несколько мгновений объятиями тепла, Эйден неохотно сел на край постели. Простыня скользнула вниз, обнажив тонкие бледные плечи с россыпью веснушек, похожих на пыльцу одуванчиков, комнатная прохлада мягко коснулась груди. Молодой мужчина провёл пальцами по растрёпанным янтарно-русым волосам, взъерошив их ещё больше, широко, протяжно зевнул, привычно протянул руку к винтажной тумбочке из грецкого ореха. Не глядя, нащупал антидепрессанты и литровую бутылку чистой воды, отправил одну желтоватую таблетку в рот, сделал жадный глоток и выдохнул. Нужда в психотропных веществах переросла в зависимость, да и результат от них напоминал эффект плацебо, но на короткий срок всё же избавляли от некоторых нежелательных симптомов. Впрочем, антидепрессанты не являлись его личной панацеей. Невротическая депрессия вывернула его суть наизнанку; он постоянно задыхался, словно некто невидимый сжимал пальцы на горле. Необъяснимый, гнетущий страх всюду следовал по пятам, как голодный зверь по запаху крови. Эйден видел его отражение в чужих пронзительных глазах на желчных лицах. Патологическая бессонница, периодическая апатия, неконтролируемые раздражение и гнев… Будто потешались над ним, издевались, явно испытывая наслаждение. Эйден под их влиянием постепенно обратился в безобразный шрам. Эти уродливые слабости, подобные жутким чудовищам — чудовищам из шкафа, что пугали в детстве, — брали измором, как раненую лань. Одна таблетка — и все чудовища волшебным образом исчезали, обращаясь в пыль, но то — лишь иллюзия. Правда заключалась в том, что они никуда не пропадали, а умело прятались в его собственной тени, выжидали удобного случая, чтобы выползти из убежищ и вновь открыть на него охоту. Это было их изощренной забавой. Эйден принял горячий душ, обмотал махровое полотенце вокруг бёдер и подошёл к зеркалу — его тело идеально подходило для изучения анатомии в медицинском вузе. Можно пересчитать каждое рёбрышко; резко выпирали ключицы, подвздошные кости — жалкое зрелище. Раньше он не был таким измождённым, но хронический стресс, ставший второй кожей, сотворили из него нечто богомерзкое. «Богомерзкое», — повторил он уже вслух, с презрением поморщил нос и издал сардонический смешок. Он не столько отвратителен Богу, сколько самому себе. Молодой мужчина привычно ощупал рубец, длиной примерно четыре дюйма, рассекающий грудную клетку — такой обычно остается после кардиологической операции; он не помнил, при каких обстоятельствах его получил. Вряд ли при неудачном падении с лестницы. Взмахнув мокрыми волосами, он вздохнул и поплёлся на кухню, чтобы позавтракать яичным тостом и нежирным молоком в стеклянной таре. Уплетая ломоть яичного тоста и потягивая тёплое молоко, Эйден пристально изучал настенный календарь — сегодня четверг, значит, к нему на приём должен прийти Джордж Ли, тот самый, страдающий от компульсивного переедания. Эйден потратил двадцать пять лет на обучение в Палмере, затем окончил медицинский факультет Стэнфордского университета (получил степень магистра), после чего прошёл интернатуру, где получил лицензию врача, а также окончил дополнительное обучение по психотерапии. Он достойно вынес все испытания, так как ещё в двенадцать лет твёрдо решил помогать людям, выбрав профессию психотерапевта. Первым обратился к нему отец, когда тот нуждался в поддержке после трагической смерти Дженнифер, матери их семьи. Иронично, что Эйдену самому не так давно требовалась помощь — пока не стукнуло тридцать три, с ним много времени проводил профессор Ирвинг Киллиган, импозантный мужчина шестидесяти лет со стильной седой бородой и усами в духе «Гарибальди». Став квалифицированным специалистом по психотерапии, Эйден стал полагаться на самого себя, и, как он считал, справлялся со своими проблемами недурно. Впрочем, в моменты слабости, когда одолевает безысходность в самой искаженной форме, он порывается вновь обратиться к профессору, успешно практикующему гештальт-терапию. Профессор Ирвинг с добродушным темпераментом и теплыми успокаивающими руками — словно хороший старый друг… Или даже отец. Рядом с ним Эйден чувствует себя в безопасности. «Нет, это неправильно», — Эйден сжал пальцами левое запястье, до боли — дурно даже мыслить о том, что кто-то способен заменить его отца. Этого никогда не случится. Закончив завтракать, молодой мужчина оделся в чёрные джинсы, белую рубашку и светло-синий укороченный блейзер на одну пуговицу. Элегантная одежда хоть немного отвлекала от чрезмерной худобы — и всё же некоторые донимали расспросами об анорексии, хотя он не выглядел столь плохо. Рабочий кабинет находился на первом этаже частного медицинского учреждения, пятиэтажного здания, расположенного в соседнем квартале. Изначально Эйден планировал обустроить приёмную в одной из незанятых комнат дома, где проживал, что казалось удобным с практической точки зрения. Но с рациональной пришлось отказаться от затеи — всё-таки у него, как и у других, должно быть выделено личное пространство, где можно отдохнуть от повседневной рутины и суеты. И тем более пациентов: коллеги сетовали, что особо навязчивые могут наведываться «в гости», когда им заблагорассудится, даже в три часа ночи. (Некоторые специалисты, кстати, предпочитают обращение «клиент». Для непросвещенных разницы между «клиент» и «пациент» никакой нет, однако в узких кругах каждое из этих понятий определяет уровень ментальной связи. Считается, что «клиент» устанавливает близость между специалистом и его подопечным, выстраивает крепкие отношения, основанные на взаимопонимании, взаимоуважении и взаимодоверии. Однако Эйдена это нисколько не интересовало, он всегда между собой и человеком, который прибегал к его помощи, проводил невидимую черту; кто-то может посчитать это дилетантством. У каждого профессионала свои методы работы, и не обязательно, что какие-то хуже, а какие-то лучше, в любом деле существует свой подход, но, как считал Эйден, важнее всего конечный результат). Эйден занимался в основном индивидуальным лечением с применением дифференцированного подхода, опекая не более пяти человек, чтобы легче подобрать отмычку к каждому из замков, отпереть двери, скрывающие за собой свору чудовищ. А затем усмирить их. Или изгнать. Так же, изредка он проводил сеансы групповой терапии, когда несколько пациентов обращались с аналогичными жалобами, — организовывал занятия, основанные на диадическом взаимодействии. Джордж Ли по наставлению Эйдена участвовал в подобном мероприятии: мужчина нашёл моральную поддержку и вдохновение среди чужих людей, имеющих схожий диагноз. Они безвозмездно подарили надежду — жизнь обязательно наладится, если он проявит больше терпения и усилий.

