Трансома

— Самюэль, я дома! — Лили скинула туфли и растерла затекшие из-за высоких каблуков ступни. — Самюэль? Молодая женщина покрутилась возле зеркала, чтобы полюбоваться внешним видом. И случайно обнаружила жирное пятно от соуса прямо на груди. Она нахмурилась: «Если Эйден его заметил, наверняка подумал, какая я неряха. Но это же совсем не так!» Дома стояла подозрительная тишина: муж с сыном отправились на недельку к бабушке с дедушкой, а вот брат должен быть в спальне. «Наверняка слушает громкую музыку», — поспешно предположила Лили. Самюэль жил вместе с ее семьей — вообще-то странно такое говорить, ведь и Самюэль ее семья, — но только не для Томаса. Самюэль и Томас — как неразумные волчата в стае, все время конкурируют между собой: устраивают перепалки, разборки, рукоприкладства. Братец и рад бы вернуться в свое логово — в центре он имеет апартаменты, — да вот только некому будет за ним приглядывать. Поэтому Лили приютила его под своим крылом, но, к сожалению, не всегда может находиться рядом. Ввиду чего девушка обратилась за помощью к сиделке-медсестре, Саре, или точнее «няньке для взрослого ребенка» — как нелестно отзывается о ней Самюэль. Молодой мужчина, будучи неудовлетворенным подобным раскладом дел, потребовал Сару навещать его только в строго установленном порядке, так как не намеревался мириться с навязчивым присутствием. Девушка выполняла свои обязанности чересчур усердно, то и дело предлагая специфического рода помощь: размять плечи для улучшения кровообращения, сделать массаж ног для профилактики варикозного расширения вен, помочь принять душ во избежание травм. Она явно перегибала палку — будто делала это специально, из каких-то тайных побуждений. Апогеем ее недопустимого поведения стала попытка раздеть Самюэля, пока тот дремал. Девушка уже бесстыдно стягивала с него пижамные штаны, когда он очнулся и возмущенно рявкнул: «Какого черта?!» Сара с невинностью овцы похлопала накладными ресницами и в свое оправдание заявила: «Кожа должна дышать, а из-за ткани она преет, что может привести к различным заболеваниям». «Тебя это не касается, — рыкнул Самюэль, — слишком много на себя берешь!» Девушка, извинившись, добавила: «Это для вашего же блага!» Однако Самюэль, вопреки ее ожиданиям, пришел в бешенство: «Я никому не позволяю трогать себя без разрешения! Тем более, тебе! Ты меня раздражаешь, поняла?!» Он схватил ее за шкирку и вышвырнул за порог, как нашкодившего щенка. «Проваливай!» — проорал он и хлопнул дверью; мужчина слышал, как она плачет и причитает: «Какой злой и глупый-глупый Самюэль, ничего не понимает в женской заботе». Но ему было плевать, лишь бы глаза ее век не видели. Об этом «вопиющем эпизоде» он поведал сестре, обвинив Сару в некомпетентности и попросил об увольнении: «Это нарушение медицинского этикета… Элементарное невежество и несоблюдение основ деонтологии. Она вторглась в мое личное пространство, поэтому пусть понесет за это справедливое наказание!» Лили осуждающе покачала головой: «Она к тебе с душой и сердцем, а ты не оценил ее искренней любви. Я поговорю с ней по этому поводу, но она продолжит ухаживать за тобой. В конце концов, Сара справляется достаточно хорошо — ведь ты чувствуешь себя гораздо лучше, и только благодаря ее стараниям». Самюэль не посмел перечить: право выбора оставалось за ней, так как она оплачивала все дорогостоящие услуги. К тому же, он не хотел ее злить — характер Лили такой же устрашающий, как гром, и такой же взрывной, как молния. Роль громоотвода взял на себя Томас, ввиду чего Самюэль испытывал к нему зависть и одновременно отвращение, так как не мог сам совладать с родной сестрой. Она всегда превосходила его: была выше, мудрее, хитрее… Оттого в их отношениях декретировала авторитет «старшей сестры», которая родилась на три минуты раньше, чем он — словно с самого появления на свет ее одарили привилегиями. Иногда Лили злоупотребляла «статусом» и делала так, как считала правильным только она, будто ее мнение являлось вершиной айсберга — «окончательной истиной в последней инстанции». «Ты такая эгоцентричная», — иной раз сетовал он, и Лили насмешливо пожимала плечами. «Какая уж есть», — с язвительной ухмылкой парировала она. В свою очередь, Самюэль никогда не доводил споры с сестрой до конфликта, так как из любой ссоры она выходила победителем, и в этом ей помогла школьная практика — закалившая, как железный клинок — с отъявленными стервами, провозгласившими себя «элитой». В итоге, все свелось к тому, что Сара стала приходить три раза в день — утром, днем и вечером, — в конкретное время, чтобы проведать Самюэля, и ничего лишнего. Она старалась не задерживаться даже на минуту, чтобы мужчина не сжег ее взглядом, как ведьму на костре. Самюэля такой расклад более или менее устраивал, по крайней мере, Сара больше не вешалась ему на хребет, а ответственно осуществляла комплекс необходимых процедур, помогающих поддерживать его здоровье. Сегодня Сара уже не придет, она покинула дом около двух часов назад. Лили подумала о том, что ей немного жаль девушку; она не раз вразумляла брата обращаться с ней более обходительно: Сара давится солеными слезами, но стойко терпит его хамство. А ведь ей всего двадцать девять — она младше близнецов на девять лет, такая молодая, наивная и очаровательная. «Почему бы Самюэлю не попробовать…» — Самюэль? — позвала Лили вновь, и эхо пронеслось по пустым помещениям. — Самюэль… ты решил поиграть со мной в прятки? Она, точно шпион, на носочках подкралась к его обители и заглянула внутрь: комната принадлежала покойному отцу мужа, Гарри, но теперь ее полноправно занимал брат. Интерьер она имела строгий и аскетичный, но угнетающий, будто Гарри здесь предавался самым безотрадным думам. Темно-коричневое дерево, черные и базальтово-серые ткани, обшарпанные бронза и латунь. Самюэль с иронией отшучивался или говорил серьезно, будто убранство комнаты — израненные внутренности его души. Он часто рассказывал, как призраки давно минувших дней приходят к нему и садистски пытают — пронизывают, кромсают, потрошат, — с упоением слушая крики его агоний. А порой мучают лаской и нежностью, окунают в пучину безмятежности, травят улыбками и заливистым смехом, канувшими в забытье… наслаждаются беспомощностью и уязвимостью, наблюдая за тщетными попытками высвободиться из лживого мира грез, где можно коснуться, почувствовать тепло кожи, горячую в жилах кровь. Комната упоенно впитывает всю его боль, мутирует и распускает ядовитые цветки адемонии. Лили тревожилась за брата: его психика казалась слабой и шаткой, словно вот-вот даст сбой — придет в неисправность, как часовой механизм, — и тогда Самюэль утратит самого себя. Но узнав об