Трансома

Когда вертолет пролетал над Тихим океаном, Эйден с сожалением думал о том, сколько он еще не успел сказать Самюэлю. И как нескоро он сможет вновь его увидеть. Длинные месяцы будут тянуться, как целая вечность. Хватит ли у него терпения и сил выдержать предстоящее испытание? Впрочем, они не виделись много-много лет, и ничего страшного не случится, если расстанутся еще на какое-то время. И не стоит забывать о том, что все делается лишь во благо Самюэля — Эйден должен пройти путь до конца, чтобы его спасти. «У меня практика заграницей, — соврал Эйден. Естественно, всю правду поведать нельзя. Торвальд запретил разглашать какую-либо информацию о проекте ради всеобщей безопасности. — Я ухожу, но ты же понимаешь, что не навсегда?» «И… надолго ты уезжаешь? — взволнованно спросил Самюэль, приблизившись к нему почти вплотную. Он слегка склонил голову и поймал взгляд Эйдена. — Как скоро мне тебя ждать?» «Я не хочу обманывать тебя, Самюэль, — Эйден взгляд не отвел, хотя ему очень хотелось это сделать. Ложь — не его конек. — Точно не знаю, но, вероятно, я задержусь там больше, чем на пару месяцев. Так что мы встретимся, скорей всего, ближе к лету, не раньше. Я обязательно буду писать и звонить, не обещаю, что каждый день, но… регулярно». «Будто это как-то может заменить тебя. Лучше возвращайся…» — Самюэль воздержался от «ко мне», и лишь добавил «скорее». «Конечно! — Эйден выдержал неловкую пазу, а затем выпалил: — А знаешь, ты подрос! Стал выше меня на два, нет, даже три дюйма! А когда-то вставал на носочки, чтобы дотянуться до моего уха. Забавно…» Самюэль фыркнул в ответ на нелепое замечание и придвинулся еще ближе: «И правда», — с удовольствием отметил он. Его нос едва не уткнулся Эйдену в лоб, в том месте, где проходила линия роста волос. Самюэль мягко убрал челку со лба и поцеловал. А затем резко прильнул всем телом, прижав Эйдена к себе. В его объятиях Эйден ощутил всю палитру чувств: от счастья до ненависти и боли. Может, ему померещилось, но Самюэль едва слышно прошептал «прости». Эйден покидал его с пустотой в груди. Но теперь у него лишь единственная забота — чтобы эксперимент дал необходимый результат. Иначе все старания были напрасными. Вскоре Эйден встретился с Лили, Торвальдом и остальными. К тому времени клон привели в сознание и перевели в другое отделение, поместив под видеонаблюдение. Эйден наконец застал его в состоянии бодрствования: молодого мужчину одели, накормили и заперли в одиночной камере, откуда он ничего не мог видеть и слышать. Лишь бледно-голубой свет дребезжал над головой — единственное электрическое «солнце» в затхлой каморке. Он сидел прямо, неподвижно; интересно, думал ли он о чем-нибудь? Например, почему он здесь? Однако Торвальд объяснил, что и раньше «К» видел эту «комнату», так что для него она сродни «родному дому», как нора для лисы. Эйден ненароком вспомнил Бетти и лис, которых она помогла загнать и умертвить. Честно говоря, «К» мало походил на лису: его взгляд был застывшим, стеклянным. Да и в целом выражение лица казалось каким-то отрешенным, непроницаемым; у робота-гуманоида на металлическом лице, обтянутом эластичной синтетической кожей, проявляется и то больше эмоций. Эйден осведомился о ближайших планах, и Торвальд известил, что ранним утром — в восемь часов — Эйдену предстоит пройти диспансеризацию, включающую в себя комплексное обследование и сдачу анализов. В течение суток все результаты будут готовы, и тогда можно будет приступить к следующему этапу эксперимента. На ночь Эйдену позволили принять горячий душ, переодеться в стерильную хлопковую пижаму, дали поужинать подогретым топленым молоком с овсяным печеньем и отослали в комнату отдыха для персонала, напоминающей спальную часть армейской казармы с двухъярусными койками. Внутри помещения стоял совершенный мрак: непроницаемый, густой, всепоглощающий, поэтому даже на ночь три блеклые люминесцентные лампы обязательно оставались включенными. Эйден занял нижнюю койку, а Лили легла по соседству, забравшись на второй ярус; вообще-то, после возвращения Лиама, она сразу собиралась отправиться домой, но передумала, так как хотела самолично понаблюдать за ходом эксперимента. На работе она взяла недельный отдых, сославшись на «ослабленный иммунитет». А брата решила проведать на следующий день после обеда, заодно соврать, что зависает у подружки с ночёвкой. А врать она умела крайне убедительно, да и брат будет только рад, если Лили перестанет торчать у него над душой, контролируя каждый шаг, каждый вздох, словно болезнь его лишила дееспособности. Но ведь это было вовсе не так, и он был сам в состоянии о себе позаботиться. К тому же, не стоит забывать про Сару… и Томаса. В конце концов он не какой-нибудь изверг, и если Самюэль будет в чем-нибудь нуждаться, то он обязательно протянет руку помощи. Эйден и Лили никак не могли уснуть, разговаривая о том, о сем, то и дело возвращаясь к Самюэлю. — Он изменился, правда? — спросила задумчиво Лили. — Да, — так же задумчиво ответил Эйден, — да, конечно. Столько лет минуло, было бы странно, если бы время его никак не коснулось. Заодно и ты изменилась, и я… От нас прежних практически ничего не осталось. Он тяжко вздохнул, Лили вторила за ним. — Я подарил ему котенка. — Эйден мягко улыбнулся, вспомнив, как Самюэль осторожно прижал его к себе. — Что-о-о? — Лили резко встрепенулась, затряслась, будто ее шибануло током. — Ты что сделал?! Так, стоп-стоп, погоди… где ты вообще взял котенка? — Возле твоего дома. Он сиротливо сидел в кустах и жалобно пищал, не мог же я бросить его на произвол судьбы. Поскольку он был совсем никому не нужен, я собирался забрать котенка себе, однако Самюэль попросил его оставить. И не удивляйся, если он будет звать «меня» — Эйденом теперь зовут котенка. Как известного ирландского футболиста. «Котенок по имени Эйден. В честь футболиста, как же. Врун! — Лили прикусила губу и осуждающе качнула головой. — До последнего скрывает свои чувства. Может, время еще не пришло, и я слишком тороплю события?» — Он сообщил причину, по которой я запрещаю заводить котов? — тон Лили стал суровым. — Ага, цитирую: «Какашки нужно постоянно убирать…» Ты на самом деле не любишь котов из-за какашек? — Господи, он, право, как избалованный отрок голубых кровей! Все-таки добился своего не мытьем, так катаньем! У меня аллергия на котов, и какашки тут вовсе ни при чем. — Ох, аллергия… — Эйден отметил, что ее недовольство совершенно обоснованно. — Ты теперь выставишь Эйдена за дверь? — Не называй его по имени! В голове невольно всплывает образ котенка с твоим лицом. Сам понимаешь, насколько это отвратительное зрелище! — По-моему, у меня симпатичное лицо! Значит, котенок с моим лицом — тоже симпатичный! — Нет, Эйден, это антропоморфное существо отнюдь не симпатичное! И… мы что, говорим об этом всерьез? Давай закругляйся, а то мне всю ночь будут сниться кошмары! — Лили кинула в него подушку, но промазала. Эйден запульнул в ответ — и попал в цель! Молодая женщина насупилась. — Хорошо, хорошо! — уступил Эйден. — Больше ни слова! И все-таки, что предпримешь? Лили тщательно взбила подушку и удобно подоткнула под голову. Красные волосы разметались, заструились вниз, точно раскаленная лава со склона вулкана. — Есть различные средства, помогающие бороться с аллергией. Все же, не заводить — одно, а выбрасывать из дома, как ненужный мусор — совсем другое. Если так поступлю, то буду чувствовать себя полной сволочью. Да и Самюэль возненавидит меня за такую антигуманную выходку. А еще… этот серый бесенок определенно придется по душе Оуэну. Вот они вдвоем с братом будут тягать его за хвост, привязывать бантик к веревочке и учить приносить тапки. — Оуэн, хм-м. — Эйден зацепил волосы на виске и потянул их в сторону. — Твой сын? — Угу-м. Однако придется выбрать новое имя… Ишь, чего учудил! По его прихоти я каждый день буду слушать только: «Эйден, ко мне!», «Эйден, брось каку!», «Эйден, я тебя люблю!». Тьфу! Эйден по-доброму рассмеялся. — Глумись, глумись, пока можешь! — фыркнула Лили и зашлась игристым смехом. Они оба перевели дух, и в комнате повисла гробовая тишина. Из коридора не доносилось ни малейшего шороха, подобное потустороннее безмолвие не царит даже на кладбище. Эйдену вдруг стало не по себе, и он снова вовлек Лили в разговор: — Когда ты пришла ко мне, то я не поверил своим глазам. И все пытался понять, как так вышло, что мы, разделенные тысячами километров, вдруг оказались в одном городе? Таких случайных совпадений не бывает, верно? Лили не повела и бровью: она ожидала, что рано или поздно Эйден спросит об этом. — Самюэль нашел тебя, при чем совершенно неожиданно. Он не искал тебя специально, просто случайно увидел, как ты тусуешь с каким-то незнакомым парнем. Его Дарен зовут, не так ли? — Да, наверное… мы давно потеряли связь друг с другом, я уж лица-то его толком не помню. Дарен удалился из всех соцсетей, заодно стер все данные о себе, у меня не сохранилось ни одной совместной фотографии. Я выяснил через общих знакомых, куда он пропал, и все как один твердили, что Дарен сбежал в другой город, подальше от своей юродивой родни. И чтобы никто его больше не искал, он отрезал все возможные пути, ведущие прямо к нему. — Все было настолько плохо? — Полагаю, да. Дарен не все мне рассказывал, но из того, что позволил мне узнать, я понял, что дело — дрянь. Я и сам советовал ему убраться из дома подальше, пока не случилась непоправимая беда. Мать с отчимом не просто напивались, а потом ругались в пух и в прах, а устраивали самые настоящие «собачьи бои». Выбивали друг другу челюсть, ломали пальцы, ребра… Однажды Патриция вырвала кусок мяса из плеча Бади. Зубами. Крику и крови было столько, что Дарен даже «скорую» и «полицию» вызывал. — Ох, бедный… А что случилось потом? — Ну, рану зашили, перевязали, Патриции и Бади прочитали лекцию, что так «делать нельзя» и отпустили восвояси. После этого случая Дарен стал сбегать из дома. Как ни странно, больше подобных инцидентов не происходило, однако заниматься рукоприкладством они не переставали, по-моему, им доставляло особое удовольствие мутузить друг друга, как боксерскую грушу. У них это явно переросло в зависимость. Это