***

Джордж Ли, грузный мужчина, сидел напротив Эйдена с пачкой яблочных чипсов — третьей по счёту — и не переставая хрустел. На первой встрече он умудрился прикончить за сорок пять минут пять пачек чипсов, но сегодня прогресс — явно налицо. — Будьте со мной искренним: вы дома меньше употребляете пищи? Или превозмогаете своё влечение к еде только при мне? — Эйден сидел в кожаном тёмно-коричневом кресле с блокнотом на коленях — во время бесед он подробно записывал все происходящее в этой уютной комнате. Даже ему хотелось плюхнуться на диван, который занимал Джордж, и расслабленно лежать, прислушиваться к своим чувствам и мыслям. В последнее время в голове творился хаос, обусловленный обострившимся «душевным замешательством». Ему долго удавалось обуздывать свои воспоминания о трагичном происшествии четырнадцатилетней давности, удерживая их во тьме, за стенами разума. Но самоуверенность и самонадеянность притупили бдительность, а потому он упустил момент, когда в стенах образовалась брешь, и воспоминания потянулись к свету. — Н-нет, — запинаясь, произнес Джордж. Его голос выдавал сомнение. Немного помолчав, мужчина уверенно добавил: — я, как вы и советовали, мистер Хейз, занимаю свои руки вязанием на спицах. — Хорошо. Вам нравится? — Эйден предполагал, что Джордж выберет резьбу по дереву или конструирование моделей автомобилей, но не вязание. Он приятно удивился. — Что вы при этом испытываете? Джордж энергично мотнул головой, двойной подбородок затрясся, как фруктовое желе. — Да, знаете, оказывается вязание крайне увлекает и расслабляет, да так, что забываешь о еде напрочь! Этому чудному искусству меня научила младшая дочь, Одри. Ей всего девять, но она умело связала мне шарф и вручила на день рождения! Дождаться бы малейшего мороза, чтобы я мог носить этот прекрасный подарок… «Пропитанный любовью» (1), — закончил про себя Эйден. — Что ж… Эйден опустил взгляд на надписи, которые успел сделать за семь занятий: «Джордж подвержен такому явлению, как «сензитивность», выражающаяся в повышенной уязвимости к внешним воздействиям. В связи с чем его сопровождают безотчётная тревога, глубокие, стихийные переживания, излишние впечатлительность и застенчивость… Организм непрерывно находится в изменчивых, напряжённых состояниях, вследствие чего инстинктивно ищет пути подавления этих состояний. Один из способов — заедание, дающее ощущение «равновесия», или «покоя». Но вскоре заедание переросло в зависимость — обжорство, приведшее к ожирению». Он покусал кончик карандаша, а затем дополнил: «Но, как утверждает Джордж, он отыскал метод с ним бороться: с помощью вязания. В следующий раз в качестве эксперимента предоставлю ему спицы и шерстяной клубок — любопытно, свяжет ли он для меня свитер. Хочу Рождественский. С оленями». — Одри, наверное, рада, что Вы разделили её увлечение, — Эйден играючи покрутил карандаш в пальцах. — Детям важна поддержка родителей, она — стимул, побуждающий её стараться ещё больше. — О, да, теперь по вечерам мы вместе вяжем и рассказываем друг другу забавные истории! Я ещё никогда не был так удовлетворен, — прошамкал Джордж с набитым ртом. Мужчина всем своим видом источал энтузиазм — он явно не лгал. — Кстати, Одри мечтает связать шапочки и носки для детей-сирот, и я собираюсь ей в этом поспособствовать. — Вот как? Одри и вправду благородна (2), — Эйден позволил себе улыбнуться. — Вы не только нашли себе хобби, но и полезное ему применение. Я погляжу, Вы действительно нацелены серьёзно, чтобы изменить своё шаткое положение. А что на счёт собеседований? — он перекинул ногу на ногу. — С работой у Вас дело обстоит довольно туго; вы говорили, Дана старается относиться к Вашему недугу лояльно, но недавно у неё случился нервный срыв… Она обвинила Вас в иждивенстве. Что Вы предприняли, чтобы подобной ссоры не повторилось? Джордж гасил пищей негативные эмоции, и не заметил, как набрал пятьдесят семь килограммов за каких-то полтора года. Ввиду радикального изменения внешности в худшую сторону, самооценка мужчины резко понизилась, появились комплексы. Он с позором уволился с работы под осуждающие насмешки коллег. «Держи свой желудок в узде, жирная свинья», — под уничижающий хохот Джордж собирал с пола рассыпанные солёные сухари и отправлял в рот, чтобы заглушить нарастающее смятение. После этого инцидента он заперся на несколько недель в квартире, занимаясь самобичеванием. А когда надоело стенать в замкнутом пространстве, начал часами ездить в поездах, торчать в кинотеатрах и парках; на него несколько раз жаловались, обвиняя в вуайеризме и агалмотафилии. Забавно, насколько люди могут быть мнительными и предвзятыми. — Мне тяжело не отчаиваться, когда отказали принять на работу шестьдесят пять раз, — шмыгнув носом, промямлил Джордж. — Я безумно люблю жену и детей, и понимаю, сколько неудобств и страданий им причиняю. Мне очень-очень стыдно, что я такой неудачник, но… нельзя измениться, как по щелчку пальцев, и словно родиться заново. Это…– левая рука Джорджа машинально шарила в пустом пакете из-под чипсов, — требует недюжинной силы воли. Я дезориентирован, и заплутал в собственных слабостях… — Вы не всегда были таким, Джордж, помните? Надо честно признать, все мы в своей жизни хоть раз заблуждались, ступали на зыбкую тропу, теряли веру и сдавались, совершали непростительные ошибки, обижали, страдали… Это всё естественно в человеческой природе, но не стоит забывать о миссии, что предопределена свыше для каждого из нас. Она — что-то вроде смысла жизни, наполняющая наше изначально тщетное существование вполне материальным замыслом, дарует нам мечты, желания, стремления. Кому-то предначертано заняться благотворительностью и волонтёрством, кому-то построить свою карьеру, кому-то — создать препарат для лечения злокачественных опухолей. Что же касается Вас, то единственная задача — вновь стать надёжной опорой для своей семьи; придётся побороться за её благополучие — как известно, не всякая победа достигается в сражении, но всякое сражение может привести к победе. Вы готовы взять на себя ответственность? — Да… — невнятно пробухтел Джордж. — Простите, не расслышал