Эйдене, молодая женщина обрела надежду, что он станет оплотом для Самюэля, и не позволит тому сойти с ума. Она вернет Эйдена Самюэлю, чего бы ей это ни стоило. «Эйден…» «Эйден…» Самюэль что-то довольно мурчал себе под нос, словно толстый сытый кот. «Эйден…» — Чем ты занят таким важным, что даже меня не встретил? — Лили переплела руки и с укором воззрилась на брата, который вальяжно развалился на кровати поверх пухового одеяла. Он, как околдованный, неотрывно таращился в экран телефона. — Влюбился, что ли, в кого? — Лили потрепала брата за коленку. — Не знаю, можно ли моё чувство назвать «влюбленность»… скорее щемящая тоска, — мягко ответил он. — Как же мы давно с ним не виделись… я запомнил его лицо — и оно нисколько не изменилось! — Ах, Эйден славно получился, правда? Будто позировал для меня, заметив, как исподтишка я пытаюсь его сфотографировать, — Лили сумела запечатлеть профиль мужчины, словно высеченный скульптором из белоснежного мрамора. — Да, то его врожденная особенность — харизма. Истинно восхищаюсь этой уникальной чертой — при любых обстоятельствах он выглядит невероятно притягательно. Будто дома тренируется перед зеркалом: с каким выражением лица спотыкаться и падать, а с каким — скрывать отвращение, — Самюэль прикусил нижнюю губу, когда на поверхность памяти всплыл, точно труп в озере, один крайне неприятный эпизод. Стоит, пожалуй, начать чуть издалека: троица вместе училась в палмерской школе; близнецы выпустились на три года раньше, чем Эйден. Лили сразу же уехала в городок Фэрбанкс и пошла в местный колледж гуманитарных наук. А Самюэль, не желая разлучаться с Эйденом, твердо решил подождать, пока тот получит диплом об окончании школы. Они условились, что вдвоем поступят в один университет на курс по психологии; все три года он подрабатывал в ресторанах фастфуда и копил на учебу. Самюэлю, на самом деле, больше нравились менеджмент и маркетинг, но ему очень хотелось наблюдать, как исполняется мечта лучшего друга: тот с детства грезил стать психотерапевтом, чтобы помогать людям. Как он сам говорил, его призвание «лечить израненные души». Самюэль всегда и во всем старался поддерживать Эйдена, но в какой-то упущенный им момент все перевернулось вверх тормашками. Эйден как-то незаметно даже для самого себя влился в одну сомнительную компанию, попав в неблагоприятную среду. Среди учеников ходили слухи, что ребята помогают сдать экзамены за одноразовый секс, и к тому же, балуются травкой и какими-то таблетками. Из-за этих отбросов низшей касты Эйден постепенно от него отдалялся: словно волны уносили его лодчонку прочь от берега, все дальше и дальше, оставляя Самюэля на острове гнетущего одиночества. Самюэль ни с кем не контактировал — он сохранял близость лишь с единственным человеком, до сокровенной интимности, — так как со своим тяжелым характером трудно уживался с другими. Он был несколько замкнут, неразговорчив, но вместе с тем импульсивен, особенно когда гневался. Самюэль же принимал его натуру целиком и полностью, со всеми достоинствами и недостатками, никогда не осуждал его, не дразнил, не насмехался. Напротив, убеждал Самюэля, насколько он симпатичен и добр, и шутливо отчитывал за излишнюю притязательность к самому себе. Но чужаки извратили его, сделали бессовестным и порочным, навязали аморальные принципы и привили непотребные желания. Они безжалостно отбирали у него Эйдена, дрались за его внимание, словно шакалы за добычу. Эйден перестал с ним обедать в столовой, часто пересаживался на лекциях, и даже перерывы на отдых он проводил с ним наедине крайне редко — будто иногда, случайно, вспоминал, что у него есть лучший друг. Самюэль частенько слышал от него извинения, но после этих робких слов ничего не менялось — они были дежурными, для галочки, и совершенно никак не влияли на их отношения, распадающиеся прямо на глазах. Эйден, как и прежде, ускользал от него, а он раскисал все больше и больше с каждым днем, таял, как сахар в чае, и Эйден, казалось, этого не замечал — его взор был обращен в другую сторону, он маниакально, завороженно смотрел на чужих. Будто они внезапно стали его центром вселенной, в которую он погрузился, как в омут, с головой. Шла пятница, Самюэль после столовой неторопливо брел в библиотеку. Или точнее сказать: лениво плелся, словно сомнамбула; он ощущал себя песчаным замком, который настойчиво раздувал строптивый ветер, песчинку за песчинкой, источая его могучие стены и башни со шпилями. Как известно, песчаная конструкция без достаточного количества влаги очень скоро начинает рассыпаться. Эйден — что вода для Самюэля, не дает ему иссушиться. Но Эйден давно обратился в далекое обжигающее солнце, что помогало ветру его разрушить. За своими мыслями, он не заметил такое родное сияющее лицо, мелькающее в толпе, словно золотой самородок в устье реки, среди грязи и невзрачной гальки. Самюэль поднял взгляд, когда услышал заливистый смех, в груди что-то больно кольнуло, почти до слез. Толпа, состоящая из семи или восьми человек, поравнялась с ним, а затем стала удаляться в противоположном направлении; Эйден о чем-то увлеченно толковал с уродливым жирным ублюдком, которого, если он правильно помнил, звали Кенни. Идиотское имя для не менее идиотского, юродивого лица, похожего на кабанье рыло. Самюэль позвал Эйдена, а потом еще раз и еще, но получил в ответ лишь молчание. И только когда он выкрикнул имя сорвавшимся голосом, пытаясь спрятать в нем свою горесть, Эйден с нескрываемой неохотой остановился вместе с ребятами, напоминавшими небольшой товарный вагон, резко тормознувший на развилке. Он полуобернулся и уставился немигающим взглядом на Самюэля; Самюэлю показалось, что тот смотрит не на него, а куда-то сквозь него, будто он внезапно сделался прозрачным. Темно-зеленые глаза юноши казались еще темнее, чем обычно, словно в них закралась какая-то ужасающая мысль относительно Самюэля. Он небрежно проронил «Что?», Самюэль оторопел, испытав смесь разочарования и обиды. «Я хотел с тобой поздороваться», — сгорбившись, глухо пролепетал он; уши и щеки предательски опалил румянец — в такие моменты он ненавидел себя больше всего: на лице легко отражались его истинные эмоции, особенно злость и стыд. Эйден несколько секунд неотрывно глядел на него, и в красивых глазах отражался холод, а затем сдержанно произнес: «В этом нет необходимости. Я здоровался с тобой еще вчера, когда ты мне звонил. И позавчера, когда мы столкнулись возле торгового автомата. Ты решил со мной здороваться каждый день? Это утомляет». Самюэль не верил своим ушам: нет, это говорил не Эйден, а кто-то иной, нагло укравший его личность. «Эйден, что за глупости ты болтаешь? Ведь это было ВЧЕРА и