токсичные, больные отношения, или, как называет их психология, «абьюзивные». В них преобладают манипулятивные действия, психологические атаки, угрозы… в общем, присутствует целый арсенал для «разностороннего насилия», где оба партнера заложники своих слабостей, своих больных чувств: превосходства, неполноценности… Жестокости. Это довольно сложные пациенты, говорю как психотерапевт. У мальчика действительно не было иного выбора — он мог лишь самостоятельно вырваться из порочного круга и начать собственную полноценную жизнь. — Вот как… Надеюсь, у него все наладилось, — тихо проговорила Лили. — Я тоже. Но мы уклонились от темы, Лили, — упрекнул ее Эйден. — Ах, да, — как-то рассеянно произнесла молодая женщина. — Брат увидел тебя с другом. Естественно, он сначала не знал, что за тип такой, постоянно говорил о нем в презрительном ключе, что-то из серии «какой-то придурок». Но в более грубой форме. А затем сумел вас подслушать, и ты как раз назвал своего друга по имени. — А дальше? Лили перевернулась на бок. Хорошо, что Эйден не видел ее лица, так как оно исказилось от боли: еще чуть-чуть, и она разрыдается. Ей невольно пришлось вспомнить, что в то время испытывал Самюэль. Он с каждым днем источался на глазах. Разлагался, будто внутри давно умер. Все началось с той вечеринки в доме семьи Травель. Самюэль вернулся только на следующий день, рано утром. Его руки были все в ссадинах, будто он в ярости колотил бетонную стену. Он несколько дней не разговаривал и почти ничего не ел. Запирался в своей комнате. Порой она слышала, как он плакал. Он так отчаянно никогда не плакал. На вечеринке определенно «что-то» случилось. И это «что-то» очень сильно изменило ее брата. Сожрало изнутри. Он явно чувствовал вину за произошедшее. Перед самим собой. Перед Эйденом. Он стал избегать Эйдена, будто огня. Вина и по сей день следует за ним по пятам, словно преданная дьявольская свита. Она стала его второй кожей. Вросла в мышцы и жилы. Проникла в сердце, в самую душу. И заполнила их самой черной липкой тьмой. Но лишь взгляд… единственный взгляд, направленный на Эйдена, смог пробудить в нем забытое сияние. За время, проведенное в страданиях, он впервые смог улыбнуться. «Что же ты такое скрываешь, брат?» — задавая этот вопрос, она уже будто бы знала на него ответ. «Нечто непростительное». Эйден об этом не заикается… и говорит о Самюэле с теплом. Может ли быть, что он ничего не помнит? Не помнит, что сделал с ним Самюэль… — Он наблюдал за вами исподтишка, когда на работе у него выдавалась свободная минутка. Это продолжалось недолго, так как ты с Дареном прекратил ходить в «Джек в коробке». Со дня трагического происшествия. — У-м-м, Майкл Скиф… — на трезвую голову молодого мужчину перекосило. Находясь в легкой алкогольной эйфории, Эйден пропустил имя сквозь себя: оно показалось самым непримечательным, как и тысячи других. Но сейчас оно резануло слух, прошлось по нервам, как смычок по скрипичным струнам. — Да, верно. Вы оба выжили после стычки с этим психопатом, и я даже не знаю, кому из вас двоих досталось больше: ты получил серьезное ножевое ранение, психологическую травму, от которой лечился несколько месяцев… — Лет, — раздраженно поправил Эйден. Для него этот временной нюанс имел весомое значение: пролетевшие годы, что он коротал в затхлых кабинетах мозгоправов, оставили на нем неизгладимый отпечаток. Своего рода грязное клеймо, от которого никогда не отмыться. — Я обследовался у кучи специалистов: они — по крайней мере делали вид — усердно исцеляли меня риторикой, пичкали всевозможными таблетками. И только профессор Ирвинг Киллиган смог заглянуть в мою изломанную душу, собрать каждую утерянную частицу, сшить воедино, разгладить образовавшиеся уродливые шрамы. Шрам на груди никогда не казался мне таким уродливым, как шрамы моей души… Словно достались мне от когтей адской химеры. — Извини, конечно, лет, — терпеливо согласилась Лили. — Или Самюэль: он действительно мог погибнуть с Майклом в поединке. Как он сам сознался, ему повезло. Правда, позже на него натравили семью Майкла, не представляю, кому это было нужно, но кто-то организовал все так, чтобы брата признали виновным в убийстве, совершенном с «особой жестокостью». Но это же абсурд! Самюэль всего лишь защищал тебя… И защищал тебя до последнего, не называя твоего имени, так как заботился о твоем покое, зная, в каком плохом состоянии ты находишься. Его даже пытали… Но он все равно стойко молчал, и готов был откусить себе язык, лишь бы тебя не трогали. Продажные твари, точно паразиты засевшие во власти внутри судебной системы, и до тебя бы добрались. Обглодали, как куриную кость, да выплюнули. Самюэль весь судебный процесс тянул на своих плечах, заставив и меня держаться в стороне. Но, как известно, один в поле не воин. Он проиграл войну, которая даже не начиналась. — Мне очень жаль… — осипшим голосом произнес Эйден. Самюэль ничего такого не упоминал. Впрочем, горделивое хвастовство «героическими подвигами» было бы весьма неуместным. Он тихо делал то, что считал необходимым. — Не стоит, — отчего-то в Лили пробудилась неприязнь, зашевелилась, как скользкий червь, но она тут же прогнала это подлое чувство. «Эйден не виноват, что брат относится к нему несколько иначе, чем к другу», — справедливо заметила она. — В общем, нашли мы тебя благодаря Дарену. Именно он подсказал Самюэлю, куда ты отправился — ты все уши прожужжал ему об обучении в Стэнфордском университете. — Ах, да, было дело. Тогда я действительно болел этой идеей. Только все мои великие планы бес попутал, — проскрежетал Эйден, как трухлявая скряга, имея в виду Майкла Скифа. — Я около двух лет не мог думать ни о чем, тем более об учебе. И лишь по воле случая очутился в Маунтин-Вью, поскольку профессор Ирвинг позвал меня к себе. В тот же период внезапно исчез Дарен, словно нарочно ждал моего отъезда — он был со мной постоянно, поддерживал меня. И как только я покинул Палмер, он, выполнив свой «долг» передо мной, отправился в свободное плавание. Профессор оплатил мне билет на самолет и с любовью приютил в своем опустевшем доме. Родного отпрыска он устроил в Сан-Диего, а с женой развелся на добром слове — Мари утомил постоянный психоанализ всех ее действий и мыслей. Ну, знаешь, издержки профессии. Так что он остался совсем один. И мы заключили друг с другом негласный союз: он спасал меня, а я — его. Он вытаскивал меня из пучины мрака, а я старался быть «прекрасным сыном». Также профессор помог мне поступить в университет, безвозмездно подарив шанс на перспективное будущее. В итоге, тот человек, которого ты видишь перед собой — искусная работа профессора Ирвинга. Он вылепил меня, как мастер — глиняную скульптуру. Придал правильную форму. Закалил. Отшлифовал. Добавил финальные штрихи. Без него я был бы никем. Молодой мужчина приглушенно откашлялся. — Ты преувеличиваешь, Эйден, — упрекнула его Лили. — Естественно, я не умаляю заслуг профессора Киллигана, насколько я могу судить, он был замечательным человеком! Он дал тебе стимул, чтобы бороться, но все остальное зависело только от тебя. Уверена, ты не покладая рук упорно работал над собой, и только поэтому добился таких потрясающих результатов! — молодая женщина подумала, что Эйдену пришлось преодолеть немало трудностей, пробираясь через тернистые заросли к свету. И ему очень повезло, что профессор находился рядом. — Пожалуй, ты права. — Молодой мужчина натянуто улыбнулся. — Профессор наверняка тобой очень гордится! — воодушевленно ввернула Лили. — Да, гордится. — На Эйдена от ее невинных слов накатила тоска. Так как он внезапно ощутил острую потребность в близости с профессором Ирвингом: ему ужасно не хватало заботливых отцовских объятий, убаюкивающего низкого голоса с переливной хрипотцой. Он отчетливо помнил, как уродливые ненасытные монстры цеплялись за него своими гниющими конечностями и тащили вниз, на дно ледяной бездны. Но сильные теплые руки всякий раз уверенно вытаскивали его на поверхность. Эйден отовсюду слышал шум прибоя. Темные фиолетовые воды хищно окружали со всех сторон. И Эйден не боялся. Ведь руки его крепко удерживали, не давая вновь погрузиться в беснующий океан страха и боли. Он свободно дышал. Вбирал полной грудью воздух, часто и жадно. Наполняясь миром. Он все еще был здесь. — Кажется, я хочу спать. — Лили протяжно зевнула. — И тебе советую ложиться баиньки. Твое утро будет весьма суматошным. — Ничего подобного, — отмахнулся Эйден, — стандартные процедуры. Вот если бы для эксперимента был необходим определенный уровень спортивной подготовки, то моя хилая форма могла прибавить мне хлопот. Боюсь, я провалил бы все испытания. Моя выносливость похожа на завяленную кочерыжку, а гибкость хуже, чем у дубовой ветви. — Так и представила, как при наклоне тебе заклинило спину в пояснице, — Лили погасила свой хохот подушкой. — Боже, о чем я думаю… — Полагаю, о ерунде, — с иронией проронил Эйден. — И, кстати, это не безболезненно. — Я знаю. — Тон Лили принял виноватый оттенок. — Все в порядке. Спокойной ночи, Лили. — И тебе сладких снов! — Спасибо. Эйден прикрыл веки, однако сон пришел отнюдь не сразу. В его мозгу мысли роились подобно назойливым черным мушкам. Он пытался отогнать их от себя, но они только сильнее заполняли его голову с громким и настойчивым жужжанием крыльев. «З-з-з!» Еще… «З-з-з-з-з!» Еще! «З-З-З-З-З-З-З!» Эйден, словно по щелчку, переместился в парк Матанаска Ривер, прямо к полноводной реке. Было тихо. И только мягкое журчание серебристо-синей воды, похожее на шорох листьев, трепетало в воздухе. Он сидел на влажном травянистом берегу, овеваемый лентами теплого ласкового ветра. Пахло свежестью и чем-то сладковатым. Самуэль находился совсем неподалеку. Сюда их привел дядя Генри. Обе семьи, Андерс и Хейз, расположились на стоянке для кемпинга. Лили осталась со взрослыми, она не хотела далеко уходить. Заодно предложила помощь маме: собрать хворост для костра. А Самюэль и Эйден изъявили желание поплескаться в реке. Им еле-еле удалось уговорить кого-нибудь из взрослых отвести прямо к водоему, и только дядя Генри согласился им помочь. Он вернулся в кемпинг, как только доставил их до нужного места — до реки пришлось