Вас, — Эйден театрально приложил ладонь к уху. — Не могли бы вы повторить, но громче? — Да! — выкрикнул Джордж, кажется, ещё чуть-чуть и мужчина заискрится, как светодиодная гирлянда. — Вот и славно! — Эйден громко хлопнул в ладоши. — Тогда Вам придётся основательно потрудиться. И, надеюсь, результаты не заставят себя ждать. А пока на сегодня всё, Джордж. Увидимся, как обычно, через неделю, в четверг. Если у Вас появятся какие-то изменения, обязательно предупредите заранее. Джордж поднялся с насиженного места и тут же замешкался: водянисто-голубые глаза жадно уставились на горку зелёных яблок в хрустальной вазе. — П-простите, мистер Хейз, можно взять яблоко? До ужина ещё три часа, а я так голоден… — мужчина гулко сглотнул. Джордж выглядел, как пёс, клянчащий у хозяев жареную куриную ножку. И Эйден, попрекая себя за излишнюю мягкосердечность, уступил его желанию. Он аккуратно ухватил пальцами за черешок самое верхнее, венчавшее горку, словно Яблочный король, и осторожно подбросил в воздух, прямо в руки Джорджу. — Ловите, Джордж. Только, пожалуйста, не подведите меня, — Эйден подмигнул и растянул губы в улыбке. — Спасибо, мистер Хейз, — пухлые щёки Джорджа налились алым, как гроздья рябины. Он впился зубами в сочный плод, из-под жесткой кожуры прыснул кисловато-сладкий сок. — Не стоит благодарить, ведь всё зависит только от Вас, — Эйден махнул рукой, и мужчина скрылся за дверью. Эйден устало откинулся на спинку кресла. Он давно заметил, что впитывает в себя человеческие чувства и эмоции, как губка — гипертрофированная эмпатия стала его персональным проклятьем. Во время коммуникации с пациентом они буквально становятся частью него самого, врастают в плоть, в кости, чтобы испить из него всю энергию, оставив лишь источенную оболочку. Молодой мужчина распластался на диване, о котором грезил последние пятнадцать минут. Вытянулся во весь рост и переплёл пальцы на животе, прикрыл глаза, сосредоточился на мерном дыхании, лёгком, бесшумном. Включить бы радио, чтобы разбавить тугую тишину, погрузиться в забвение под соул-джаз или джаз-фанк, но для этого нужно встать, а так не хотелось нарушать внутреннего умиротворения. Вместо этого он стал напевать слова песни, которые случайно уловил лишь раз, когда-то давно. Однажды Эйден проводил ночь со случайной незнакомкой — девушка расстёгивала пуговицы на его рубашке, ласкала влажными губами шею, — и совершенно неожиданно его язык пленил меланхоличный мотив. Эйден сталкивался с реминисценцией с исключительной редкостью, так как имел весьма полезный, натренированный годами, навык усваивать сразу любую информацию. Он мог ненарочно что-то вспомнить из школьных уроков биологии, химии, различных семинаров, но эта песня… она выделялась на фоне всего остального, словно являлась чем-то важным… чем-то сокровенным. Откуда она вообще взялась? Небеса закрывают на меня глаза, Я вижу, что шторм поднимается из моря… И он приближается, И он приближается (3). Ох, его голова вдруг разболелась, в висках запульсировало, будто прямо из мозга кто-то отчаянно возжелал выбраться наружу. «Где же я мог её услышать? Где же…» Размытые затенённые лица замелькали перед взором, зазвучал до боли знакомый голос, глухой, трепещущий: «Я защитил тебя, Эйден, смотри. Смотри, эта мразь хотела сделать тебе плохо, и я подправил его лицо! Хочешь, я убью его ради тебя?». Всякий раз подобные фрагменты непроизвольно возникали в его памяти, переливались всевозможными оттенками гнева и страха, а затем лопались, как масляной пузырь. Вырванные из его жизни эпизоды казались плодом воспаленного воображения, сценками из какого-нибудь остросюжетного романа, но он точно знал — реальность куда более жестока, чем самые извращенные фантазии. Шторм всё приближается, Он приближается, Он приближается, Он приближается… Песня опьяняла, вызывала огненный жар в его теле… Почему всегда так происходит? Это ненормально… Сбивчивые мысли внезапно прервала телефонная трель. Эйден насупился и со скрежетом зубовным взял трубку: — Да, Тайра? — прохрипел он не своим голосом и тут же откашлялся. — Я слушаю. — К вам посетитель, мистер Хейз, — отчеканил голос, чистый, томный, такой идеально подходит для погружения в транс. И почему Тайра его секретарша, а не ассистентка? — Но на сегодня я больше не назначал никаких встреч! — И кому это понадобилось его беспокоить? — Она утверждает, это срочно, — произнесла Тайра тоном, не терпящим возражений. Как будто к ее горлу приставили нож. — «Она»? Кто еще такая «она»? — раздраженно буркнул Эйден. Ответа он так и не дождался — на том конце провода раздались характерные гудки. Да что происходит, черт возьми?! Молодой мужчина встрепенулся, когда в дверь постучали. Несколько раз, с прослеживаемым ритмом. Азбука Морзе? Какой обычный посетитель пользуется Азбукой Морзе? — Входите! — Эйден сел прямо, положил ладони на колени, слегка их стиснув, словно к чему-то приготовился. Он отчетливо представил, как в кабинет врывается наемница, чтобы захватить его душу. Ну, право же! Ему стоит больше спать, а не читать на ночь остросюжетные триллеры. Дверь тихонько отворилась, и на пороге явилась вовсе не пресловутая наемница, неотесанная, с варварскими замашками. А эффектная особа с экстравагантным цветом волос: ядовито-красным, даже цветки сальвии не такого насыщенного красного оттенка. Словно пламенный закат запутался в ее упругих локонах. Не дожидаясь дальнейшего приглашения, молодая женщина уверенно подошла к креслу, поправила черную кожаную юбку и осторожно села, поместив на колени миниатюрную черную сумочку. Лицо пряталось за круглыми темными очками. — Вы пришли на консультацию? У меня только по записи. Я не могу вас сейчас принять, но мы можем договориться на следующий раз, как вам будет удобно, — Эйден нахмурился. Ему претило наглое поведение незнакомки. — Ты признавался мне в любви. Мне было шестнадцать, а тебе — тринадцать. Любил ли ты по-настоящему, раз столь легко забыл о своих чувствах? Что ж, придется познакомиться снова: Лили Мэй, — молодая женщина сняла очки и загадочно улыбнулась. — Девичья фамилия — Андерс. Брови Эйдена взметнули вверх. — Лили Андерс?.. — Молодой мужчина зацепил волосы на виске и задумчиво потянул — стандартная реакция на знакомое имя, принадлежность которого он не мог определить. — Ли-ли-и, — чуть растянуто повторил он, будто смакуя имя на языке. Как вдруг его осенило: — Ох, Лили! Боже, ты так