ПОЗАВЧЕРА, а сегодня мы не перекинулись и словом, хотя учимся бок о бок. Ты избегаешь меня?» Самюэль не ожидал, что друг прыснет в кулак, а другие его поддержат отвратительным диким хрюканьем с повизгиваниями. «Ты спросил это всерьез? Чтобы тебя избегать, ты должен быть Джеффри Дамером, а не сопляком-переростком. Подтяни штаны, и прекрати таскаться за мной хвостом. У тебя своя жизнь, у меня — своя, поэтому перестань приставать ко мне, понял?» В этот момент черты Эйдена стали черствыми, а в зрачках мелькнул странный огонек — не то презрения, не то безразличия, или и того, и другого, — а затем одарил широкой улыбкой, открытой и ласковой, словно на задворках сознания не было ничего такого, что могло оскорбить; юноша развернулся, чтобы со всеми уйти прочь, но прежде бросил напоследок лаконичное «Бывай!» и непринужденно махнул рукой. Самюэль еще долго стоял в коридоре, прижавшись правым плечом к стене, не в силах шелохнуться с места. Эйден пригвоздил его к полу этим беззаботным, мягким жестом, и в то же время ранил в самое сердце, окропив душу горячей кровью. Эйден поступил с ним очень жестоко, но, несомненно, даже тогда он оставался необыкновенно обаятельным. — По-моему, ты ею тоже не обделен. Однажды мама испекла воскресный пирог по рецепту соседки, старой мисс Берти, а тебе он жутко не понравился. Но сказал об этом только мне; за столом ты вел себя весьма тактично, даже мило, и воодушевленно хвалил яблочную начинку с корицей. Даже попросил добавки. А потом блевал всю ночь, будто слопал ведро дохлых тараканов. — Спасибо, что не пожаловалась матери — не хотел ее расстраивать. И нет, здесь совсем другое… Я неуклюже притворялся. А Эйден всегда настоящий. — Ты хотел бы его увидеть? — Лили присела рядом с Самюэлем, внимательно вглядевшись в его лицо. Она успокаивающе дотронулась до его прохладной ладони. — Глупый вопрос. Я ПОСТОЯННО хочу его видеть. Но… как только наши миры пересекутся, словно гроза и шквалистый ветер, то забытое прошлое нагрянет, точно шторм. Я не могу этого допустить, — почти прошипел он последнее и грубо смял одеяло в кулак. — Что же ты такое скрываешь, брат? — в груди Лили закопошилась тревога, к горлу подступил склизкий ком. — Нечто непростительное, — мягкие аккуратные черты сделались неказистыми: Самюэль мысленно осуждал себя за содеянное; на самом деле, он винил себя больше десяти лет, с того самого злополучного дня, топил свои душу и разум в гниющем болоте презрения, безысходности и бессилии. Нельзя стереть, как какую-то надпись с листа бумаги, то, что уже произошло, ибо всякое событие — нетленная печать на трех ликах жизни: прошлого, настоящего и будущего. — То, что никогда не должно было случиться. И если он вспомнит… — молодой мужчина заиграл желваками, едва сдерживая гнев и отчаяние. — …то глубоко возненавидит меня и навсегда разорвет нашу и без того хрупкую связь. — Самюэль, посмотри на меня, — Лили взяла его лицо в маленькие ладошки и развернула к себе, — я уверена, Эйден не будет зол на тебя, что бы ты ни сделал. Он тебя очень любит, поверь. — Вряд ли любовь обладает безграничным снисхождением. — Молодой мужчина смерил ее тяжелым взглядом из-под густых черных бровей. — «Любовь — всепрощающая сила», — наивно думаем мы. Но даже у нее есть свои пределы. Он многозначительно вздохнул, а затем добавил: — Я хочу поужинать, а потом прогуляться перед сном. Мне нужен свежий воздух, а то скоро покроюсь мхом, как трухлявый пень. — Что тебе приготовить: мясные рулеты или стейки из рыбы? — Второе, неплохо бы добавить к ним бутылочку холодного пива. — Тебе нельзя пиво! — Лили нахмурилась и уперла руки в боки. — Я просто озвучил свое невинное желание, — Самюэль откинулся на пуховую подушку, та захватила его в плен, как большой плюшевый монстр. — Или это тоже нельзя? — Конечно, можно, но стоит больше думать о своем здоровье, а не… — Я и думаю, ибо душевное здоровье — превыше всего! — Боже… ты неисправим! — молодая женщина от негодования всплеснула руками. — Весь в тебя. — Скорее в отца… — В мать уж тогда. — Ох, закончим этот бессмысленный спор! — Пожалуй. Я жду стейки из рыбы, ты еще помнишь об этом? — Черт, точно. Я тогда пошла. — Конечно.

***

Лили вела брата под руку по каменным, накрытым пеленой сумрака, улочкам. Одинокие людские души скользили среди теней деревьев, бесследно исчезая вдали; порой бесшумный ветер тревожил полусухую листву, она мягко шелестела, как морской прибой. Вокруг витал покой; с наступлением ночи Самюэлю всякий раз представляется, что мир, наполненный жизнью в дневное время, засыпает, и его сменяет другой — мистический, меланхоличный и сакраментальный. И он — неотделимая часть этого идиллистического мира. — Кажется, Эйден теперь не одинок, — внезапно нарушила тонкую, почти звенящую, тишину молодая женщина. — Что ты под этим подразумеваешь? — Самюэль, наслаждаясь вечерней августовской прохладой, втягивал носом слегка влажный, пропитанный терпким наэлектризованным запахом, воздух, как после грозы. И правда, будет неплохо, если прямо сейчас хлынет дождь — он хотел бы смочить лицо, промокнуть насквозь, закричать что-нибудь глупое прямо в черное небо, затянутое сизыми облаками и шлейфом звезд. Лили будет визжать вместе с ним, но явно не от радости. Он по-доброму посмеется над ней: ведь идеально уложенные — крупными волнами — волосы и макияж, который она кропотливо наносит на свою персиковую упругую кожу всякий раз перед тем, как выйти в свет, под дождем примут фантасмагорический вид. Она станет воплощением картины какого-нибудь известного давно умершего художника. Сестра несколько раз шлепнет его по спине, будто в наказание, на столь ироничное замечание, а потом разразится искренним смехом и любовно назовет «глупышкой». Он знал это наверняка, поскольку так было и в прошлый раз. — Он обрел даму сердца, возможно, даже женился на ней, — Лили с энтузиазмом похлопала в ладоши, выказав неподдельную радость. — Вот как? Расскажешь? — Самюэль состроил кислую физиономию и скривил губы в подобие улыбки. Он постарался придать голосу безразличный тон, и лишь легкая дрожь могла выдать его с головой. Однако Лили столь сильно вдохновилась ее образом, что не заметила таких мимолетных, но значительных деталей. — У него чертовски отменный вкус! Она высокая, с аппетитными формами: широкими бедрами и налитой грудью. А какое прелестное личико, обрамленное роскошными рыжими волосами! Ох, а эти пленительные темно-зеленые глаза и пухлые губы цвета фуксии… Любая девушка продаст душу дьяволу в обмен на такую красоту! Будучи подростком, я постоянно мечтала о пухлых губах, а вот мама считала их вычурными и пошлыми, а еще язвительно говорила, что их обладательниц хлестают крапивой за