идти около двадцати минут неспешным шагом. И обещал забрать их примерно через час — они вернутся как раз к обеду. Мама в тот день была обижена на Эйдена — ведь он никак не желал ее слушаться. Она страшно боялась оставить ребенка одного (даже под присмотром старшего друга) возле реки. Мало ли что могло случиться. Дети часто бахвалятся друг перед дружкой, устраивают дурацкие споры, испытывают друг друга на храбрость и силу. Она опасалась, что Эйден захочет перебраться через реку, чтобы доказать Самюэлю, какой он смелый и как хорошо умеет плавать. Но Эйден заверил ее, что он не настолько глупый, чтобы прыгать в глубокую воду с сильным течением. Самюэль подтвердил, что обязательно проследит за маленьким другом, чтобы с ним ничего дурного не случилось. Он готов взять его под свою полную ответственность. «Он мой лучший друг, миссис Хейз». «Разве я могу позволить ему совершить опрометчивый поступок?» «А еще хуже — погибнуть?» «Я ни за что не вернусь к вам без него». «Он будет жив и невредим». «Верьте мне, прошу». Дженнифер растрогалась и со слезами на глазах отпустила их, однако на душе у нее все равно было тяжело. Она надеялась, что воспитала прилежного сына. А еще больше надеялась, что Самюэль ее не подведет. Эйден наблюдал, как тринадцатилетний Самюэль, завернув штанины до колен, шлепает босиком по краю чистой воды и старательно выбирает красивые камешки. Дома он хранил уникальную коллекцию камней, которую собирал несколько лет: среди них пестрели идеально круглые, овальные, прозрачные, как стеклышки, с отпечатками водорослей и ракушек, и даже похожие на мордочки животных. Когда он не нашел ничего интересного, то разозлился и стал яростно прыгать, пуская вверх струйки воды, сверкающие на солнце, как горный хрусталь. И вскоре вымок с ног до головы, но это, похоже, его никак не волновало. Эйден подумал, что Самюэлю стоит помочь в поиске необычных камешков. Он спустился вниз по реке, отойдя где-то на тридцать метров от Самюэля, чтобы его было видно достаточно хорошо. И стал копошиться в песке и гальке, надеясь отыскать настоящее сокровище. Он занимался этим довольно долго, и настолько увлекся, что чуть не потерял счет времени, между тем Самюэль, распластавшись звездой на земле, сушил одежду и волосы под палящей огненной звездой. Еще до возвращения Эйдена, он успел размориться и теперь чувствовал легкое недомогание. Мальчик попытался чуть-чуть прикорнуть, но когда солнце вдруг спряталось за тучами — так ему подумалось, — он распахнул веки и застал друга, склонившегося над его вымученным и горящим лицом. Эйден улыбнулся и показал сжатый кулак. Самюэль с непониманием на него уставился, а после резко встрепенулся и нетерпеливо протянул ручки с растопыренными пальчиками. На загорелые ладони плюхнулись два маленьких серо-белых камешка с отполированными гранями. Они игриво поблескивали в лучах солнца. Таких в коллекции Самюэля еще не было. Мальчишка несколько мгновений глядел на них с мягким любованием и внезапно звонко рассмеялся. Его задорный смех наполнил обширные просторы и рассеялся в густой зеленой чаще. Самюэль в благодарность погладил Эйдена по волосам и чмокнул в висок. Деревья позади них качались, издавали скрип и шелест, будто старый фрегат покачивался на волнах. Эйдену почудился мудрый сохатый, чьи рога — словно крона умершей ольхи, некогда растущей возле их дома. Молодой мужчина резко распахнул веки, обратив рассредоточенный взгляд вверх. Он неподвижно лежал на спине, вспоминая ночное видение с замиранием сердца и легкой улыбкой на устах, как вдруг ощутил болезненное покалывание. Это все потому, что он долго не моргал, а не потому, что растрогался от душевного прошлого, разделенного с Самюэлем. Горько усмехнувшись над самим собой, Эйден зажмурился и ладонями тщательно протер глаза, до приятного пощипывания и выступивших слез, а после взглянул на электронный циферблат, висящий над входом — час подходил к семи. Понежившись в постели еще двадцать минут, он лениво выполз из-под одеяла; Лили еще спала, тихонько похрапывая (или похрюкивая, как свинка Пеппа, чему Эйден невольно умилился). Будить Эйден ее не стал — ей стоит хорошенько отдохнуть перед тем, как она отправится к брату. Хотел бы он оказаться на ее месте. Но посчитал разумным об этом не тревожиться, так как не хотел портить свое и без того хмурое настроение. Впрочем, его самочувствие обязательно улучшит утренний теплый душ. Поэтому Эйден сразу же направился в ванно-душевое отделение. Ему, кстати, очень понравились местные банные халатики — очень пушистые и уютные. Хоть что-то напоминает о доме. Как только он освежился, то неохотно побрел к Торвальду. К нему только сейчас пришло осознание, насколько нудное и по-своему неприятное времяпрепровождение его ожидает. Еще оставалось пятнадцать минут. Доктор К. Нельсон ознакомил Эйдена с подробным планом на несколько тетрадных листов, где был расписан каждый его шаг. Эйден с легкой неприязнью заметил вслух, что доктор слишком дотошный, он мог обойтись простым пронумерованным списком. Но тот заверил, что при посещении ключевых точек у Эйдена могут возникнуть вопросы, а он слишком занят, чтобы на них отвечать. В конце концов, никто не собирается его водить за ручку — или протягивать нить Ариадны, — если он вдруг заплутает в этом подземном лабиринте. Заодно доктор К. Нельсон всучил ему журнал с названиями процедур, их подробным описанием, именами ответственных специалистов, их биографией, должностными обязанностями и так далее. В общем, доктор К. Нельсон заботливо предусмотрел любую мелочь, чтобы Эйден чувствовал себя так же комфортно, как рыба в воде. Молодой мужчина был немного раздражен, но все-таки благодарен. А ровно в восемь, словно по команде, любопытные люди в белых халатах окружили Эйдена, как ожившего динозавра юрского периода. Его ощупывали, осматривали, простукивали, тыкали иголками, засовывали под разные аппараты, смазывали липкими холодными гелями, проводили странные опросы, тесты, и многое другое. Молодого мужчину это бесило и одновременно забавляло. Эйден не знал, сколько времени минуло, когда закончилась вся эта хлопотливая возня, и его наконец отпустили восвояси. Эйдену позволили до следующего утра заниматься, чем только душа пожелает. В рамках приличия, конечно же. Он пару часов провел с Лили — они сходили в тренажерный зал, потом поплавали в бассейне, а после подкрепились классическим омлетом и горячим какао, — а затем сопроводил ее до вертолета. Напоследок Лили пообещала прибыть ранним утром, чтобы проведать Эйдена и заодно вытащить все его «скелеты из шкафа». Так как ей вусмерть любопытно, что кроет в себе «благородная душа, душа средневековая и католическая, в глубине своей неизменно благочестивая, но слабая и безвольная, слишком исключительно чувственная». Эйден справедливо приструнил Лили, заметив, что ей не следует цитировать Н. А. Бердяева из раннего труда «Философия свободы», относящегося к тысяча девятьсот одиннадцатому году. «Звучит, как ложь, — выразил порицание Эйден. — Эти слова не относятся ко мне». «К тебе — нет, но они будто о тебе. — Досадливо поморщилась молодая женщина, ей показалось, что мужчина слишком к себе строг. — Ну ладно, ты не католик, а агностик? Или атеист? Плохо в этом разбираюсь». «Без понятия, — без удовольствия ответил Эйден. — Мне на самом деле без разницы. Я психотерапевт, а не космогонист». «Ох, да, наверное, без разницы, Бог сотворил Вселенную или Большой взрыв. А, впрочем, не мне об этом судить. Я вот пастафарианка и поклоняюсь Летающему Макаронному Монстру». «Серьезно? Макаронный Монстр?» — Эйден неожиданно воспринял эту новость всерьез. «Да, он внезапно появляется в дуршлаге, а потом исчезает в моем животе в мгновение ока. Чудеса, правда? — Лили неприлично фыркнула (будто хрюкнула). — Ладно, расслабься! Я же шучу. Слушай, мне уже пора в путь-дорогу. Не скучай здесь!» «Не думаю, что нуждаюсь в твоих наставлениях. Но возвращайся, как только можешь. Мне будет с кем поговорить, а то все заняты работой», — искренне посетовал Эйден. «Конечно! — Лили послала Эйдену воздушный поцелуй. — Примчусь, еще солнце не успеет взойти на небесный престол». «Верю», — Эйден проводил вертолет понурым взглядом, пока тот не превратился в крохотную черную точку. А потом и вовсе исчез из поля зрения в серо-сизой дали. «Не скучай здесь!» В мозгу вновь прозвучали звонкие слова, наполненные неподдельным энтузиазмом. Эйден и рад бы не скучать, но ему претила одна лишь мысль, что он будет заперт на острове много-много месяцев, как какое-нибудь редкое животное в зоопарке, — несмотря на всевозможные развлечения, на него довлела со всех сторон бескрайняя холодная вода синего океана. Он чувствовал себя подавленным. Гулять было разрешено лишь в строго определенное время (после обеда, после ужина, и перед сном), обычно ходили гулять все и не более чем на полчаса. Перед сном дозволялось гулять чуть подольше, но не позднее, чем до десяти сорока пяти. А ровно в одиннадцать ноль-ноль — отбой. Эйден выбирался на свежий воздух после ужина, а затем зависал в бильярдной почти до десяти. Еще примерно двадцать пять минут заняло принятие душа и беглое изучение обширной библиотеки. Текущий день, как ни странно, пролетел незаметно, в темпе вальса. Чему Эйден был безмерно рад, однако это не означало, что так будет происходить постоянно. Он морально готовился к нудным нескончаемым дням, когда ход времени будто бы нарочито замедляется, и минуты тянутся, как часы. Дома он изредка испытывал подобное явление — чаще всего, когда подвергался апатическому симптому: разрушительная комбинация бессилия, абсолютной безучастности и бездеятельности. Не хочется есть, читать, смотреть фильмы, говорить, думать, даже сон превращался в издевательство над самим собой. Молодой мужчина слонялся по дому как неприкаянный от стены к стене, сидел на полу лоджии, с опустошенными мозгами таращился в звездное небо, прислушивался к пестрым звукам с улицы, или включал кран на кухне и безотрывно пялился на бегущую струйку воды, тоненькую и прозрачную. В итоге, когда ему надоедала вся эта нелепая канитель, он глотал таблетку от бессонницы и вырубался (при чем не сразу) почти до полудня. Вставал