изменилась! Прости, твои волосы… и глаза? Почему они зеленые? Лили приходится сестрой-близняшкой Самюэлю (если точнее, они — разнополые разнояйцевые близнецы, или двойняшки); светловолосые и голубоглазые с рождения — похожие друг на друга, как две капли воды. Но то — лишь обманчивое впечатление, ведь по отдельности они обладают по-своему уникальной внешностью. Лили, к примеру, более курносая, чем брат, с дольчатым разрезом глаз и клиновидным подбородком. Самюэль же имеет линию подбородка четкую, но плавно очерченную, острые скулы и легкий прищур, пронизывающий насквозь — словно все-все ведает о человеке, попавшем в поле зрения. Угрюмое молчание вкупе с безразличным задумчивым взглядом часто пугало людей, они сторонились юноши, распускали грязные сплетни за его спиной, исподтишка окрестили больным на всю голову социопатом, что было вовсе не так. Самюэль всегда выставлял напоказ, словно щит, напускное своенравие, пряча за ним себя настоящего: заботливого, отзывчивого и тактичного. Он предпочитал показывать свои мягкие стороны только близким любимым людям. И Эйден запомнил давнего друга именно таким. — Контактные цветные линзы — и никакой магии! А с волосами мне нравится экспериментировать, да и брат в полном восторге! — Лили перешла на шепот, словно делилась каким-то важным секретом: — Говорит, я сильно похожа на Меру, морскую королеву Атлантиды… — О-о-о, вот оно что, — протянул Эйден и ненадолго погрузился в думы. А затем неуверенно уточнил: — Значит, Самюэль с тобой? Лили утвердительно кивнула. Молодой мужчина словно прозрел и резко подался вперед. — Я могу с ним увидеться? Умоляю! — Это не так просто, как кажется. — Что ты подразумеваешь под «не так просто»? — Эйдена охватил озноб. — Что-то случилось? Лили замешкалась, обдумывая старательно ответ и тщательно подбирая слова. Она знала, насколько Эйден раним и впечатлителен. — Шесть лет назад у брата проявились первые симптомы сахарного диабета, — Лили нервно теребила рукав светло-серого вязаного пуловера. — Но пока брат сидел в тюрьме, болезнь обострилась, и его выпустили на свободу раньше положенного срока — вместо семи лет, он отсидел лишь три года. Сейчас он находится под присмотром врачей и идет на поправку, но все еще очень слаб… Поэтому не нужно его тормошить по пустякам. Кровь отлила от лица Эйдена, ладони сжались в кулаки. — Тюрьма… — едва слышно пробормотал он. Перед глазами комната медленно поплыла; на стенах заискрили, заплясали миниатюрные вихри. — Почему Самюэль попал в тюрьму? Что он такого натворил? Ноги молодого мужчина подкосились, отчего он пошатнулся, как от порыва ветра. — Эйден, пожалуйста, присядь, — Лили взволнованно, предчувствуя беду, сжала своими тонкими пальчиками сумочку. — Я знаю, как это тяжело слышать, но возьми себя в руки. — Почему я узнаю об этом только сегодня?! — внутри Эйдена, прямо под ребрами, разрастался свирепый гнев вперемешку с беспокойством; они, точно стихийное бедствие, жаждали затянуть в свой водоворот и утащить в бездну безумия и страданий. «Больно, как же больно», — он отчаянно схватился за рубашку в области сердца: грудь будто пронзило острие. — Разве я не имел права знать об этом?! — в порыве злости и предательской беспомощности он грубо опрокинул журнальный столик: исписанные страницы взлетели в воздух, яблоки градом посыпались на ковер, раздался звон хрусталя. После чего упал на колени, уперся ладонями в пол и часто, резко задышал, жадно заглатывая воздух, во все легкие, как от нехватки кислорода. Все признаки указывали на гипервентиляцию. Лили в ужасе наблюдала за развернувшимся действом и боялась даже пошевелиться, чтобы не вызвать очередную вспышку ярости. Однако, когда Эйден фактически свалился без сил, бросилась к нему на помощь. — Эйден, разрази тебя гром! Да что с тобой такое?! — Лили обхватила его впалые щеки теплыми ладошками. — Посмотри на меня, Эйден, дыши ровнее! Ровнее! Взор Эйдена застлала пелена, тело покрылось холодным потом, промочив рубашку насквозь; конечности немели, становились тяжелыми, безвольными. Еще чуть-чуть, и он точно потеряет сознание. — Эйден! — Лили трясла его за плечи, будто это хоть как-то могло ему помочь. «Кажется, меня сейчас стошнит…» — пронеслись мысли в затуманенной голове Эйдена. — Эйден! — ей стало очень страшно, голос дрожал и срывался. «Она плачет? Прикоснуться бы к ней хоть раз, как когда-то давно, чтобы утешить…» Ох, как смеет в такой трагичный момент — ведь он практически умирал в ее объятиях, — думать о подобном? Сентиментальный кретин… И все-таки, он по Лили очень скучал. Эйден сдавленно застонал: череп пыталась расплющить какая-то неведомая сила, он вот-вот расколется на тысячи мелких кусочков! Во рту так пересохло, что язык прилип к небу, но все-таки Эйден смог пролепетать едва внятное: — Таблетки… на столе… Лили немедля ринулась к письменному столу. Она переворачивала все вверх дном: стопки бумаг, папки, книги, но таблеток не было и в помине. — Ох, кажется, я закинул их в верхний ящик… — из последних сил прошелестел Эйден. — Ты болван! — в сердцах выдала Лили. — Какой беспорядок! Как здесь вообще можно что-то найти?! Да вот же они, наконец-то! Лили аккуратно положила Эйдену «лечебную горошинку» на кончик языка, тот совершил глотательное движение и недовольно поморщился: таблетка застряла в глотке. Во рту было так пустынно, что перекатывался песок. Молодая женщина достала из сумочки бутылку минералки, аккуратно приподняла его голову и преподнесла горлышко к губам: Эйден жадно осушил спасительную влагу, чуть соленую, прохладную. Он вновь ожил, будто камелия, забытая на подоконнике нерадивыми хозяевами. Лили помогла ему встать и сесть на диван, сама примостилась рядом, приобняв за плечо. — Что это за чертовщина? Паническая атака? Или что-то в этом роде… — осторожно произнесла она, теряясь в догадках о причинах приступа Эйдена. — Ты чего так разволновался? Все в порядке! Он просто… — А как, по-твоему, я должен реагировать? — нервно перебил Эйден, бесцеремонно скинув ее ладонь с плеча. Он накренился вбок, ощутив слабость — сознание прояснилось, но в висках все еще тлела притупленная боль. Лили подхватила его под локоть и прижала к себе. — Сама посуди: внезапно явилась… нет, ворвалась в мою жизнь, огорошила тревожной вестью, да еще с таким спокойным лицом, будто решила поболтать о неопозитивизме! И после этого вопиющего поступка хочешь, чтобы я вел себя, как ни в чем не