паршивый язык. По-моему, она завидовала, так как никогда не имела полных губ. Природа наградила ее сухими и тонкими, а когда она впадала в ярость — ты же помнишь? — то они делались еще тоньше, вовсе исчезая с жесткого лица. Зато папа в ней любил абсолютно все — повезло же! — Лили внезапно замолчала: она сосредоточенно жевала губы, думая о чем-то важном. Самюэль не смел ее отвлекать. — Мы не навещали маму целую вечность! — с грустью сообщила она. — Скорее бы наступило следующее лето, и тогда мы сможем отправиться в Палмер, чтобы обнять ее крепко-крепко! Безумно по ней соскучилась. — Я не особо тоскую по матери. Мне больше нравится быть с тобой. И к тому же… — молодой мужчина неприязненно фыркнул. — Под осуждающим взглядом будет задавать мне кучу неудобных вопросов. К черту ее! — Тогда попрошу, чтобы она тебя не беспокоила. В конце концов, мы не виделись пять… — Лили поочередно загибала пальцы, — нет, шесть лет? Она послушается, дабы избежать конфликта. Мы же мудрые люди, обязательно придем к компромиссу! Лили легко стиснула брата за плечи и потрепала по макушке. — Лили, брось! — раздраженно одернул Самюэль и бесцеремонно высвободился из объятий сестры. — Ты же знаешь мать — дотошная настолько, что проковыряет во мне дыру, лишь бы проверить, что находится у меня внутри. Так что, если ты решила воззвать к ее разуму, то сразу оговорюсь: плохая, очень плохая затея. Езжай тогда одна, без меня. — Я поеду без тебя только в том случае, если согласишься, чтобы за тобой присмотрел Эйден. — Я же сказал, что… — Эйден хочет тебя видеть, Самюэль, и быть рядом с тобой! Самюэль вспыхнул. — Твоя гипертрофированная сентиментальность пугает до мозга костей. У тебя чересчур романтизированные представления о наших отношениях. Он четвертует меня на месте без суда и следствия, как только обнародуется вся правда. Это будет похоже на разрыв гнойника: хлюп-хлюп! — Самюэль беспорядочно замахал ладонями, имитируя всплески предполагаемой смердящей жижи. — Ты совсем не веришь ему… — расстроено пролепетала Лили. — Мы уже давно не те люди, какими были раньше. Все изменилось. И вообще, давай закроем эту щепетильную тему, а то я растеряю остатки терпения и буду от злости рвать на себе волосы! Лили подняла руки вверх в жесте капитуляции. — Ладно-ладно, сдаюсь. Только не съешь меня, страшный серый волк! И, кстати, ты счастлив, что он обзавелся премиленькой возлюбленной? Тебе бы тоже не мешало! — Лили тыкнула брата локтем в бок, тот сдавленно охнул — локоть оказался на удивление острым, как копье. — Все, с кем я сближался, хотели только секса и денег, — Самюэля передернуло: он успел получить не самый приятный опыт тесного контакта с девушками. — Куда ни плюнь, каждая самка смотрит на наполнение штанов и кошелька. Так что я пока, как касатка в океане: строптивый и свободный. К слову, ты уверена, что она его пассия? Знаешь, как зовут? — Ох, нет, к сожалению, нет. Я ненароком заметила ее фотографию на рабочем столе Эйдена, но как-то постеснялась о ней спросить. Да и… мысли занимали совсем другие вещи. У Самюэля закралось подозрение, и не без оснований. — На фотографии она одета в голубое платье, верно? — уточнил он, и судя по реакции Лили, попал в точку. Она растерянно подтвердила: — Да, правильно… а как ты угадал? — Лили, это же его мать, Дженнифер Хейз. Ты ее забыла? Она всегда носила платья, именно голубые, будто других цветов для нее вовсе не существовало. Она скончалась от рака легкого в тридцать четыре года, насколько мне известно. Эйден никогда не обсуждал ее смерть даже со мной, храня все страдания в себе. Он казался таким… отстраненным, уравновешенным, но его бледное лицо постоянно опухало, как от укусов диких пчел; я догадывался, что он рыдает втихомолку ото всех. Он старался быть сильным, не любил проявлять свои слабости… свои потаенные чувства, чтобы никто не жалел. И всякий раз, оставаясь со мной наедине, неистово срывал свою маску, когда я заикался о своей матери: как сильно ее люблю, и как счастлив, что могу прижаться к ее груди. Ты бы видела его зареванное до красноты лицо; а когда мы расставались, он тщательно утирал сопли и слезы и вновь становился привычно отчужденным, независимым, гордым… ему было всего двенадцать, а он уже всерьез увлекался психологией, философией, медициной, когда остальные ребятишки его возраста беззаботно читали сказки Андерсена, Барри Джеймса, Джонатана Свифта. Из-за превратности судьбы, он рано потерял детство и вынужденно стал взрослым. Эйден, Эйден, мой бедный Эйден… — Вот и приголубь его при первой возможности! — ляпнула Лили и задорно улыбнулась во все тридцать два белоснежных зуба. — Лучше закрой свой рот, пока я его не зашил, — Самюэль стрельнул в нее осуждающим взглядом, будто понадеявшись пронзить ее насквозь. — Нет, в самом деле. Вчера он показался мне особенно обездоленным, будто… — Лили намеренно сделала паузу, а Самюэль в замешательстве вскинул бровь, ожидая продолжения. — Будто «что»? Молодая женщина взволнованно сглотнула, боясь рассмеяться. — Будто изголодался по твоей ласке. — Лили! — с досадой воскликнул Самюэль. — Будешь дразнить меня, я сделаю кое-что очень ужасное! — Ох, и что же? Дай угадаю: отлупишь меня тапочками? — А вот и нет. Съем твои шоколадные профитроли! А еще тыквенные синнабоны и лимонные панкейки! — Тебе запрещено сладкое, к тому же, от такого количества сахара твоя попа слипнется! — Не слипнется, это физиологически невозможно! — Возможно! У меня однажды слиплась, когда за вечер слопала килограмм творожных маффинов… Самюэль надул щеки, чтобы не заржать, и задержал дыхание, но когда кончился кислород, то зашелся гомерическим хохотом, как обезумевший. — Не смешно, придурок! — Лили обиженно нахохлилась, как воробушек. — Я думала, что умру! Мой живот резало на тысячи кусочков. По-моему, такие муки не испытывают даже роженицы… Самюэль смахнул с ресниц скупую слезу и прерывисто из-за накатившей икоты прохрипел: — Мне теперь, ик, стоит называть тебя, ик, «мисс слипшиеся булочки»? — Самюэль, паршивец! — Лили наградила брата крепким подзатыльником, тому на секунду показалось, что внутри черепа зазвонили колокола. — Где твое сочувствие?! Лили потянулась к нему, чтобы отвесить еще один, но Самюэль неуклюже увернулся от карающей руки, и пробубнил, точно обиженный ребенок: — Я больной-больной человечек! Меня беречь нужно, как драгоценное сокровище, а ты бьешь меня! — Тогда не называй меня так больше, и бить не буду. — Но кличка «мисс слипшиеся булочки» тебе идет! — Ах, идет значит?! Вот негодник! Я с тобой неделю разговаривать не буду! — Слава богу… — Что ты там вякнул?! — Говорю, очень жаль! Что так мало… могла бы и месяцок помолчать. — САМЮЭЛЬ! — Ха-ха-ха!