с убитой головой и тяжелым телом, будто всю ночь пропахал на стройке. И шел, как ни в чем не бывало, на работу. Часто он смотрел на своего пациента и задавался вопросом: думает… или задумывался ли хоть на секунду сидящий перед ним, насколько тяжело бывает ему самому? Всякий раз он вынужденно подавляет в себе все чувства и эмоции, настраиваясь на чужие, чтобы лучше их принять, осознать, проанализировать и сделать правильные выводы, выбрав наиболее эффективный способ оздоровления «больного». Всецело «забывает» о той жизни, что находится за пределами его кабинета. В кабинете Эйден — совсем иная личность, иначе ему никак не справиться с теми трудностями, с которыми постоянно приходится сталкиваться при взаимодействии с пациентами. Пациент всегда вываливал на него тонну своих проблем, как отходы в мусорную яму. И будто безмолвно, с едва прикрытой усмешкой, ему твердил: «Гляди, какая дрянь наполняет меня изнутри. Прыгни, окунись с головой, наглотайся вдоволь, теперь тебя наполняет такая же дрянь, как и меня». Словно ему было совершенно невдомек или откровенно плевать, что Эйден ничем не отличался от него, и он так же захлебывался в яме с отходами, оставаясь наедине с самим собой. И когда пациент покидал его кабинет, он возвращался к своему «Я», склизкому, как слизняк, и удушающему, как петля на шее. Лишь единственный раз Роберт Грин, тяжело переживающий смерть лучшего друга, задался вопросом: а как преодолевает жизненные невзгоды сам Эйден? На что тот ответил, что самостоятельно это делать удается с огромным усилием, поэтому ему не понаслышке известно, что значит быть «по ту сторону баррикад». Надежной опорой стал человек на тридцать два года старше него самого, он постоянно напоминал ему об отце. Именно он не дал Эйдену исчезнуть. Роберт Грин отнесся к этому чистосердечному признанию с полным пониманием и искренне посоветовал никогда не разрывать с ним связь. Жизнь так быстротечна, так неуловима, порой жестока… никогда не знаешь, в какой именно момент она бросит тебя на произвол, прямо перед ликами монстров. Одиночество обезоруживает. Делает беззащитным. Как бы Эйден не желал признавать, но Роберт был прав, однако совесть ему не позволяла связывать себя и профессора Ирвинга — у того был свой путь, которому он следовал, а у Эйдена — свой. В конце концов, их расставание было неизбежным. Все птенцы когда-нибудь покидают родительские гнезда. И он — не исключение. Нужно учиться порхать своими крыльями. Он должен доказать профессору, что достаточно зрелый, чтобы позаботиться о себе. Он хотел, чтобы профессор гордился им. Эйден желал услышать это лично от него… Когда они встретятся вновь. Эйден остаток часа провел за чтением книги «Вторники с Морри» от автора Митча Элбома. Торвальд перед сном предложил ему разыграть три шахматные партии, однако Эйден вежливо отказался. «Я ни разу не выигрывал», — с грустью в голосе произнес он. Хотя этим фактом он не был опечален по-настоящему. «Тем приятнее с тобой играть! — насмешливо булькнул старик. — Самый непредсказуемый соперник!» «Не издевайтесь, а то чувствую себя дураком», — молодой мужчина скривил недовольное лицо. «Ты не дурак, Эйден. Просто эта игра тебе неинтересна», — Торвальд явно не пытался его утешить, искренне считая так, а не иначе. Эйден не стал с ним спорить. «Пожалуй, вы правы, — легко согласился он. — Уже известны мои результаты?» «Кое-что готово. Но все обсудим завтра, а пока отдыхай и ни о чем не беспокойся», — Торвальд, если бы мог, похлопал Эйдена по плечу, но ограничился лишь неуклюжим взмахом раздутой от лишнего жира руки. Молодой мужчина ему вторил. Медсестра Мэри мило улыбнулась сухими бледными губами, развернула кресло-коляску и, слегка подталкивая ее ногой, выкатила в коридор. Дверь за ними громко захлопнулась, как от сильного сквозняка; из коридора еще некоторое время раздавались скрежет колес о каменные плиты и тихое ворчание медсестры Мэри. Кажется, она обвиняла Торвальда в беспечности — старик крайне неохотно соблюдал назначенный ему «оптимальный оздоровительный режим». Торвальд явно любил капризничать, как избалованное дитя, да он это и не отрицал, искренне считая, что «в его возрасте соблюдать дурацкие правила — лишь смерти на потеху». Он смиренно, без лишней суеты, дотягивал свои последние дни. Эйден дочитывал «Вторник третий. Мы говорим о сожалении», его неумолимо клонило в сон, но он сквозь полуприкрытые веки упрямо шарил глазами по расплывающимся буквам, складывающимся в слова, осмысленные фразы, целые сложные предложения… Его голова все тяжелела и тяжелела, и он не заметил, как крепко задремал, склонившись над книгой — словно пытался разглядеть выцветшую мысль на желтоватой шершавой странице.

***

Самюэль почти час не мог сомкнуть глаз, мучимый лукавыми, снедающими внутренности, чувствами, вызванными сомнительными умозаключениями: стал ненужен, а потому покинут и забыт. Откуда взялись эти трое подлых лжецов, искусно вводящих его в заблуждение, намеренно искажая незыблемые истины, дабы причинить еще больше боли его израненному альтер эго? Разве дело обстоит на самом деле подобным образом? Разве он все это не выдумал под влиянием вновь нахлынувшего одиночества? Внезапное появление Эйдена — как глоток свежего воздуха, а после его скорого ухода кто-то невидимый вновь перекрыл ему доступ кислорода… Ему нужно срочно что-то делать с этими тремя злонесущими сущностями, извращающих его сознание и душу, пока он не впал в глубокую депрессию. А он прекрасно знает, насколько тяжело из нее выкарабкаться. Он с трудом поднялся с кровати, словно его тянул вниз привязанный камень. Что ж, болезнь и различные переживания действительно похожи на один огромный камень, способный утопить его в собственных чувствах, разлагающих его сущность, его «Я», как труп под палящим солнцем. Он держался буквально из последних сил за самый край своего ослабевшего сознания, а под ногами, широко разинув пасть, разверзлась пустота. Что именно его удерживало, придавало ему хоть каплю уверенности, он и сам точно не знал, а точнее, не желал признаваться. По-своему, он этого стыдился, так как всегда считал привязанность к Эйдену довольно странной. Эта глубокая зависимость от него… Словно какое-то древнее колдовское наваждение. Но он не смог бы ее разорвать, даже если бы захотел, она была необходима ему по какой-то необъяснимой причине (а, возможно, банальной и типичной для многих — что-то вроде «обретения целостности», когда один гармонично дополняет другого). Их связь с Эйденом — точно веревка, одним концом привязанная к Эйдену, а другим обмотанная вокруг его собственной шеи. И как только он полетит вниз, веревка затянется на шее, мгновенно задушив. Без Эйдена он не сможет жить. Он влек свое существование до этих пор лишь потому, что знал — Эйден находится совсем рядом. Недостаточно, чтобы быть удовлетворенным в его близости, но достаточном, чтобы он продолжал дышать. Даже сестра не способна предотвратить его безумие. Однажды он почти сдался. Он помнит, как Лили ему постоянно нашептывала, что Эйден ждет их встречи, а потому он должен быть готов к ней. Двигаться дальше, вперед, чтобы однажды они вновь воссоединились. Он доверился ей, потянувшись к ее словам, как утопающий к спасательному кругу. И, как оказалось, сестра не соврала. Он был ей благодарен, хотя порой ему кажется, что выбор, который она сделала из любви к нему, весьма противоречив. Брось она его на произвол собственных душевных истязаний, быть может, покончила бы со всем этим сумасшествием. И просто свободно жила. Уже без него. Он слышал, как Лили вернулась пару часов назад. Она заходила к нему в комнату, чтобы проведать, а он намеренно сделал вид, что спит, так как не желал ничего слышать об Эйдене. И боялся, что сам спросит о нем. Лили перед уходом упоминала, что проводит его до аэропорта, а он не хотел знать все подробности об этом, хотя и распирало от жгучего любопытства. Молодой мужчина просидел на кровати, согнув ноги в коленях, наверное, минут пятнадцать, а когда надоело, то не придумал ничего лучше, чем отправиться на кухню, где прямо сейчас ужинала сестра — ароматно пахло копченостями, карри и кофе с ванилью, — и составить ей компанию. Есть — это последнее, чего он хотел, в действительности же ему было необходимо выговориться. Хотя был не против слопать порцию кабачкового рагу и выпить стакан прохладного грейпфрутового сока, разбавленного водой, так как терпеть не мог концентрированный. Но это все между делом. Босыми ногами он прошаркал на кухню, как старый дед, и уселся за стол, напротив Лили. Она увлеченно уплетала длинную лапшу, всасывая губами, вытянутыми в трубочку, и обгладывала свиные ребрышки с красным соусом карри. Самюэль сложил руки перед собой в ожидании, когда она обратит на него внимание. Сестра подняла глаза, посмотрев на него из-под аккуратно выщипанных бровей, и широко улыбнулась с лапшой во рту. Несколько склизких желтых лент шлепнулось обратно на плоское фарфоровое блюдо, Самюэль передернул плечами и недовольно поморщился. — Прошу, ешь аккуратно, не очень приятно смотреть, как из твоего рта вываливаются «первичноротые». И еще так трепыхаются, будто вот-вот испустят зловонный дух. — Самюэль выдал саркастичную ухмылку. — Какой ты бываешь мерзкий! — Лили гневно бросила вилку — та с громким бряцаньем ударилась о резной бортик блюда — и неаккуратно вытерла салфеткой испачканные жиром губы. И, конечно, она никак не могла увидеть, что размазала по лицу нюдовую помаду. — Зачем ты пришел? — Вот так ты встречаешь своего ненаглядного брата? — Самюэль нарочито надул щеки и раздул ноздри. Он протянул ладонь к лицу Лили и заботливо стер большим пальцем след от помады. — Не очень хочу видеть своего «ненаглядного брата», если он приходит ко мне только для того, чтобы испортить мне аппетит! — буркнула Лили и строптиво взмахнула красными волосами. — Я же пошутил! — Отвратительная шутка! — Лили раздраженно встала из-за стола, прихватив с собой блюдо с остатками лапши и потрепанными свиными ребрышками. Она подошла к холодильнику, открыла дверцу и стала задумчиво заглядывать на полки в поисках свободного места. — Разогрей мне, пожалуйста, рагу! — выпалил Самюэль, пока