бывало? — Разве моему брату станет легче, если будешь нервничать? — изрекла Лили назидательным тоном, словно матушка-наставница. — Не дай бог схватишь инфаркт! И да, раз уж спросил, то не буду увиливать от ответа: я пообещала Самюэлю, что не буду тебя тревожить. Так как он никогда не хотел отягощать тебя своими проблемами. Лили всегда видела зависимость Самюэля от Эйдена, замечала, как он противится своим желаниям отыскать его, быть с ним… Он будто пытался сломать оковы, которые обременяли их обоих, но особенно его самого. Они стали сущим для него наказанием. И все-таки он дорожил ими, как ничем другим. Наверное, даже с ней отношения казались не такими… трепетными? «Ха-а», — она с горечью хмыкнула. — Ты только что улыбнулась? — Эйден с подозрением посмотрел на Лили. — Серьезно, улыбнулась? Я сижу, как на иголках, а ты… Молодая женщина сделала глубокий вдох-выдох, словно на ее хрупкие плечи навалился груз. Она сгорбилась, уменьшилась, как если бы он всем своим огромным весом нещадно придавливал к земле. — Брат недавно поделился со мной, как соскучился по твоей задорной улыбке, — с ноткой ностальгии произнесла она. — Он часто дразнил тебя, сравнивая твою улыбку с улыбкой Бетти. Бетти — черная такса; Эйдену было тринадцать, а Самюэлю — шестнадцать, когда вместе с Бетти они впервые пошли на охоту. В весенний сезон из десяти вылазок увенчались успехом только три: добычей стали одна куница и три лисицы. Когда Бетти удавалось выманить зверя из логова, Самюэль, заранее выбрав выгодную позицию, встречал жертву с ружьем наготове. Раздавался громкий и меткий выстрел — парнишка никогда не промахивался, будто имел в голове встроенный автоприцел, — и, взвизгнув от боли, жертва падала навзничь. Бетти тут же подбегала, кружила вокруг окровавленного бездыханного тельца, интенсивно махала хвостом и счастливо, высунув длинный мокрый язык, щерилась — совсем как человек — своей маленькой победе. Ведь она выследила зверя, храбро вступила в ожесточенную схватку, вытравила из своего убежища и загнала в смертельную ловушку хозяина. «Умница, Бетти! — хвалил ее Самюэль и теребил за уши. — Гляди, Эйден, она опять улыбается, как ты!» Эйден презирал эту коротколапую норовистую псину, но слова друга ему были приятны. Правда, Самюэль иногда с издевкой, но совершенно беззлобно, мог ляпнуть что-то вроде «ты потешно скалишь зубы, как Бетти» или «ты улыбаешься, как Бетти, будто тоже поймал лисицу», и тогда Эйдену хотелось влепить ему подзатыльник. Кстати, из куницы получилось чудное чучело, а с трех лисиц сняли шкуры и пустили на изделия: из пушистого рыжего меха для ребят сшили замечательные манжеты и варежки! Самюэль в качестве трофеев сохранил все клыки убитых животных — как собственную гордость. Чуть позже он смастерил из них ожерелье — с камешками, перьями и ракушками, — и торжественно вручил сестре. Парнишка напел, что теперь она — покровительница охотников, и всякий раз перед походом обязуется проводить церемонию благословения: одаривать их пять минут поцелуями, дабы призвать удачу — верную помощницу в древнейшем промысле дичи. Эйден отчего-то злился на Самюэля. «Чертов сказочник!» — завистливо думал мальчик про себя, но всегда радовался, когда получал порцию нежных поцелуев от Лили — он отчетливо чувствовал, как разливается по венам неведомая энергия, наполняя тело теплом и силой. Вместе с Бетти они еще несколько раз выбирались на охоту в течение двух следующих сезонов. Но Бетти стала очень стара, и внезапно зимним утром она захворала, а через сутки скончалась — ей только-только исполнилось четырнадцать. Она ушла на радугу в самый снежный декабрьский день на Аляске, какой Эйден никогда больше не видел. — Я… — Эйден с грустью прикусил губу. Минувшие дни он помнил туманно — будто на акварельную картину пролили воду. Знакомые очертания проявлялись мимолетно, вспышками, порой яркие и выразительные, но все равно их было недостаточно, чтобы воссоздать целостный образ. — Можно я тебя сфотографирую и покажу Самюэлю? — Лили неожиданно воспряла духом. — Он будет счастлив! Когда его одолевает апатия, то обычно он листает альбомы с нашими фотографиями, а особенно дорожит совместными: где только ты и он. И вспоминает все истории, предшествующие им; порой я поражаюсь его непревзойденной памяти и подозреваю, что он хранит под подушкой блокнот, куда записывал до мельчайших подробностей все, что с вами когда-либо происходило. Я назвала его «Омут грез», куда брат окунается всякий раз, когда начинает хандрить. Эйден прикрыл веки и отвернулся. Лили показалось, или он смутился? — Не стоит, — молодой мужчина торопливым небрежным жестом зачесал волосы назад. — Я выгляжу неопрятно. Но от Лили ни одна деталь с легкостью не ускользнет: Эйден совершенно не против отправить свою фотокарточку Самюэлю с оригинальной подписью. Как в старые добрые времена: неразлучная троица не всегда была неразлучной. Эйден с родителями в начале каждого июня уезжал в другой город, Анкоридж, что находится от Палмера примерно в двух часах езды. В Анкоридже расположился их второй дом, доставшийся в наследство отцу от прадеда, пережившего единственного сына на десять лун и почившего в девяносто семь лет. Они хлопотливо приводили дом в порядок, чтобы он не порос плесенью и паутиной. Ко всему прочему, дом был просторнее, чем их нынешний, из-за чего матери он нравился гораздо больше — она с удовольствием отдавала хозяйству всю себя, порой забываясь. И тогда Эйден заставлял мать выбираться вместе с ним в ближайший парк, чтобы подышать свежим воздухом и насладиться красочным пейзажем. Мальчик шутил, что еще немного и она превратится в каменную статую — бессмертную хранительницу очага, заточенную в доме навеки. Мама с пониманием и благодарностью целовала сына в макушку, а затем безропотно ступала следом, держа его за ладонь. Они могли часами гулять вдоль аллей, сидеть на скамейке и любоваться фонтанами и прудами, кормить птиц. Их семья застревала в Анкоридже не меньше, чем на месяц, а то и два. В этот период Эйден общался с близнецами, отправляя по почте свои фотокарточки с пожеланиями, популярными цитатами, загадками. Как он, например, усердно полет сорняки во внутреннем дворике или гоняет дряхлого соседского барана Дупи с обросшей шерстью. В тысяча девятьсот девяносто третьем году он прислал фотокарточку-головоломку с изображением густых зарослей карликовой березы: «Найдите меня и отметьте