***

— Я сегодня спать пораньше лягу, а то сюжет никак не могу уловить: глаза слипаются, в голове каша, — Самюэль широко и протяжно зевнул, будто в подтверждение своих слов. Он отложил раскрытую книгу в сторону. — Ох, ну кто так делает! Безалаберный брат! — Лили порылась в ящике стола и нашла ленту-закладку, осторожно взяла книгу и вложила закладку между страниц. — Ты так портишь переплет и мнешь листы! — Прости, — без особого раскаяния сказал Самюэль. Над подобными вещами всерьез он никогда не заморачивался. Молодая женщина взглянула на обложку и прочла: «Акамие. В сердце роза», автор Алекс Гарридо. — Любопытные книги ты читаешь! — Она скептически хмыкнула. — Случайно подвернулась под руку, — увильнул Самюэль. — Среди тысячи романов тебе попался именно этот. Хах, ты мне тут лапшу на уши не вешай! Ну, да ладно. Может, и сама на досуге его почитаю… — Лили поставила книгу на полку, рядом с «Око мира» Джордана Роберта. — Выключи уже свет, будь добра, — Самюэль уютно укутался вместе с головой в одеяло и громко засопел. — И что, даже не поцелуешь сестренку на ночь? — Лили подкралась на цыпочках и заглянула под одеяло: Самюэль глядел на нее одним глазом, другой был закрыт. На его губах играла ухмылка. — Нет. Кыш из моей комнаты, попрошайка! — он тыкнул сестру в нос и вновь спрятался в свой теплый кокон. — Вот же негодник! — Лили напыщенно топнула ножкой и удалилась восвояси. А точнее: на кухню, чтобы приготовить что-нибудь сытное, так как скоро придет с работы ОЧЕНЬ злой голодный Томас. Здоровая вкусная еда делает из него милого покладистого мужа. — Негодник… да, — с грустью повторил молодой мужчина. Смежив веки, он погрузился в забытье. В душной полутьме раздавались тихие стоны и шорохи. «Эйден, Эйден…», — в истоме шептал заветное имя Самюэль, уткнувшись носом в основание влажной шеи. Мягкая кожа вкусно пахла цитрусами. В голове роился туман от обуявших его чувств и ощущений: внизу живота все жгло, и он всем своим существом хотел подавить огонь, что распространялся по венам, как горячительная вода, от самых пят до кончика макушки. Самюэль двигался то плавно, то резко, теряя над собой контроль. Он желал высвободить всю злость, горечь, ласку и страсть, все то, что копилось в нем довольно длительное время и теперь требовало вырваться наружу. Самюэль изнывал от распираемых изнутри противоречивости, похоти, неуправляемой нужды в нем. Эйден с уверенностью убеждал его, что будет рядом, плечом к плечу, что бы ни случилось. Но он лгал ему в глаза без зазрения совести, нахально насмехался, дразня этой жалкой иллюзией, которая ничего не имела общего с действительностью. Он находился гораздо дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, чтобы Самюэль не мог до него дотянуться. И Самюэль вожделел сделать его только своим. «Эйден, чувствуешь? Чувствуешь… я теперь всегда буду в тебе…», — губами он мягко касался теплого лба и прерывисто дышал. Он даже не слышал, как зазвонил чей-то телефон, лежавший на прикроватной тумбе, глубоко сосредоточенный на утолении собственной жажды. Он был близок к эякуляции. Она забрала мое сердце, я думаю, что она забрала мою душу. Под лунным светом я бегу Подальше от кровавой бойни пламенного солнца… Вдруг прямо за спиной громыхнула дверь, и в комнату ввалился, точно мешок с дерьмом, Кенни, окутанный угарным маревом. Его футболка, пропитавшись маслянистым потом, липла к телу и дотошно обрисовывала каждую жировую складку. Он покачивался из стороны в сторону, как боксерская груша, по которой провели серию мощных ударов; ватные ноги едва держали массивную тушу и норовили вот-вот опрокинуть своего владельца на пол. Парень щелкнул выключателем, и желтый свет озарил скромную девичью спальню. Громко рыгнув, Кенни шокировано уставился на Самюэля, застав того в обескураживающем положении: со спущенными штанами он нависал над Эйденом, находившемся в одурманенном состоянии. Взгляд Хейза был рассредоточенным, обращенным куда-то в пустоту, глаза казались стеклянными, неживыми. Из приоткрытого рта торчал кончик красного влажного языка, сухие губы мелко подрагивали, растянувшись в полуулыбке. — Ты что, придурок, опоил нашего дружка, чтобы изнасиловать? — хихикнул Кенни, мерзко прихрюкнув. Он лениво повозился в кармане безразмерных спортивных штанов и толстыми сальными пальцами выудил телефон. — Это точно надо заснять… чтобы все увидели, какой ты извращенец! — пропищал обрюзгший ублюдок, откровенно ликуя, какую скандальную новость ему удалось раздобыть. Он явственно представил, что она разлетается, как бумажные птицы, по всем уголкам кампуса, а потом и целого городка, попав на первые полосы газет. Кенни уже вкушал свою заслуженную, по его мнению, награду за предоставленные СМИ провокационные видеоматериалы. Самюэль наблюдал за развернувшимся действом совершенно спокойно, даже несколько отстраненно. Он так же, не выказывая определенных эмоций, неторопливо надел рубашку, терпеливо повозился с каждой пуговицей, застегнул ширинку и вернул на место кожаный ремень, пока жирный кретин распалялся перед ним, витая в разноцветных облаках. Надо же, ему прямо-таки сказочно повезло — конечно, с какой стороны еще посмотреть, — что сюда приперся не кто иной, как слабоумный боров, которому он давно мечтал намылить морду. За то что позволял себе разевать вонючую пасть перед Эйденом и прикасаться к нему загребущими грязными ручищами. А теперь добавилась по чистой случайности еще одна весомая причина. Самюэль бережно накрыл простыней нагое тело Эйдена, а затем изящной поступью босых ног бесшумно подкрался к Кенни. Тот старался запечатлеть горячие подробности будущей сенсации, не обращая внимания на Самюэля, воплотившегося в хищника, готового вот-вот атаковать свою добычу. Самюэль грубо выхватил телефон из трясущихся ручищ и бросил в стену с такой силой, что тот разбился вдребезги. Осколки стекла, поблескивая в желтом свете, разлетелись в стороны, словно брызги воды. Кенни смотрел на свою опустошенную ладонь, как завороженный, а потом поднял водянистые глазки-пуговки, поддернутые дымкой, и вперился в Самюэля. В его взгляде читались оторопь и… страх. Самюэль в ухмылке обнажил свои клыки. Самюэль пребывал в экстазе — как и когда он был в Эйдене, — избивая до полусмерти Кенни, наслаждаясь его страданиями. В душе он надеялся, что Кенни гораздо больнее, чем было ему, когда Эйден отворачивался от него и уходил прочь, вслед за Кенни и остальными выродками, больнее, чем когда Эйден улыбался не ему, а Кенни и другим… Самюэль выбил ему несколько передних зубов, вывернул левую кисть и основательно прошелся кулаком по ребрам. Позже выяснится, что два из них имеют трещины, а третье — осколочный перелом. Дольше всего он заботливо массировал мясистые щеки: вскоре они стали похожи на заготовку для шашлыка, измазанные бордовой кровью, как острым соусом. В итоге Самюэль вылепил из этого ублюдка какую-то неведомую тварь, родная мать бы не опознала. После того, как Самюэлю надоело истязать свои кости о булькающее брюхо и другие части тела Кенни, он схватил его за реденькие светлые волосики на затылке и потащил прямо до кровати, где лежал Эйден. Эта скотина весила не меньше свиньи гемпширской породы, поэтому пришлось с ним не мало поднапрячься. Он потянул Кенни за волосы так, чтобы его большая голова, пребывавшая сознанием в отключке от употребленной на вечеринке дури и болевого шока, располагалась почти напротив лица Эйдена. Его изуродованный рот широко распахнулся и с уголков вздувшихся посиневших губ потекла слюна. Вязкая и алая, как клубничный сироп. Эйден полузакрытыми глазами апатично смотрел на Кенни, или точнее на