дверца холодильника не успела захлопнуться. — И сделай грейпфрутовый сок! — Не припомню, чтобы я нанималась твоей личной кухаркой. Ты это можешь сделать сам, — фыркнула Лили, однако выудила из холодильника все необходимые ингредиенты. — Я больной-больной человечек… — лилейно забормотал Самюэль, по-идиотски лыбясь, но Лили резко его прервала: — Но не безрукий же! — Она поставила кастрюлю с рагу на плиту и включила конфорку — по всей окружности конфорки заискрились крохотные синие огоньки, — чтобы разогреть. А затем принялась мыть и чистить грейпфруты, крупные и ярко-рыжие. — Я тут кое-что вспомнил про Эйдена, — осторожно начал Самюэль. Лили на секунду замерла, а затем словно бы безразлично продолжила срезать толстую мягкую кожуру с цитрусового плода. Розовый горьковатый сок стекал по ее ладоням, когда она особенно сильно надавливала на сочную мякоть. — Ну, как вспомнил… — Самюэль взял новую бумажную салфетку и стал старательно складывать из нее геометрические фигуры. — Скорее, нахлынула ностальгия при виде его глаз. Таких же зеленых, как хвойные ветви. Я мимолетно заметил, что Эйден все такой же с тех пор, как я в первый раз его разглядел, будучи совсем ребенком. Именно не увидел, а разглядел. Эйден постоянно находился под опекой родителей, гуляя с ними за ручку. Я так понимаю, они не отпускали его одного совсем никуда — даже поиграть с детьми его возраста. Только когда ему исполнилось восемь лет, они постепенно стали давать ему чуть больше возможности свободно перемещаться. Да и тогда я его особо не замечал — ребенок как ребенок, ничего примечательного. Тихий, спокойный, немного стеснительный. Хотя весьма улыбчивый, внимательный, смышленый… — Самюэль… — тихо позвала его Лили. Она небрежно строгала грейпфруты на крупные куски и бросала их в соковыжималку. — Ох, да, прости, отвлекся. В общем, я был полным идиотом, не замечая его. А ведь Эйден в своей простоте, наивности, доброте… был не такой как все. Именно бескорыстная природная доброта по-настоящему отличала его от всех других. Чем и заворожил меня. А я невольно поддался его чарам. Я мало, очень мало общался с другими ребятами: и младше меня, и старше. И все они вызывали приступ отвращения: неотесанные, безбашенные, жестокие… Будто дикие звереныши, повылазившие из каких-то обомшелых пещер. Черт, как же я их презирал! Был лишь один пацан, глуповатый субтильный чудак, с которым якшался, и то неохотно, так как он с азартом принимал любые правила, навязанные ребятами для новой вымышленной игры: будь то забросать ошметками грязи и навоза «непонравившегося» прохожего, затравить до смерти уличного кота, запугать «страшную» девчонку, или исковырять палками труп животного, вытащив наружу его кишки. В их кругу такое поведение считалось нормой, да ты и сама помнишь, как мать постоянно причитала по этому поводу, беспокоясь, как бы мы не начали заниматься разбойничеством, подражая им. Слава богу, мы были достаточно благоразумны, чтобы не учинять то безобразие, что могло поставить нас вровень с этими дегенератами. Их бранили, лупили, но они все равно творили, что только взбредет в дурные головы, чувствуя вседозволенность. — Один раз ты все-таки принял участие в соревновании «Пни посильнее Чарли Кокса», упав до их плебейского уровня. — Лили поставила на стол тарелку с горячим рагу и стакан сока. А после вновь заняла свое место и пододвинула чашку с остывающим кофе. — Он был сволочью. Унижал всех подряд, даже тех, кто перед ним лебезил. — Самюэль принялся хлебать рагу, бесстыже причмокивая. — А ты — святой лапулей, поэтому прописал ему золотого пенделя под зад. Четыре раза. — Лили растопырила пальцы левой ладони и демонстративно ими помахала, типа «смотри, как много!». Самюэль укоризненно качнул головой. — Заслужил. Я не оправдываю свою отвратительную выходку, но… однажды этот ублюдок угрожал мне — или даже, потеряв последние крупицы совести, хвастался, — что когда ты подрастешь, он подкараулит тебя, прижмет лицом к стене, а после задерет юбку и… сделает все, чтобы ты рыдала от боли и умоляла его остановиться. Знаешь, в тот момент я был готов размазать его по асфальту, как говяжий бифштекс, несмотря на то, что он — пятнадцатилетний дылда, а я — одиннадцатилетний сморчок. Я был очень зол, ОЧЕНЬ, и да, я с превеликим удовольствием воспользовался возможностью наказать его за поганые слова в адрес моей сестры. Жаль, мне не позволили отрезать ему язык. Я бы высушил его и сохранил на память — как медальку за победу над моральным уродцем. — Не знала, что у тебя фетиш на сушеные языки… — Лили смиренно вздохнула — по ее реакции было заметно, что она приняла позорный поступок брата как нечто должное, поскольку тот храбро защищал ее честь. Наверняка она подумала, что Чарли и правда заслужил не меньше десяти пинков под зад за свой скверный характер, но вслух этого признавать не стала. Гордость не позволила согласиться с тем фактом, что некоторые индивиды действительно достойны своей участи — как говорится, «жестокость за жестокость», хоть Лили и считала данное убеждение крайне неприемлемым для разрешения любых конфликтов, — чтобы впредь неповадно было продолжать вести себя столь неподобающе. К тому же, она не имела полного представления о всех «подвигах» Чарли, за которые ребята всей дружной толпой сотворили из его задницы одну сплошную гематому. В конце концов, рано или поздно в этом мире каждому воздается по заслугам. — У каждого свои странности, — многозначительно протянул Самюэль. — В общем, я вел к тому, что Эйден — единственный, кто не участвовал в безобразных развлечениях. Ему нравилось созерцать небо, наблюдать за птицами и бабочками, любоваться цветами. Другие дети считали его дурачком с девчачьими интересами. Но его самого это отнюдь не задевало, он лишь улыбался, когда ему бросали в лицо какое-нибудь унизительное оскорбление, что-то вроде «вонючий повелитель жуков» или «идиот-мечтатель». А, может, он всего лишь хорошо скрывал свои обиды… свои слезы. Но я ни разу не видел его разозлившимся или расстроившимся, будто ему было все равно на мнение окружающих. Вероятно, он уже тогда поставил цель пред собой: стать таким же великим ученым, как его отец, и она придавала ему смелости и сил не вестись на всякие глупые провокации. Я завидовал ему. И восторгался им. Ведь сам был на это не способен, так как чересчур раним, вспыльчив. И кто тут из нас двоих девчонка? Он всегда себя вел, как настоящий мужчина. Зрелый мужчина в маленьком теле. А в тот день… что-то щелкнуло во мне. Перевернулось. Я беззаботно раскачивался на качелях, наслаждаясь потоками теплого ветра, когда услышал чей-то крик. Я сначала не понял, кому он принадлежит, настолько он отчаянно звучал, преисполненный гневом и болью… я даже удивился, что так кричал Эйден. Я никогда не слышал его голоса, насыщенного столь мощной энергией, которая вырывалась из его груди, словно беснующийся ураган. Эйден почти всегда говорил полушепотом, от смущения ли, или он имел такой естественный тон. Он меня по-настоящему этим поразил, словно я случайно застал какое-то чудо. Моя реакция была весьма неопределенной, так как во мне хаотично смешались разнородные чувства: от страха до восторга. Я несся во всю прыть в сторону звука, ведомый любопытством и одновременно ужасом. Я и представить не мог, какую чудовищную картину застану, когда прибуду на нужное мне место. Он сидел под деревом, сжавшись в крохотный клубок, и руками защищал свою голову, на которую обрушивался град ударов толстыми изогнутыми палками. Я никак не мог сообразить, в чем же провинился этот солнечный рыжий мальчик, а потом случайно разглядел серого, еще не оперившегося, птенца, завернутого в рубашку прямо у него на животе. Он защищал птенца, представляешь! Подставив свое хлипкое тельце для битья. И именно тогда я разглядел в нем что-то, чего мне чрезвычайно не хватало. Невинная любовь к живому… И он так самоотверженно ее защищал, что я захотел защитить это сокровенное в нем, к тому же, никто не собирался за него заступиться. После того, как я помог Эйдену, прогнав прочь остервеневших ребят, закидав их камнями, сразу же задал ему резонный вопрос: «Почему ты так поступил? Ведь ты же такой крохотный и хрупкий! Зачем дал им себя избивать?». На что он мне дал вполне взрослый осмысленный ответ: «Потому что птенец еще более крохотный и хрупкий, чем я. И я должен был его спасти». От его слов мое сердце пропустило удар. А потом вновь забилось, но гораздо чаще, чем прежде. Я в нем увидел свой свет, которого мне так не хватало. Особенный свет. Чистый «Белый цвет души». Такого другого я не встречал больше за всю свою жизнь. Тогда же Самюэль спросил Эйдена: «Ты будешь защищать слабых, но ведь и тебя кто-то должен защищать, не так ли?» «Да, наверное», — робко ответил мальчик. «Ты знаешь того, кто будет тебя защищать?» — вновь спросил Самюэль, и Эйден отрицательно покачал головой. Самюэль знал, что настоящих друзей у мальчика нет. «Раз так, тогда защищать тебя буду я, — мягко сказал он и потрепал Эйдена по волосам. — Ты ведь не будешь против?» Мальчик кивнул и счастливо улыбнулся. Душа Самюэля затрепетала. «Я всегда буду тебя защищать». — Эйден и птенец… — Лили по-доброму усмехнулась. — Это очень на него похоже. Не зря же он не смог пройти мимо котенка, застрявшего в кустах. — Да, верно. Он нисколько не изменился. Словно время его никак не коснулось. — А что стало с тем птенцом? Надеюсь, он вырос и улетел создавать свою собственную семью! — без иронии произнесла Лили. Но Самюэль печально покачал головой. — Когда я рассмотрел Эйдена на предмет ушибов, то сразу же повел его к нам в дом, чтобы мама обработала многочисленные ссадины. Присутствовали и синяки, и царапины, некоторые из них кровоточили. Его хиленькие ручонки были в неутешительном состоянии, благо хоть кости были целы, и на том «спасибо». Мама перевязала его худенькие ручки, а бледное веснушчатое лицо будто бы расцвело — так он был счастлив, что сохранил маленькую жизнь. Мы дружно приняли решение оставить птенца у себя, точнее, у Эйдена, а я должен был к нему постоянно приходить, чтобы проведать. Но птенец не дожил даже до вечера из-за множества внутренних повреждений — по словам Эйдена, его