крестиком. В награду я пришлю вам коробку самых вкусных шоколадных конфет». Лили и Самюэль терялись в догадках, под каким кустом Эйден мог спрятаться. Чтобы не ошибиться, они оставили крестики в нескольких местах, где, как им казалось, торчала непослушная шевелюра или маячил кусочек ботинка. А через два дня вместо награды получили конверт с тетрадным листком в клетку. Развернув его, они хором прочли: «Не угадали! Меня здесь нет! Ха-ха!» Близнецов несправедливость товарища довела до слез; глубоко обиженные на розыгрыш, около двух недель они игнорировали посылки Эйдена. В конце концов, он принес свои извинения и в знак примирения подарил заветную коробку, наполненную доверху шоколадными конфетами. Ох, и объелись же они тогда сладостей, до коликов в животе! — Скажи честно: зачем ты здесь? — очевидно, Лили пожаловала не для того, чтобы предаться воспоминаниям, а с конкретной целью. — Я бы не пришла, зная, что кроме жалости тебе нечего предложить, — молодая женщина невербально выказала некоторую суспицию, неосознанно. Будто не до конца была тверда в своих намерениях. — Ведь ты в самом деле способен помочь. Всем нам. — Помочь? Чем же? Я всего лишь психотерапевт, а не… — Эйден всплеснул руками, — волшебник-целитель. — Выслушай меня для начала, — осадила Лили. — Ни для кого из нас не секрет, что наши отцы когда-то вместе сотрудничали в частной научной организации «Паллада». Правда, насколько мне известно, «Паллада» имеет поддержку от некоторых членов правительства, скрывающихся под плащом «инкогнито», и именно они ее спонсируют, лоббируя личные интересы. По своей сути «Паллада» — подпольное сборище ученых-экспериментаторов, которые проводят всякого рода тайные исследования — порой довольно опасные, — за какие мало кто решается браться в виду высоких рисков. Чаще всего расходным материалом являются люди (заядлые альтруисты), чьи личности буквально стирают из мирской жизни, и они становятся подопытными кроликами. Естественно, любые процедуры проводятся только с их согласия — в конце концов, это не фильм о гениальных злодеях, где воруют людей и насильно заставляют участвовать в сомнительных операциях. Однако никто не дает гарантии, что они покинут стены «Паллады» будучи в здравом уме и теле и покинут вообще когда-нибудь. Ты ведь догадываешься, о чем идет речь? О летальных исходах. В ходе различных инновационных разработок погибло очень много людей. Я думаю, около сотни, так как тридцать девять — зафиксированное число в отчетных данных, найденных у отца. И это только «официально». Ведь если эту контору прижмут органы государственного контроля, то вряд ли ей пойдет на пользу владение метрической книгой толщиной с Ветхий Завет, ибо всех причастных без суда и следствия посадят на электрический стул. Итак, в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году наши отцы вместе разработали феноменальный проект, прошедший апробацию в «Палладе» — его с надеждой нарекли «революционной технологией в медицине», — сулящий избавление от любой болезни. Его неформальное название «Трансома». Его даже собирались запатентовать на мировом рынке. Команда ведущих умов трудилась над ним больше десяти лет, но по неизвестным причинам «Трансому» экстренно заморозили и вычеркнули из списка реализуемых проектов под предлогом «бесперспективный». Но вот в чем загвоздка: были достигнуты положительные результаты, благодаря которым «Трансома» могла получить будущее. Но на какой-то стадии исследований что-то пошло не так… процесс вышел из-под контроля, вследствие чего проект в итоге признали неудачным. Однако мой отец не терял веры его возобновить, о чем он упомянул в своем дневнике. Вот только не дожил он до этого момента, земля ему пухом. Поэтому я хочу, чтобы ты отыскал план «Трансомы» — он хранится у твоего отца, так как он руководил проектом. Мой отец был его хорошим другом и напарником, но мистер Хейз не доверял даже ему, пряча все основные записи где-то у себя. — Проект… — Эйден был сбит с толку — слова Лили сквозили безумием. — Ты не помнишь? — молодая женщина разочарованно прикусила нижнюю губу, так как ожидала не такой реакции, посредственной и безучастной. — Точнее, не знаю… — Эйдену было стыдно признать, что об отце он ведал гораздо меньше, чем мог бы. Кайл Хейз являлся скрытным человеком и истинным супирантом науки. — Отец не посвящал меня в свои дела. А когда пытался выяснить, в чем заключается его работа, он лишь требовал от меня единственное — «не суй свой любопытный клюв, куда не следует». — И ты ему подчинялся, как примерный сынок, — осуждающе молвила Лили. — Разве за нарушения правил он порол тебя? — Будто был иной выход! — выпалил Эйден. Вот уж чего он точно не хотел — это оправдываться перед чужим человеком. Теперь чужим… Даже общие воспоминания не способны сплотить их вновь. — Он изолировался в своем кабинете, как в какой-то тайной, хорошо защищенной, лаборатории — вероятно, она и была полноценной лабораторией — и никого туда не впускал. Сколько бы я ни стучался в дверь, ни звал его, он никогда ее не открывал. Отец умел абстрагироваться от шума, отдаваясь полностью работе. Вел себя, как псих. И ведь не даром говорят: от гениальности до сумасшествия всего один шаг. А ты что сама знаешь об этом? Они работали над чем-то запрещенным? Иначе такая секретность — необоснованна. Если только во избежание кражи их идеи одной из конкурирующих организаций. Лили благоразумно решила опустить щепетильные подробности — хоть Эйден все равно скоро все сам узнает, но правда, брошенная прямо в лоб, может его шокировать и отпугнуть. И более того — толкнуть на спонтанные действия. — Ты прав: существуют другие подобные организации, которые не прочь завладеть «лекарством от всех болезней», но наши отцы… А особенно твой отец не желал никому другому поручать «Трансому», опасаясь, что она попадет в алчные руки. Мистер Хейз боялся, что ее изувечат, расчленят и породят нечто совершенно иное… мерзкое отродье, аномальное и токсичное: она не будет выполнять изначально задуманной функции, а станет инструментом для удовлетворения личных амбиций. Поэтому даже после того, как проект заморозили, вся вторичная информация о нем осталась в пределах «Паллады». А самая важная хранится у твоего отца, и нам нужно во что бы то ни стало ее заполучить… чтобы спасти Самюэля. — Спасти? — у Эйдена засосало под ложечкой. — Конечно, такая болезнь протекает довольно тяжело, и она