то, во что он превратился по прихоти Самюэля; вряд ли Эйден понимал, что происходит на самом деле, но это было к лучшему. Он бы не одобрил действия Самюэля, и кроме того, поднял скандал, или того хуже: закатил истерику… Чистый правильный мальчик. Самюэль потряс головой Кенни, как рождественским мешком с конфетами; в идеале она должна быть отделена от тела — все остальное лишний груз. Но он силой воли подавил в себе желание открутить ее, как крышку от бутылки пива. «Я защитил тебя, Эйден, смотри. Смотри, эта мразь хотела сделать тебе плохо, и я подправил его лицо!» — изрек Самюэль сиплым голосом. «Это животное не достойно жизни, Эйден». «Хочешь, я убью его ради тебя?» В какой-то неопределенный момент вновь заиграла песня на телефоне: Небеса закрывают на меня глаза, Я вижу, что шторм поднимается из моря… И он приближается все ближе, Он приближается все ближе… Отчего-то песня вгрызалась в его нутро, как паразит, скоблила по нервам похлеще хирургического скальпеля. Самюэль разбил и этот аппарат, чтобы он навсегда замолчал, забрал с собой в холодный бездушный рай эти печальные слова. Самюэль почти не помнил, что произошло дальше. Он все делал на автомате, как запрограммированная машина. Он заботливо протер Эйдена влажным полотенцем и одел, затем аккуратно взял на руки и покинул комнату, где бесхозно валялась полубездыханная тушка Кенни, смахивавшая на труп. Самюэль распахнул веки и тяжело выдохнул, вокруг все еще витали сумерки, сжимая в плотное кольцо. Он вдруг явственно ощутил, как ее костлявые прохладные пальцы оцарапали грудь и сомкнулись на шее. «Что это? Обострившееся чувство вины?» Молодой мужчина осторожно сел на кровати и запустил пальцы в волосы, ощущая слабость: легкое головокружение и тошноту. Он подумал, что это естественная реакция здорового организма на все им совершенные преступления, что-то вроде отторжения; подобное происходит, когда иммунная система борется с вирусом, предотвращая вторжение антигенов. Человек в здравом уме никогда бы такого не сделал. Но Самюэль знал, что лишился рассудка довольно давно. Наверное, когда увидел его впервые и заговорил с ним. Лили, как обычно, перед уходом на работу наведалась к Самюэлю, чтобы пожелать доброго утра. Однако застала брата в позе эмбриона: свернувшегося калачиком и обнимавшего свою голову руками, будто ему было очень больно. — Брат, что случилось? — она взволнованно подбежала к нему и прислонилась губами ко лбу: он был горячий и влажный. — Милый, тебя лихорадит? Самюэль обратил на нее отрешенный взгляд. Сейчас ему никого не хотелось видеть, даже сестру, и тем более отвечать на ее докучливые вопросы. — Нет, все в порядке, — вяло отозвался он. Его опутывали, как нити, безотрадные мысли, и он хотел побыть с ними наедине. — Я принесу тебе горячий чай, хочешь? — Не стоит, просто оставь меня в покое. Со мной будет все в порядке, — отмахнулся он от сестры, как от назойливого насекомого. — Ты уверен, может, все-таки.? — уточнила Лили, в ее голосе слышалась мольба. Самюэль согласно кивнул, а заодно промычал что-то нечленораздельное, вроде «чепуха». — Скоро придет Сара, я ее предупрежу, что ты неважно себя чувствуешь. Она купит необходимые лекарства. Самюэль поморщился: его воротило лишь при одном упоминании об этой взбалмошной девице. Еще не хватало, чтобы она в порыве заботы полезла к нему в постель, дабы прогнать своим бесстыжим телом его хворь. — Господи, прошу, забери мою душу прежде, чем явится этот треклятый суккуб, так и покушающийся на мою духовную энергию! — Самюэль воздвиг руки «к небу». — Милый, да ты бредишь! — Я лишь изъявляю свое сокровенное желание. Лили подошла к нему и нежно поцеловала в щеку c колючей щетиной. — Веди себя хорошо! И береги себя, не перенапрягайся. — Хм-м, если я решу забить гвоздь — это будет считаться перенапряжением? — Брат, ты, как всегда, не в тему язвителен! Ладно, я побежала. И будь вежлив с Сарой, пожалуйста. Она желает тебе лишь добра. — Почти за полторы тысячи долларов в месяц. — Самюэль! — Скачи вдаль, моя лань длинноногая! — Я скоро вернусь! — Непременно. Это же твой дом… Лили укоризненно качнула головой и покинула комнату. В наступившем безмолвии Самюэля пленила гряда воспоминаний канувших в лету дней, которые он так старательно пытался забыть. Нет, вовсе не для того, чтобы очистить свою совесть, но чтобы навсегда не остаться там… А сейчас он хотел все вспомнить. Чтобы однажды посмотреть Эйдену прямо в глаза и сознаться во грехе. «Демоны не могут прятаться в тени вечно. Рано или поздно они восстанут против меня». Самюэль принялся восстанавливать по кусочкам каждый свой шаг, думая о том, как все могло до этого дойти. До этого кошмара. Покинув вечеринку, каким-то чудом Самюэль добрался до дома семьи Хейз; в кармане ветровки Эйдена лежали ключи, так что ему не составило труда попасть внутрь. Кайл Хейз, к счастью, отсутствовал на месте, а может, он заперся в собственной лаборатории, трудясь над очередным исследовательским проектом. По крайней мере, дом их встретил мертвой пустошью. Самюэль аккуратно уложил Эйдена на диван в гостиной и накинул на него сверху пушистый плед. Теперь стоило принять горячий душ, чтобы отмыть себя от запаха перегара и крови. В душе он несколько раз кончил, представляя Эйдена под собой. После чего переоделся в чистую одежду, которую нашел в спальне Эйдена, в его угловом платяном шкафу. Там висело совсем немного выглаженных рубашек, брюк, костюмов и галстуков. Он выбрал прикид поскромнее. Спустившись в гостиную, он подошел к Эйдену: тот крепко спал. Его губы и ресницы слегка трепетали во сне. Он выглядел невинно, как никогда раньше. Самюэль опустился на колени подле него и, уткнувшись носом ему в грудь, зарыдал. К нему только сейчас пришло осознание того, что он натворил. Неужели это действительно то, чего он хотел… Или просто потакал сиюминутным капризам? «Прости, Эйден. Ради Бога, прости… прости… прости меня!» Два дня назад, в четверг, он, как и многие ребята, получил публичное приглашение на торжество Изабель Тревиль, популярной умницы и красавицы. Торжество (известное в узком кругу как «пьянка-гулянка») состоялось в честь дня рождения, а послезавтра, в понедельник, пройдет выпускной бал. Все озабоченно подбирали себе партнера, опасаясь остаться на выпускном без пары; некоторые надеялись «завербовать» партнера на вечеринке. Самюэль, не раздумывая, принял приглашение — ведь и раньше бывал на подобных мероприятиях, но впервые шел один, — будучи уверенным, что Эйден там тоже появится. Его «банда» являлась центром любой тусовки, они часто протаскивали с собой травку, таблетки, кальянный табак, — чтобы взбираться на самую вершину радужного утеса. Когда Самюэль попал внутрь, его поглотили приторные запахи, развращенные тела, басы электронной музыки. Густая шевелюра Эйдена обычно маячила рыжим пятном посреди пульсирующего океана, точно буек, но сейчас его нигде не было видно. Самюэль не собирался искать его намеренно, поэтому бесцельно стал слоняться по территории, то и дело натыкаясь на нежелательных личностей. Он пару раз сыграл в бильярд, посетил бар, где продегустировал пять видов молочных безалкогольных коктейлей, прогулялся до бассейна, чтобы сполоснуть сопрелые ступни. Свои ботинки он оставил там же, так как ему захотелось побродить босиком по мягкой траве, щекочущей пятки. После Самюэль вернулся в дом, забыв надеть ботинки, а обратно возвращаться поленился. А потом он увидел его, окруженного полуголыми юношами и девами, словно сатир нимфами (4). Эйден вальяжно разместился на красной софе, вытянув ноги и хлебая какую-то мутную розоватую дрянь из пластикового