бросали, как тряпичную куклу, — он умер в ладошках мальчика. Мы похоронили птенца под тем самым деревом, где Эйден проявил всю свою недюжинную отвагу. Эйден назвал птенца «Храброе сердце» и повязал на сук красную ленточку с его именем. Интересно, она до сих пор там? Самюэль с грустью вздохнул и пригубил стакан с соком. — Я ожидала услышать всякое, но чтоб такое… — Лили едва заметно содрогнулась. — Дети порой очень жестоки. Но почему я этого не помню? — молодая женщина недоуменно почесала кончик носа и хлебнула из кружки холодный кофе, поморщившись с мыслью «мерзость!». — Потому что кое-кто всегда был занят платьицами и куклами. Кстати, ты видела птенца, но для тебя он был настолько неинтересен и омерзителен, что был удостоен лишь твоего презрительного «Тьфу, какой неказистый!». — Нет. Такого не может быть, — Лили нахмурилась. — Да, Лили, это правда. Ты с самого детства была заядлой ценительницей всего «красивого и изящного». И тебе тот птенец привиделся уродливым. — Ух-м, боже… — Лили схватилась за виски, будто ее одолела мигрень. — Не думала, что в детстве я была полной дурой. Прости, Самюэль, тебе досталась несуразная сестра. — Ладно, перестань себя корить за ерунду. Все-таки, ты моя единственная и неповторимая сестра. — Самюэль тепло улыбнулся, а затем с саркастичной ноткой изрек: — Хоть и несуразная. — Самюэль! — Лили бросила на него испепеляющий взгляд. — Договоришься у меня! Я все еще обладаю чашкой холодного кофе! — Там осталось на два глотка. — Этого хватит, чтобы плеснуть тебе в лицо! — «Зерна кофе и его гуща являются уникальным омолаживающим, крайне полезным антистрессовым и тонизирующим веществом», — как пишут во всех журналах о здоровье. Так что давай, приступай, я готов омолодиться! — Серьезно? Ты только что лишил меня единственного оружия. — Не ври. У тебя в запасе есть сковородка, скалка, ложка… Выбор огромен, тут главное — включить свое воображение! — И как специально перечислил все неострое… — Ну, можешь взять вилку и затыкать меня до смерти. — Я трипофоб. — Тогда воспользуйся зубочисткой… — Еще чего! — Я предложил все, что мог… Видимо, я буду жить еще очень долго и счастливо! — Не сомневаюсь. Но я все еще обижена! — Не сомневаюсь. А я спать! Доброй ночи! — А тебе — не доброй. — Как скажешь, сестра. Как скажешь. И не забудь покормить Эйдена! — Кого? Ох, точно… Эйден. Завтра же дадим ему другое имя, понял? — Нет, он — Эйден, и точка! — Бэм-Бэм. — Эйден! — Бэм-Бэм! — Эйден, дорогой! — Самюэль заботливо взял на руки котенка, прибежавшего из комнаты, помятого и сонного, оттого смешного. Молодой мужчина потискал его за треугольные лохматые уши. — Не слушай это старую женщину. Она сама не понимает, что несет. — Господи, за что мне это наказание! — в сердцах воскликнула Лили и вдруг громко чихнула, а после рассмеялась. Она не могла долго злиться ни на одного из Эйденов.

***

Эйден резко пробудился, когда его кто-то грубо толкнул в левый бок, и сдавленно застонал — как оказалось, его сон бесцеремонно прервала Лили. Она прилетела в восемь утра, то есть, час назад, хотела еще раньше, чтобы ничего не пропустить касаемо «объекта «ТОМ», однако передумала из логических соображений. Молодой мужчина недовольно замычал, перевернулся на живот и зарылся носом в подушку, попросив подремать еще десять минут. Лили не собиралась оставлять Эйдена в покое: она великодушно позволила ему понежиться в кровати желанные «десять минут», но отнюдь не в тишине. Нарочито громко, «с чувством, толком, расстановкой» она стала монотонно вещать новости с федеральных каналов. Об авто– и авиакатастрофах, об испытаниях космических аппаратов, о протестных акциях в разных уголках мира… И всю информацию она выдавала без запинки, на одном дыхании, будто заранее отрепетированный текст. Эйден бы не удивился, окажись оно так — эта эксцентричная особа способна на многие неординарные вещи. Молодой мужчина, сонный и сердитый, смял подушку и запустил ее в Лили, чтобы та замолчала. Она на секунду стихла, а затем возмущенно стукнула его промеж лопаток ребром ладони: — Ах, ты гад! Знаешь, сколько стоит помада, которая отпечаталась на твоей подушке?! В размере моей недельной зарплаты! — Только не говори мне, что ты ее взяла в кредит… — Эйден с трудом подавил смешок и вернул подушку на свое исконное место. Его голова тяжело плюхнулась обратно, утонув в пышном гусином пуху, которым она была набита. — Еще чего! Но это не значит, что нужно кидать подушку мне в лицо! — Я же по-хорошему тебя просил дать мне еще поспать. А ты что стала вытворять? Будь у тебя кнопка, то нажал бы на нее, чтобы вырубить, как пылесос, однако за неимением таковой не нашел иного выхода — не колотить же тебя, в конце концов. Я женщин не бью, а подушка в отличие от моего кулака — очень мягкая. Поэтому ты должна сказать «спасибо» за мое «нравственное величие». — Что?! Вот нахал! Обойдешься без моей благодарности! Слишком щедро для тебя! — Лили показала язык, переплела на груди руки и отвернулась, приняв позу «надувшейся девицы». — Ладно, обойдусь. Но тогда возвращайся домой, ибо здесь тебе делать нечего. — С какой стати ты мне указываешь? Господин Торвальд разрешил присутствовать почти на всех этапах эксперимента! А у тебя нет прав что-либо мне запрещать! — Тон Лили прыгнул на пару октав выше. — Я лично переговорю с Торвальдом, надавлю на жалость. — Эйден привстал на локтях и с явным выражением превосходства взглянул ей в глаза. — Скажу, как сильно брат нуждается в твоей заботе, любви, и он с готовностью отправит тебя обратно домой. Поверь, ко мне он охотнее прислушается, чем к тебе. Все-таки ты бесполезна. — Ты! — Лили задохнулась от возмущения. — Ужасно противный человек! — Не спешу отрицать, — в словах Эйдена скользнули глумливые нотки. — Господи… — молодая женщина от негодования всплеснула руками. — Хорошо, прости. Эйден не без удовольствия отметил, что Лили сдалась слишком быстро, без попытки сопротивления — ведь она довольно упрямая. (Лили всегда была такой, сколько он ее помнит. Но из двоих близнецов, наверное, Самюэль самый упрямый, и в упрямстве способен наравне посоревноваться с ослом.) Видимо, любопытство доминирует над упрямством, и явно не в ее пользу. Значит, он по счастливой случайности нащупал ее уязвимость, своего рода ахиллесову пяту. — Давай-ка еще раз и чуть громче. — Эйден не специально над ней издевался, просто ему нравилось манипулировать ее слабостью. Лили ощутила, как кровь мгновение ока прилила к ушам и шее. Благо, в помещении свет стоял достаточно тусклый, поэтому Эйден вряд ли мог разглядеть расплывшиеся по коже ярко-розовые пятна. — П-п… ПРОСТИ! — от волнения ее голос немного сорвался. По секрету, она терпеть не могла извиняться, считая это чем-то унизительным. Исключение — лишь брат. Она готова прыгнуть и в огонь, и в воду ради достижения его благополучия — и здесь нет места для ее паясничества. — Ох, ну зачем же так орать! — Молодой мужчина картинно поморщился и поковырялся мизинцем в ухе. «Сам виноват! — Подумала Лили. — Надо было крикнуть во все горло, чтоб и вовсе оглох!». — Так и быть, извинения приняты. А сейчас мне пора в душ. Как только вернусь, вместе пойдем в столовую. Надеюсь, ты не сильно голодна? — Я на завтрак слопала пачку профитролей. Но можно съесть что-нибудь еще… — Вот и славно. Тогда вернусь через пятнадцать минут. — Пфх-м… — фыркнула Лили и нарочно сделала вид, что заинтересовалась книгой, чей острый уголок хитро выглядывал из-под подушки, словно подслушивал чужую перебранку. Молодая женщина взяла ее в руки и без особой увлеченности стала вертеть в пальцах, явно не намереваясь читать. Ей просто хотелось чем-нибудь себя занять, пока Эйден будет отсутствовать. «Впрочем, можно немного порыться в его сумке… Вдруг обнаружится что интересное», — Лили в предвкушении прищурила глаза, точно лиса, ступающая против ветра. Эйден задержался немного дольше, чем обещал. Как он объяснил свое опоздание — вдоволь наслаждался горячей водой, до покраснения кожи. Лили неохотно его простила и помахала перед носом блокнотом с записями терапевтических сеансов. Молодой мужчина попытался выхватить его из цепких ручек, но Лили оказалась ловчее, или он невольно ей поддавался — все-таки она женщина. Но этого Лили говорить не стоит, а то еще обвинит в дискриминации по половой принадлежности. В сексизме, короче. «Ты копалась в моих вещах? Пожалуй, тебе стоило поступить в «AIA», — Эйден на Лили не злился, но был чуточку огорчен ее поступком, вызванным, скорей всего, банальной скукой. «Терпеть не могу археологию. Я бы предпочла юридическое направление, вернись в тот миг, когда окончательно выбрала свою будущую профессию. К слову, мой дед был криминалистом, и я могла пойти по его стопам. Но… — Лили глубоко вздохнула, — судьба распорядилась иначе, поэтому я торчу в банке, а не в какой-нибудь лаборатории криминалистических экспертиз. А именно: состою в отделе кредитования малого бизнеса. В рабочие часы я перебираю лишь бумаги, бумаги, и еще раз бумаги. А в перерывы довольствуюсь цитрусовым запахом моющего средства, вкусной едой, трепом о бытовухе. Звучит ужасно нудно, не правда ли?». «Любая работа — работа, хоть и не всегда желанная. — Эйден участливо кивнул. — Да и потом, ты же не дерево, чтобы торчать на одном месте до самой смерти. Возьми, да с раннего утра измени жизненную перспективу, все равно ничего страшного не случится». «Ты всем своим клиентам такое говоришь? А другой инструкции для меня не припасено, ну так, случайно? Что-то вроде «Выдели в своей работе плюсы и радуйся им каждый день». Или «Сегодня у тебя есть работа, а завтра — нет работы, а на плечах кредиты, ипотека, голодный ребенок и тощий котенок. Так что цени каждую, проведенную на протертом стуле, секунду». Кстати, я нашла любопытные заметки о Конни Гроу. Ее полное имя Констанция, верно? Она постоянно впадала в состояние фрустрации, занимая должность начальника отдела кадров в некрупной технической компании. — Лили провела указательным пальцем по строчкам с аккуратным почерком. — Здесь ты говоришь о том, что «ненавистная работа чаще всего есть отражение собственных комплексов, оставшихся с детства и приобретенных в зрелом возрасте: неуверенность в