фактически неизлечима. Но правильный медицинский уход и соблюдение определенных правил способствуют стабилизации общего метаболизма организма. Так что, не думаю… — Не думаешь о чем? — грубо оборвала его Лили, поджав губы от негодования. — О том, что Самюэлю смерть не грозит, и он будет жить вечно? А ты в курсе, что у него выявляли чертов диабетический кетоацидоз тяжелой степени? И слава богу, врачам удалось затушить ее регресс и поставить брата на ноги! Надеюсь, мне не придется упоминать, что по статистике смертность от кетоацидотической комы колеблется в районе 5%? И в эти проклятые 5% может попасть мой брат! И не пытайся навязать мне теорию вероятности, видите ли, какие-то жалкие 5% — не 95%! Но откуда тебе знать, черт возьми, что Самюэля это никогда не коснется?! И… — Лили запыхалась, так как выдала речь на одном дыхании; она перевела дух и продолжила, нарочито растягивая каждое слово: — ты не представляешь, как меня изматывает мысль — днями и ночами, — что Самюэль в любой момент может сломаться, как кукла… он — все, что у меня есть, самый родной, самый дорогой человек… Кровь и плоть. Естественно, в моей жизни не на последнем месте мать, муж и десятилетний сын, Оуэн, которых я люблю так сильно, что готова прыгнуть за ними в самую глубокую бездну мрака. Но без брата… Ты наверняка слышал про особую — ментальную — связь близнецов? Посредством которой они чувствуют друг друга, читают мысли, предвидят беду. У меня с братом именно такая связь — я ощущаю его боль, как свою собственную, всегда знаю, о чем он думает, и ведаю, когда с ним произошло что-то дурное. Слышу стук его сердца, с моим в унисон… Мы будто разделяем одну душу на двоих. Его смерть будет равносильна гибели нас обоих. Я умру в тот же день, Эйден. Ты ведь не хочешь этого допустить, верно? Потерять двух близких людей в одночасье — настоящая трагедия, не поддающаяся никакому описанию! Страшный удар для тебя, Эйден. Сможешь ли ты его выдержать? Или пойдешь на поводу у собственных сантиментов, и в порыве прекратить страдания возьмешь в руки заточенное лезвие, чтобы… — Прекрати! — Эйден заткнул указательными пальцами уши и зажмурился, склонившись вперед. — Прекрати этот кошмар… Лили опустилась на колени возле его стоп. А затем осторожно обхватила его правое запястье, подтянула к себе и стала чертить ногтем по коже невидимые линии. Под ее теплыми пальцами бился пульс, чуть быстрее обычного. — …перерезать вены и пустить драгоценную кровь. Будешь умирать медленно, мучительно, и представлять, как вскоре отправишься к нам в объятия… Эйден, обольщенный тихим, вкрадчивым голосом, приблизил свободную руку к ее лицу и слегка дотронулся до нежной лилейной кожи. Провел большим пальцем по изящному подбородку, коснулся нижней губы. Лили перехватила его руку, сплела их пальцы, и смотря прямо в глаза, мягко поцеловала ладонь. Эйден, будто очухавшись от гипноза, удивленно охнул и резко отпрянул. Вскочил с дивана, неуклюже просеменил к единственному окну и задержал внимательный взгляд на проезжей части улицы, будто там происходило нечто очень интересное. Лили поправила чуть задравшуюся юбку и примостилась на краю дивана. Достала из сумочки телефон и с напускным безразличием стала просматривать сообщения; одно из них пришло всего минуту назад и имело пометку «непрочитанное». Лили развернула окошко с текстом: «Ты сделала то, что я просил?» «Не могу подобрать подходящего момента», — напечатала она ответ и прежде, чем нажать «отправить», вскинула пытливый взгляд на Эйдена. Тот стоял не шелохнувшись, засунув руки в карманы брюк. Его лицо казалось одухотворенным, не обремененным ненастными мыслями. И невесомая полуулыбка порхала на его устах. «О чем он думает? Витает в облаках, словно влюбленный мальчишка… Дурак!» Но именно такой Эйден нравился Самюэлю: беззаботный, излучающий тепло и спокойствие, как рассветное солнце. Аккуратный лоб, едва прикрытый выбившимися из прически медовыми прядями волос, «греческий» нос, точеный подбородок — портретное лицо вкупе с благородной, едва ли не аристократической, осанкой. Замечал ли Эйден когда-нибудь, насколько он привлекателен? Наверняка вокруг него вьется много симпатичных девушек, но только одной он отдал свое сердце. «Какая она? Лучше, чем я?» Лили тряхнула головой. Подобная ерунда — отнюдь не то, что должно сейчас волновать. Да, в общем-то, совсем не должно волновать… — Что будет, когда найду документы? — неожиданно заговорил Эйден, вернувшись сознанием в тесную комнату, чего он раньше не замечал. Здесь всегда так душно? — Мы восстановим проект, — Лили убрала телефон в сумочку в ту секунду, когда Эйден к ней обернулся. Красивое лицо исказила жуткая гримаса недоумения и неприкрытого отвращения. — Восстановим? Это же нелепость! — неизведанное интриговало, и ему страсть как хотелось выяснить, что представляет из себя «Трансома». Но он всем своим нутром улавливал предостерегающие сигналы: их беспечность может отпереть ящик Пандоры, выпустив наружу все затаенное зло. Ведь проект не по глупой прихоти ликвидировали. Что-то случилось… и это «что-то» стало веским поводом для его незапланированного завершения. — Нелепость?! Ты называешь «нелепостью» спасение моего брата? — взбеленилась Лили. Она затряслась от гнева, так сильно, будто ее вот-вот разорвет неукротимая внутренняя сила. Еще чуть-чуть, и молодая женщина примется переворачивать мебель — прямо как Эйден, — дабы усмирить взбушевавшиеся эмоции. — Да ты чокнулся, Эйден! Неужели за одиннадцать лет мы стали тебе безразличны? Прошло всего одиннадцать лет, Эйден, несчастные одиннадцать! А ты ведешь себя, как последняя скотина! — Не неси чушь, Лили. Клянусь, я готов пойти на многое, чтобы помочь Самюэлю, но сей проект довольно спорный… — Эйден вымученно потер переносицу. — Ты сама утверждала, что «Паллада» проводит опыты на людях. Хочешь поместить на чашу весов брата против нескольких невинных жизней? Тебя устроит такой расклад? И даже совесть не остановит? — Мне плевать на других людей! — с нескрываемым пренебрежением выпалила Лили. — Тем более, если они согласятся участвовать в проекте добровольно, то почему я должна о них беспокоиться? Самопожертвование во имя науки — достойно уважения и награды. А если они помогут спасти Самюэля, то буду отдавать им благодарности и почести всю оставшуюся жизнь. — …над их могилами подле скорбящих родственников, — добавил раздраженно Эйден. — И когда ты успела