стаканчика, и время от времени реагировал на чужие дурацкие шутки. Самюэль скрежетал от досады зубами и беспомощно наблюдал, как девчонка, что сидела справа — брюнетка в очках и с пирсингом в правой ноздре, — не стесняясь, прилюдно гладит его бедро. Самюэль безотчетно сжал кулаки. Он не смел прерывать их идиллию до тех пор, пока ее шаловливые пальчики не переместились в область паха. Не выдержав развернувшегося непотребства, он встал напротив Эйдена и позвал его «серьезно поговорить», уединившись где-нибудь в тишине. Эйден немного по-глупому ощерился. Он был явно пьян. — Я думаю, твой «серьезный разговор» несрочный, так что может подождать до завтра, или послезавтра, — на распев протянул Эйден; казалось, он откровенно глумился. — Я хочу прямо сейчас! — с напором заявил Самюэль. Он напряг плечи и выпрямился во весь рост, как гитарная струна. — Меня не волнуют твои «хотелки». Я занят, так что отвали, — язык Эйдена шуршал по небу, смазывая слова, отчего создавалось впечатление, что он говорит с акцентом. Он выплеснул остатки ядовитой жидкости на язык и потребовал «налить еще» девушку слева, крашеную блондинку с разбухшими слизняками вместо губ. Та с нескрываемым удовольствием исполнила его просьбу, видимо, рассчитывая, что ей выпадет честь этой ночью разделить с ним ложе, если она будет особенно услужлива. Самюэль едва усмирил позыв влепить ей пощечину и отправить куда подальше от Эйдена. Он развернулся на пятках и ринулся в уборную, чтобы освежиться под струей ледяной воды. Его лицо горело от смущения и злости, так сильно, будто к нему прислонили раскаленное железо. Врубив воду на полную мощность, парень сунул почти всю голову под кран и почти минуту терпел холод, пока кожа «остывала». Наконец выключив воду, он вытер насухо лицо синим махровым полотенцем, и только волосы остались чуть мокрыми. Он встряхнул ими, пустив веер брызг. А затем взглянул поверх зеркального шкафчика, висящего прямо над раковиной; его внешность была донельзя неприлична: серая полупрозрачная кожа, рассеченная морщинами, набухшие мешки под глазами, словно он не спал несколько суток. Неужели его так сильно выматывают мысли об Эйдене? Самюэль открыл шкафчик, надеясь там найти расческу, так как волосы некрасиво завивались по всей длине. Их следовало тщательно уложить, чтобы вернуть презентабельный вид. Но кроме странных пластинок, белых и стеклянных пузырьков с фармакологическими препаратами, он ничего не обнаружил. Он покрутил несколько из них: болеутоляющие, противорвотные, слабительные таблетки и другие. А еще здесь теснились разного рода снотворные. Он взял симпатичную серебристую пластинку с капсулами синего цвета и бесцельно повертел в пальцах. «Залеплон», — прочитал Самюэль вслух. Инструкция лежала в пустой коробке, он развернул ее и пробежался глазами: показания, противопоказания, режим дозирования, побочные эффекты… Черт, зачем он это читает? Он не страдает бессонницей. Самюэль хотел вернуть все на место, но внезапно передумал. «Если одна капсула способна погрузить в глубокий сон, то как воздействует всего половина капсулы?» «Человек останется в сознании?» «Будет ли он что-то понимать, находясь на границе сна и реальности?» «Вспомнит ли он сегодняшний вечер со всеми подробностями… или благополучно забудет, как ночной страх?» В Самюэле вдруг взыграл азарт. Он решил следовать непреложному правилу «если не работает по-хорошему, значит, стоит попробовать по-плохому». Самюэль не собирался Эйдену причинять зла, но у него не было иного выхода. Если только так можно выяснить с ним отношения, то он доведет свой план до конца. Главное, потом не пожалеть об этом, ибо будет слишком поздно что-либо исправлять. Он, набравшись храбрости, уверенно направился к Эйдену, прихватив с собой капсулу. Спускаясь по лестнице, Самюэль напряженно обмозговывал, под каким предлогом он отдаст маленькую синюю пилюлю; вряд ли получится толкнуть ее под видом «экстази», «красного дракона» или какой другой ерунды — к слову, он совсем не разбирался в наркотиках, — поэтому стоило придумать что-нибудь другое, да побыстрее. Чтобы не тянуть лишний раз время. Он завернул на кухню, чтобы попить воды; местное крепкое пойло он не жаловал, к тому же следовало оставаться в трезвом уме. На кухне околачивалась группа человек, будто в самый разгар веселья им стало ужасно скучно, и они организовали клуб «прыщавых нудил». Жадно глотая воду, как мучимый жаждой пустынный странник, Самюэль краем глаза следил за ребятами: кто-то горячо дискутировал, кто-то тренировался в искусстве французского поцелуя, а кто-то — потягивал из металлических баночек дешевое пиво. «Пиво…» — Эй, Шон! — окликнул он темнокожего парня в зеленой футболке. — Ты где откопал пиво? Вроде бы его никто не раздает на серебряном подносе! — Ах, в холодильнике, — неохотно отозвался тот, нахмурившись. Они довольно серьезно повздорили на футбольном поле во время тренировки. Шон — обидчивый малый, и никак не может простить фонарь под глазом, подаренный Самюэлем. Кажется, это случилось полтора года назад… — А можно? — с сомнением уточнил Самюэль. — Я спрашивал у Изабель, она щедро позволила прикончить все запасы. Сказала, что пиво принадлежит отцу, но он уехал в командировку на несколько недель. Так что вряд ли по приезде он заметит исчезновение дюжины банок. Она купит новые, — учтиво пояснил Шон. — О, ладно, я понял! — Самюэль дал знак, что все «отлично». Шон безучастно мотнул головой и отвлекся на только что подплывшую Бетти. Она смахивала на изголодавшуюся пиранью. «Пиво, значит, да…» Самюэль порылся в холодильнике и достал две новенькие баночки пива. Он чуть не прихватил с собой целый набор минибургеров с лососем, говядиной, курицей и моцареллой, но ограничился одним, сразу отправив в рот. «М-м-м, вкусно!» — проблеял он и причмокнул от удовольствия. Баночки вскрыл обе, но у одной предварительно оторвал язычок, чтобы случайно не перепутать и не вырубить самого себя. В баночку без язычка он добавил половину пилюли. Ну, по крайней мере, он постарался лишь половину… «По-моему, вышло чуть больше, чем я рассчитывал». «Интересно, каков будет эффект?» «Его ведь не будет выворачивать наизнанку, будто он объелся поганок…» Результат может оказаться непредсказуемым. А еще есть возможность остановить этот процесс, пока он все еще обратим. «Нет, сдавать назад уже нельзя. Как говорится, поезд тронулся, осталось запрыгнуть в уходящий вагон». Он трусил. И надеялся, что все пройдет, как по маслу. «О чем его спросить в первую очередь?» «Как он ко мне относится, или…» «Что мне сделать, чтобы он вновь обратил на меня внимание?» Плевать, разберется на месте. Он выцепил из толпы Эйдена: тот танцевал — если угловатое кривляние вообще можно назвать танцем, — потираясь бедрами об упругие ягодицы незнакомой девчонки. Это была не брюнетка и не блондинка, что он видел ранее, а рыжая бестия, применявшая на Эйдене все известные ей трюки обольщения. Самюэль, игнорируя ее присутствие, протиснулся к Эйдену, и помахал прямо перед его носом баночкой пива. Тот изумленно изогнул бровь, но ничего не спросил, а только протянул ладонь, чтобы принять бесплатное угощение. Однако Самюэль отдернул руку, приблизился к нему вплотную и, встав на носочки, вкрадчиво прошептал на ухо: «Попроси». Эйден явно не ожидал такой выходки, но охотно принял «игру» Самюэля. «Как именно? У тебя есть какие-то особые предпочтения?» — плутовски полюбопытствовал он, а затем, склонившись, слегка прикусил мочку уха. Самюэль зарделся, как яблоко сорта «Пинк Перл». Наверное, у него бы даже встал от такого пикантного жеста, но какая-то козлина толкнула в левый бок. Самюэль