себе, в своих способностях, боязнь осуждения со стороны друзей, родственников (приписка: присутствуют черты эниссофобии, но весьма размытые)». А вот здесь — даешь наставление Конни «ментально отгородиться от любого объективного мнения — будь то общества или родителей, обратить даже самые сокрушительные неудачи в положительный опыт, максимально сосредоточиться на собственных желаниях и поднять свою самооценку», тогда она откроет для себя «новые горизонты мира». Знаешь, звучит неплохо, умеешь красноречиво лить воду в уши. Как думаешь, этот совет подойдет и для меня?» «Чтобы дать наиболее точное указание для твоих дальнейших действий, я должен сначала досконально тебя изучить… Поэтому озвучу лишь свое «дружеское впечатление»: если я правильно понял, то на данный момент ты привыкла к теплому насиженному месту, и, несмотря на недовольство некоторыми аспектами работы, ты не готова менять стабильный комфорт на нечто новое, неизвестное, и по первости — неудобное. В твоих силах установить для себя приоритеты и выбрать что-то одно, действительно важное: комфорт душевный или комфорт физический». «Знаешь, а мне нравится твой ответ! — Лили захлопнула блокнот и вернула Эйдену. — Ты действительно профессионал своего дела. Пожалуй, я к тебе прислушаюсь, когда у меня появится настроение». «На все твоя воля. И учти: не стоит затягивать с решением, так как промедление может обернуться чреватыми последствиями. Неудовлетворенность работой может привести к неудовлетворенности на личном поприще», — произнес Эйден нравоучительным тоном, словно мудрый старец. «Ладно. Мы, кажется, заболтались. Нам пора идти в столовую, у нас в запасе осталось всего двадцать минут. Господин Торвальд разгневается, если мы опоздаем», — Лили потянула его за руку. «Ты называешь его господином, будто он носит дворянский титул. Достаточно обращения «Торвальд», он же сам сказал», — невзначай попрекнул Эйден. «Знаю. Но он гораздо старше нас. Поэтому не хочу проявлять к нему непочтение», — Лили вскинула подбородок. «Хм, это правильно. Но когда я зову его «Торвальдом», создается такое ощущение, что знаю его очень давно. Это очень сближает», — мягко произнес Эйден, вспомнив своего отца и профессора Ирвинга. Наедине с профессором он частенько позволял себе называть его только по имени, без упоминания ученого звания вслух. Да и он сам был совершенно не против. «По-моему, ты слишком много думаешь. Все, давай поторопись!» — Лили толкнула его в спину, и они направились вдоль длинного, слегка извивающегося, коридора, словно они оказались внутри огромной змеи. По прибытию в назначенный пункт ровно в девять часов их встретил Торвальд с медсестрой Мэри. Женщина сопроводила троицу в крохотную белую комнату, в центре которой разместился стол с четырьмя стульями по кругу. Помимо прочего, в помещении находились кушетка, кресло, маркерная доска и проектор. Комната напомнила Эйдену собственный кабинет, однако была безукоризненно белой, как палата в психиатрической лечебнице. Все трое расположились за столом, и Мэри оставила их наедине вместе со стопкой документов. Старик задумчиво шуршал бумагами пару минут, затем хмуро сообщил: — У тебя явно прослеживаются психосоматические заболевания, проявляющиеся разного рода нарушениями. Собственно, ты и сам в курсе своего околопограничного состояния, в котором ты пребываешь долгие годы. Эйден передернул плечами, будто отгоняя муху. Диагноз звучал, как смертельный приговор, и было крайне неприятно о нем слушать; даже из уст профессора Ирвинга — когда тот занимался его лечением — слова вылетали, словно шершни, и болезненно жалили в самое сердце. — Господин Торвальд, я хочу, чтобы вы озвучили полный список его болезней! — вставила свои пять центов Лили. Она возбужденно заерзала на стуле, рассчитывая заполучить горячие, как свежеиспеченные пирожки, подробности. — Депрессия, тревога, признаки персекуторного бреда, ипохондрия, невротический дыхательный синдром, быстрая утомляемость и многое другое, — сдержанно перечислил Торвальд, сохраняя непроницаемое лицо, но в его маленьких слезливых глазках с рыхлыми веками Эйден уловил плохо скрываемое негодование. Далее он дал некоторое пояснение, но скорее для Лили, чем для Эйдена, хотя в ее сторону даже не глядел, сосредоточенно уставившись в текст. — Некоторые расстройства возникли в результате психотравмирующего воздействия в прошлом, и они же деактивировали защитные реакции организма, спровоцировав разрушительные процессы и сформировав новые патологии. Все изменения происходили, естественно, не сразу, а постепенно, разрастаясь, как снежный ком, пущенный вниз со склона горы. Если визуализировать Эйдена с помощью абстрактного искусства, то он — согбенное сухое существо, окутанное бесформенными разноцветными сущностями, вырвавшимися из тела и медленно его пожирающими. Эйден и Лили растерянно переглянулись. Торвальд уловил их настроение и поспешно пояснил: — Кх-м, прошу прощения за мой неуместный поэтический язык, просто вспомнилось кое-что из живописи… Старик, тяжело прокашлявшись, словно выхлопная труба, замолк и задумался о чем-то своем, время от времени шевеля маленькими губами и раздувая щеки. На лысине игриво сверкали светлячки от ламп. И вот он вновь обратился к Эйдену: — У тебя, Эйден, в арсенале весьма проблематичный набор, если можно выразиться, компонентов, которые значительно подрывают твою внутреннюю гармонию, здоровье в целом. Однако, проблема кроется гораздо глубже… Эйден нервно перебил: — Звучит неутешительно: будто меня пора изолировать от нормальных людей и кинуть в камеру для душевнобольных на месяцок-другой. Конечно, еще присутствуют остаточные следы этих негативных симптомов, но очень слабые. Многие из них практически полностью удалось выморить. Достичь высоких положительных результатов постарался мой опекун, профессор Ирвинг Киллиган, так что не вижу причин для обеспокоенности. — Уверенно выдал Эйден, а затем, скосив взгляд в сторону и немного помявшись, добавил: — Ну и таблетки мне тоже помогают. — Я рад, если ты действительно говоришь правду, — одобрительно кивнул Торвальд, насколько ему позволила заплывшая шея, обратившаяся в жировой воротник. — Но, видишь ли, твое прошлое оказывает деструктивное влияние на сознание и может вызвать отрицательные побочные эффекты во время проведения эксперимента. Так, в теории человеческий мозг обладает резистентностью, то есть он отторгает чужую память, как какую-то заразу — в большей мере этому способствует уже имеющаяся в мозге память, накопленная с самого рождения. Однако на практике при определённых благоприятных условиях мозг (а если точнее — его собственная память) и чужая память в процессе интеграции способны «слиться» в единую систему и создать стабильную «глобальную сеть». А любые нежелательные отклонения могут этому воспрепятствовать: деформировать личность, привести к деградации умственных способностей, распаду процессов мышления и эмоциональных реакций, атипичным формам поведения, а в худшем сценарии — произойдет полная рассинхронизация между сознанием и мозгом. Уникальных случаев отторжения мозгом чужой памяти было немного. В основном клоны были подвержены диссоциативному расстройству идентичности, психозу и даже шизофрении в легкой форме. Но самыми запоминающимися оказались объект «РОТС» под номером девять, у которого выявили обсессию, или синдром, заключающийся в периодическом возникновении навязчивых нежелательных непроизвольных идей или мыслей. Например, он постоянно рассказывал, что мечтает вскрыть нашу медсестру, однако тут же говорил, как плохо так думать, и жестоко наказывал себя за это, занимаясь самоповреждением: царапал вилкой кожу на руках, бедрах, шее. Иногда это делал остро заточенным карандашом. В итоге он — случайно или намеренно — проткнул себе сонную артерию, сидя на унитазе. А также объект «РОТС» под номером семнадцать с его итерацией, то есть, его мучили патологические возбуждения, характеризующиеся ритмичным повторением двигательного акта, слова или части фразы… Его болезнь не являлась серьезной проблемой, до тех пор, пока к ней не добавилась еще одна болезнь, хуже первой: аллотриофагия, то есть он жрал все, что попадалось под руку: бумагу, ластики, карандаши, фломастеры. Обычно удавалось вызвать у него приступ рвоты, чтобы освободить желудок от этой дряни. Но однажды он умудрился откуда-то натаскать шприцов и набить ими полный живот, что и привело к летальному исходу. И наконец объект «РОТС» под номером двадцать два, который страдал от идиопатической эпилепсии. Он умер во время завтрака — приступ эпилепсии возник весьма неожиданно, и крупный кусок пищи попал в трахею, полностью закупорив дыхательное горло. Ему пытались оказать должную медицинскую помощь, но он мучительно задыхался, давясь пеной, пищей и собственным языком. Сами понимаете, скончался он довольно быстро. Кстати, вы наверняка об этом читали… Лили неуверенно мотнула головой. — Мы читали все материалы, но не уделяли должного внимания всем деталям. У нас просто на это не было времени… К тому же, зачем нам лишняя информация — от нее все равно никакого толку. — Ошибаетесь. Но об этом чуть позже. Собственно, в подобных обстоятельствах, Эйден, тебе нужно пройти в обязательном порядке психокоррекцию, однако на всю эту возню у нас нет лишнего времени. Счет идет на месяцы, а то и недели. Болезнь Самюэля может в любой момент обостриться, испытай он психо–эмоциональный стресс или подхвати какое-нибудь инфекционное заболевание, поэтому перед нами стоит ограниченный выбор из двух зол: или мы проводим эксперимент, невзирая на любые риски, или его и вовсе сворачиваем. Третьего не дано. Несомненно, я склоняюсь к первому варианту, но нужно понимать, что чистого результата мы не добьемся никакими методами. Однако я очень давно размышлял над тем, как снизить вероятность отторжения мозгом чужого сознания, и единственный обнаруженный способ, которым я удовлетворен в значительной степени — это порядочное сокращение объема вводимой памяти. Как известно, изначально мы переносили память всю целиком, то есть, в стопроцентном объеме — это зафиксировано в отчетах о клонах, мелким шрифтом внизу страницы. Кстати, будь вы дотошнее, то