стать прожженной циничной сукой? — О, значит, ты такого обо мне мнения, да? Что ж, не буду отрицать очевидного. Я уже сказала, что Самюэль для меня — все, и сделаю для него, что угодно. А ты, дорогуша, поможешь мне в этом, — дерзкий тон Лили достиг Эйдена, как стрела, выпущенная из лука. — В конце концов, я не могу без разрешения попасть в твой дом, иначе мне придется совершить несанкционированное проникновение и взломать кабинет твоего папаши. Пока ты торчишь здесь, выслушивая нытье богатеньких психов. — Лили! — воскликнул Эйден, чтобы возразить, но отчего-то передумал. Красноречиво вздохнув, он вознамерился устранить бардак, учиненный в состоянии аффекта — чтобы занять руки и овладеть своим исполненным смутой сознанием. Давненько он не выплескивал подавленную агрессию — и лучше бы в последний раз, когда вынужденно вымещал злобу на окружении. Под горячую руку может ненароком попасться чья-нибудь физиономия; и не дай бог, он сделает больно Лили — да он себе пальцы отрубит, если совершит столь презренный проступок. Стыдно признать, но он с удовольствием помахался бы с Самюэлем: в юном возрасте они часто проводили друг с другом кулачные спарринги на спор — кто проиграет, тот выполняет желание, каким бы бредовым оно ни казалось. Например, Эйден как проигравший мог неподвижно стоять на одной ноге, точно цапля, не менее пяти минут. Самюэль обычно усложнял задание: выкладывал на его макушке невысокую горку плоских камней — от большого к самому маленькому, и Эйдену приходилось балансировать с помощью расставленных в стороны рук, чтобы не упасть и не рассыпать все камешки. Иногда ему удавалось выстоять все пять минут, а иногда нет. Или вот еще одно: подойти к любой девчонке, вручить ей букет луговых цветов и признаться в симпатии. Эйден особо не колеблясь выбрал девчонку несколько старше, чем он сам, ее звали Терри (уменьшительная форма имени Тереза), она училась в пятом классе начальной школы. Эйден постоянно видел ее гуляющей с ламой, и лишь изредка со своими подружками. Мальчишка, выбрав удачный момент, помпезно вручил ей горстку лиловых цветков и напыщенно озвучил крайне смущающую фразу. Терри недоуменно похлопала длинными темными ресницами, вежливо поблагодарила и поспешно удалилась с ламой ближе к реке. Эйден никогда не краснел в своей жизни так сильно. Его щеки и уши, окрасившись в свекольный цвет, буквально полыхали от огня. Однако с тех пор Терри стала избегать мальчика — они и до этого особо-то не общались, ограничиваясь стандартным набором «привет-пока», — и едва ли оглядывалась в его сторону, словно тот какой-то прокаженный. Самюэль иронично шутил, что Терри приняла признание близко к сердцу и всерьез подумывала, что Эйден позовет ее замуж. Поэтому испугалась откровенности мальчишки и решила держаться от него поодаль. Эйдена это немного задело, он долго порывался объяснить произошедшее Терри: фальшивое признание — лишь невинная игра, и ничего более, но так и не осмелился. Между тем он поклялся себе, что больше не будет дарить девочкам цветы и рассказывать о своих чувствах, если после столь непринужденного жеста приходится терпеть подобное унижение. Его мнение радикально поменялось, когда он перешел в седьмой класс средней школы. — Молчишь, значит, согласен? — Лили следила, как Эйден скрупулезно вытирает бумажной салфеткой каждое яблоко и складывает в хрустальную вазу. С одного краешка ваза имела скол. Эйден смирился со своей ролью изыскателя — к сожалению, тропа разветвлялась лишь на два пути. И неправильного выбора здесь нет. Но склонись он в сторону нежелательного, и столкнется с ненавистью не только близнецов, но и самого себя. Сможет ли он простить себя за бездействие? Он будет рыдать от отчаяния и безучастно наблюдать, как Самюэль теряет последние крупицы жизни, зная, что мог уберечь его от смерти — и неважно, насколько дьявольским способом. К черту моральные принципы, этику, нормы, кодексы — всю эту лицемерную ересь, иначе он будет до гроба проклинать себя за то, что убил собственными руками лучшего друга… Тем не менее, еще неизвестно, с чем им предстоит столкнуться: возобновление «Трансомы» — словно пробуждение древнего хищного создания, некогда уснувшего в вечной мерзлоте. «И что будет тогда? Что будет…», — он явственно ощутил, как горло стягивает удавка. — Тогда я отправлюсь с тобой — так дело пойдет быстрее, — елейным голосом сообщила Лили, воспользовавшись покладистостью Эйдена. Как ни странно, мужчина не собирался опять закатывать истерики, крушить мебель, падать в обморок, — а покорно уступил ее изволению. «Все дело в Самюэле, не во мне… не так ли?» — Как хочешь, будто я могу тебе как-то воспрепятствовать, — Эйден старался казаться индифферентным, однако в душе ликовал: ведь вскоре он вновь окажется наедине с Лили. Безусловно, он благовоспитанный мужчина и ни в коем случае не станет назойливо приставать к женщине, которая не проявляет к нему никакого интереса. К тому же Лили замужем и имеет ребенка, поэтому весьма проблематично завязывать с ней роман. Он не из тех, кто разбивает семьи, да и на чужом несчастье своего счастья не построишь. Однако нет ничего зазорного в том, чтобы насладиться обществом человека, к которому он еще с юных лет испытывает нечто сродни влюбленности. Но из-за этого отравляющего чувства он до сих пор не встретил спутницу жизни. — Очень хорошо, — Лили довольно ухмыльнулась. — Тогда скооперируемся завтра в это же время. — Я не против, — Эйден избавил от прилипшей пыли и волосков последнее яблоко и надкусил. Ему следовало утолить нарастающий аппетит. — Будешь? — он демонстративно повертел яблоко, едва ли не сверкающее в тусклом свете ламп — снаружи уже опустились сумерки. — Хватит дразнить, Эйден! — молодая женщина делано фыркнула. — Я не откажусь, но мог бы и в ресторан пригласить. — Лили… — Эйден укоризненно покачал головой — она, как всегда, в своем репертуаре. — Да шучу я! — кокетливо отмахнулась молодая женщина. Ее живот тут же жалобно заурчал — она покраснела и звонко расхохоталась. — Ох, или нет… сейчас бы я слопала суп из брокколи с чеддером и сэндвич «Капрезе». А то точно окочурюсь от голода! Эйден рассеянно почесал затылок и глупо улыбнулся. Примечания: 1) Эйден вспомнил песню L`amour mouillé («Пропитанный любовью») в исполнении французского композитора Генри Кеттена, опубликованную в 1878г. 2) Одри (англ. Audrey) – «благородная сила». 3) «Closer», Kings of Leon.