нецензурно выругался. Мало того, что был испорчен такой священный момент, вдобавок он пролил полбаночки драгоценного пива себе на рубашку. Слава богу, только своей, чудесным образом баночка Эйдена лишь чуть-чуть расплескалась. Из логических соображений Эйден выхватил полную баночку, как раз приготовленную для него, о чем он, конечно же, никак не догадывался. «Еще немного, и ты бы лишил меня пива, балда!» — Эйден по-дружески стукнул его по плечу и пригубил горьковато-сладкую жидкость. Сделав пару больших глотков, он оторвался от баночки и смачно облизнулся. «А ты не хочешь сменить рубашку? Я могу помочь найти сухую, — его язык заметно связывался в узел. — Пошли наверх?» При других обстоятельствах Самюэль бы смутился такого предложения, но Эйдена и правда стоило отправить в покои, так как он норовил отрубиться прямо посреди танцпола. Еще не хватало, чтобы его насмерть затоптала необузданная куча народу, находящаяся под действием психотропных веществ. Самюэль подхватил Эйдена за талию и, прижимая к себе, повел наверх. Они едва добрались до лестницы, как Эйден заметно потерял последние крупицы координации, его движения стали неуклюжими, хаотичными, заторможенными. Он цеплялся за Самюэля, как за спасительную соломинку. Самюэль едва удерживал Эйдена, все-таки тот был немного крупнее, хоть и младше — из-за чего Самюэль иногда испытывал легкую зависть. Преодолевая ступени, словно горные уступы, он несколько раз споткнулся и чуть не кувыркнулся вместе с другом вниз. Эйден по пути потерял свою баночку пива, та укатилась к подножию лестницы; на нее наступили много раз, достаточно, чтобы превратить ее в металлический блин. Самюэль весь взмок, пока тащил на спине находящегося в бреду Эйдена, тот шумно пыхтел ему в ухо, положив голову на плечо. Первое попавшееся помещение оказалось спальней хозяйки дома, где все пропахло сладковатым парфюмом; пройдя внутрь, Самюэль запер дверь на хлипкую щеколду, ее позже без труда выломает Кенни. Вечернюю мглу рассеивало голубоватое мерцание уличных фонарей, поэтому Самюэль решил, что много света ни к чему, и не стал включать даже настольную лампу. Он попытался уложить Эйдена на кровать, но тот захныкал, что его тошнит, и пришлось отвести его в уборную. Между делом, Самюэль избавился от рубашки, небрежно закинув ее на изголовье, как ненужную тряпку, и прислонился к двери, прислушавшись к хлюпающим звукам, исходящим из глубины стерильно белой, как хирургическое отделение, комнатки. Эйден блевал до тех пор, пока полностью не опустошил желудок, но снотворное совершенно точно успело раствориться в крови, так как после первого глотка пролетело примерно три четверти часа. Потом Самюэль все-таки расположил Эйдена на кровати, застеленной свежим бельем, прямо в верхней одежде. Он только избавил Эйдена от тесной обуви. Интересно, как бы отреагировала Изабель, застань их в своей сакральной обители… лишь бы под матрасом она не хранила заряженное ружье. Самюэль озадаченно наблюдал за Эйденом, как юный натуралист за оленем, поедающим мясо распотрошенного зайца. Сознание Эйдена бодрствовало, но его режимы будто переключались по щелчку невидимой кнопки: парень то плел несуразицу, то исступленно ругался, то стенал и метался по постели, как в горячке. Продолжался этот спектакль на вскидку час, когда внезапно Эйден смолк, будто у него кончился заряд батареи. На удивление Самюэля, Эйден не забылся беспробудным сном, а будто бы впал в своем роде транс. Его взгляд, некогда светящийся от неисчерпаемой внутренней энергии, потускнел, словно кто-то предотвратил электрический поток к его головному мозгу. На лице застыло неопознанное выражение: нечто среднее между эйфорией и растерянностью, словно в какой-то миг Эйден понял, в каком плачевном положении он оказался. Самюэль забрался на кровать, та под ним жалобно скрипнула, и немного прополз вперед, нависнув прямо над Эйденом. Он пристально, с нежностью и жалостью, посмотрел ему в глаза. Его изначальный план заключался в том, чтобы остаться один на один с Эйденом. У них должен был состояться интимный разговор, без лукавства, глядя глаза в глаза. Однако план рассыпался на глазах, как древнее прогнившее сооружение. Эйден, благодаря его усилиям, превратился в увядший цветок. Он стал непривычно покорным. Уязвимым. Податливым. Самюэль прислонился лбом к его лбу и, прикрыв глаза, прислушался к мерному дыханию. Правая ладонь непринужденно скользнула по плавно вздымающейся груди. Он осязал пальцами ритмичные удары сильного сердца. Эйден не сопротивлялся, не проявлял брезгливость к его касаниям. Он стал полностью доступен для Самюэля, и Самюэль мог делать с ним все, что только взбредет в его голову. «Все, что только захочу…» «Даже если это неправильно…» «Даже если…» Самюэль скрупулезно расстегивал пуговицы на его рубашке, представляя, как разрывает ее в клочья, и от этих дерзких мыслей он сильно возбудился. Он был готов наброситься на Эйдена, как истощавший измученный зверь. Но он обязан держать себя в руках и делать все деликатно, чтобы не причинить Эйдену боль. Он себя ни за что за это не простит. Однако простит ли за то, что он вот-вот с ним сделает? Нет, это уже совсем неважно, его разум неизбежно тонул в пучине безмятежности и вожделения. Забавно, что он никогда не замечал влечения к Эйдену. Или намеренно игнорировал свои сокрытые желания. Впрочем, на очевидные и по-своему неприятные для нас вещи мы часто закрываем глаза, отворачиваемся, убегаем. Прячемся. А правда в том, что невозможно никуда от них деться. Они часть нас самих. Эйден невзначай приковал Самюэля к себе, связал волю. Сделал зависимым. И теперь Эйден всегда с ним. В нем. А сейчас Самюэль, хотя бы единственный раз, хотел с ним поменяться местами. Он стянул с него джинсы вместе с нижним бельем, оголив стройное подтянутое тело. Тонкое и хрупкое. Отсутствовали грубые маскулинные черты — перекаченные икры, мышцы живота и рук. Бледноватая кожа была усыпана веснушками, и отличалась едва заметными золотистыми волосками, отчего с первого взгляда казалась совершенно гладкой. Самюэль подтянул к себе Эйдена ближе, ухватив за худенькие жилистые щиколотки. Пальцами легко и неторопливо он провел вверх, по голеням, плавно переместился на внутреннюю сторону бедер и погладил нежную кожу, не дотрагиваясь до гениталий… Самюэль резко замер, прикусив нижнюю губу и склонив голову, так, что отросшие волосы закрыли ему глаза. Он все еще колебался. «Стоит ли сомневаться, будучи в непристойном состоянии?» «Слишком глупо». «Если я вовремя не утолю жажду внутренних демонов, они начнут пожирать меня. Я просто свихнусь». «Мне придется завершить начатое». «Это гораздо сильнее меня». Самюэль широко раздвинул Эйдену ноги, чтобы удобно разместиться сверху. Он спустил свои штаны вместе с плавками до колен, и прижался к Эйдену, вытянувшись вдоль его тела. Его кожа оказалась гораздо прохладнее, чем у Эйдена — будто тот полыхал изнутри. Однако такой контраст лишь распалял желание, и, не мешкая лишней секунды, он грубо толкнулся бедрами. Жар сомкнулся вокруг возбужденной плоти. «Больно». Самюэль заставил себя двигаться. Он уткнулся Эйдену в плечо и чуть прикусил кожу. Бесчинствующая волна поглотила его. Самюэль хранил покой Эйдена всю оставшуюся ночь, а с наступлением зари покинул дом. На выпускной он не явился. Он стал избегать Эйдена всеми возможными способами. Втихомолку сублимировал на его фотографии, а после ревел несколько часов, осознавая, насколько он жалкий, слабохарактерный… Беспомощный. Он чувствовал, как погибает. Примечания: 4) Самюэль вспомнил картину «Нимфы и сатир» 1873г, французского живописца Вильяма Бугро.