смогли бы заметить, что не всем клонам память передавалась сразу в стопроцентном объеме. То есть, мы нарочито баловались с объемом внедряемой памяти, без какого-либо конкретного умысла на тот момент. Аппарат «COBI» искусственно ее разделял на две неравные половины (или несколько частей), совершенно произвольным образом. Сначала мы вкачивали объекту «РОТС» восемьдесят процентов памяти от общего объема, а затем, спустя определенный срок (например, две недели), вливали оставшиеся двадцать процентов от общего объема. Другому клону могли влить сначала семьдесят, потом двадцать и оставшиеся десять процентов памяти. И так далее. Так, при анализе полученных результатов, нам удалось выяснить, что те клоны, которым вливали память частями, были меньше подвержены разным психическим аномалиям. Хотя по началу мы думали, что это обычное совпадение. Но чем больше я над этим размышлял, тем больше мне становилось ясно: психическое состояние подопытного напрямую зависит от массы внедряемой памяти. По всей видимости, так мозгу гораздо легче ее усваивать, структурировать, размещать, и так далее. То есть, выполнение задач с урезанным объемом информации идет проще и быстрее, чем с ее полным объемом, с наименьшими затратами энергии. В связи с чем в системе мозга — а ведь он, по сути, биологическая машина — происходит куда меньше сбоев, если ход операций по переработке информации выполняется в строго выверенной, а не хаотичной последовательности. То есть, мозг соблюдает конкретный алгоритм. Хаотичной она становится тогда, когда информация, относящаяся к разным периодам жизни и хранящаяся в разных отделах мозга, смешивается в одну сумбурную кучу — включая уже имеющуюся в мозге память, — как не расфасованный мусор в мусорке. И создает отрицательный резонанс. — Извините, я вас правильно понял: вы теперь будете…? Торвальд согласно причмокнул, уловив посыл. — Верно, мы собираемся передавать тебе память малыми долями — по пять процентов информации от общей массы каждую неделю. В идеале — один процент информации от общей массы в неделю, но опять же, данный процесс растянется почти на два года, что, естественно, для нас всех чревато. Мы можем не успеть завершить эксперимент. — И когда мы начнем? — Эйден нетерпеливо забарабанил по столу, разговор его начал утомлять. — Не сегодня. — Торвальд криво улыбнулся и хрипло выпустил ртом воздух. — Через два дня. За это время ты подготовишься к эксперименту и заодно познакомишься с новоприбывшими специалистами, особенно с тобой не прочь пообщаться Филипп Ван Хоутем, я успел ему рассказать о тебе. Ох, дай ему только повод, и он заболтает до смерти! Бенедикта Томпсона, к сожалению, пришлось очень долго уговаривать вернуться в проект, но, к счастью, он сдался, так как я пообещал ему устроить отпуск в моей квартире в Майами — с пятидесятого этажа открывается восхитительный вид! Безусловно, как только мы со всем покончим. А остальные потихоньку подтянутся. С парой человек извне я уже договорился, нужны еще трое, однако нам ничто не помешает возобновить «Трансому», и никаких эксцессов возникнуть не должно. — Хм, подготовлюсь? Что конкретно я должен делать? Эйден приготовился услышать что-нибудь из ряда «Вынь мозг, промой, положи на полочку…», однако Торвальд ничего такого странного не подразумевал. — Ничего особенного, только хорошо питаться и не думать ни о чем плохом, что могло бы хоть как-то вывести из равновесия твою нервную систему и перенапрячь мозг. Просто расслабь свои мышцы, кости, мысли… А медсестра Кэтрин, которая будет за тобой приглядывать, тебе в этом поможет. Поверь, она знает, как сделать мужчине приятное. — Старик насмешливо булькнул и подмигнул. Эйден обескуражено вскинул брови. Лили вторила за Эйденом. — Торвальд, а вы еще не полностью утратили свой пыл! — Эйден с одобрением хмыкнул. — Я искренне считаю, что этот самый «пыл» должен оставаться в нас до самого конца. Иначе какой смысл от всего дерьма, что нас окружает, когда ты к старости превращаешься в овощ в прямом и переносном смыслах. — И то верно. Но все-таки, что Кэтрин будет со мной делать? — Эйден уж предположил самое страшное: — Утыкивать иголками мой мозг? — Не думаю, что имел в виду именно это, говоря «сделать мужчине приятное». — Торвальд издал хлюпающий смешок, а после серьезно произнес: — Сам у нее спросишь. А теперь нам пора, скоро будет подан горячий обед. Старик нажал специальную кнопку на подлокотнике своего кресла, и Мэри, будто дожидаясь его прямо у двери, тут же явилась. Она плавно проплыла к нему, словно призрак в белом плаще, и Торвальд жестом указал вывезти его из «комнаты для допроса». Лили и Эйден гуськом последовали за ними. Вечером первым прибыл профессор Бенедикт Томпсон — британский психолог и психиатр, практикующий гипноз и внушение в лечебных целях, бывший преподаватель в Сент-Эндрюсском университете, автор научно-популярной и художественной литературы; вторым явился Джошуа Мур — австрийский инженер-технолог, а также Филипп Ван Хоутем собственной персоной — урожденный американец голландского происхождения, философ, социолог, общественный деятель. Должен был явиться и Тим Вайсс — немецкий психоаналитик, патопсихолог, писатель, в 1983 году получил степень доктора философии в Берлинском университете имени Гумбольдта. Но он перенес свой визит на следующее утро по личным причинам. Торвальд организовал шведский стол — поварам пришлось изрядно попотеть, занимаясь сервировкой стола и обслуживанием гостей. К их компании также присоединился доктор К. Нельсон, хотя он упрямо отнекивался, ссылаясь на «кучу рутинной работы». И все-таки Торвальд сумел до него достучаться, пообещав денежную компенсацию за время, потраченное не на выполнение важных дел, а общение с «известными интеллигентными людьми, у которых он может подчерпнуть много чего нового». Доктор К. Нельсон разумно решил не упускать такой возможности, чего и следовало ожидать от пытливого ума. Они с непринужденным изыском распивали красное сухое вино из Пьемонта на основе винограда сорта неббиоло (Эйден позволил себе лишь бокальчик, так как не хотел пьянеть). И увлеченно вели интеллектуальные дискуссии о политике, обсуждали последние инновационные технологии, трепались о самых горячих девушках в Пуэрто-Рико, перетирали кости своим недоброжелателям, вспоминали с улыбкой курьезы на работе, травили байки из личной жизни, будто старые добрые друзья. В какой-то неопределенный момент — Эйдену было так интересно слушать этих мудрых эксцентричных людей, что не уследил за временем, — к нему сзади подошел Филипп Ван Хоутем и, склонившись над ухом, позвал за собой в уединенное место. Эйден немного замешкался, однако принял его приглашение. С позволения Торвальда они выбрались на поверхность, спешно покинув утробу «Паллады». Эйден, сидя за столом, не выделил Филиппа среди других, так как на фоне колоритных мужчин он казался совсем мальчишкой, примерно того же возраста, что и он сам. И оказался прав: Филиппу два месяца назад исполнилось тридцать пять лет. Он выглядел более юным и беззаботным. Может, в мягких чертах загорелого лица проявлялось нечто неуловимо-ребяческое, а, может, стильная и модная одежда создавала вокруг него самобытную ауру. Или и вовсе их сочетание наделяло его образ этим очаровательным шармом. Филипп прихватил с собой фетровую шляпу, стилизованную в духе ковбойских традиций. Черную, широкополую и с темно-красным кожаным поясом. Мужчина какое-то время игриво вертел ее в пальцах, а потом легким движением нанизал на макушку, чуть сдвинув на черные брови, — прежде, чем они очутились на лоджии. Будто она хоть как-то могла защитить от ветра: его холодные порывы колыхали распахнутые полы белого короткого пальто из кашемира, тормошили длинные темные волосы, спускавшиеся ниже плеч и завязанные в низкий хвост. Они оба приблизились к деревянным перилам и массивным колоннам из серого кирпича. Тускло горели фонари, привлекая к себе местных насекомых. Эйден прижался спиной к колонне, врезавшись лопатками в холодный шершавый камень. Филипп же облокотился о перила, достал доминиканскую сигару «Garo» в темно-коричневом покровном листе и стал совершать над ней замысловатые манипуляции, словно готовясь к мистическому ритуалу. Эйден с любопытством следил за действиями мужчины — при нем никто и никогда не курил сигары. Для начала Филипп лишил сигару «шапочки» при помощи «гильотины» из нержавеющей стали и дерева. Затем зажег длинную кедровую спичку и прокрутил сигару над янтарным язычком пламени, чтобы прогреть ее кончик. После Филипп обхватил губами табачный сверток и, удерживая несколько секунд пламя возле его основания, неторопливо, вдумчиво, раскурил. В завершение он потушил спичку и расслабленно устремил взор в иссиня-черную даль. Набирая полный рот дыма, он смаковал мягкий орехово-пряный вкус на языке и выпускал на волю: седой смог завесой окружал его, словно утренний туман. Прошло несколько минут, когда Филипп соизволил обратить на Эйдена пристальный взгляд и резко, с ухмылкой на губах, изречь: — Боишься? Эксперимента? Он будет называться «Memory» №25». — Волнение есть, но не думаю, что что-то пойдет не так. — Эйден с каменным выражением лица переплел на груди руки — бессознательный успокаивающий жест. — У Торвальда, я уверен, все под контролем. — Я не спрашивал, сожжет ли дотла «COBI» твой мозг или нет. Скорее о том, какой ты ожидаешь конечный результат, ведь он — весьма непредсказуем, — Филипп затянулся чуть сильнее и выпустил изо рта серебристое колечко дыма, поплывшее по невидимой реке, будто крохотная лодчонка. — Ты сам ответил на свой вопрос, — парировал Эйден, засмотревшись на колечко дыма, то постепенно бледнело, растворяясь в тягучем воздушном потоке. Филипп хмыкнул. — Мы можем это обсудить в свободной форме: давай, включи свое воображение и скажи мне, каким ты его видишь, — не сдавался он, словно преследовал какую-то конкретную цель. Или всего-навсего забавлялся. — Эксперимент завершится успешно, и мы поможем Самюэлю, — невозмутимо выдал Эйден. — Ты включил не воображение, а оптимизм. — Будто это не одно и то же. Если я, как ты сказал, «включу воображение», то представлю то, что хочу. И я сказал именно то, что хочу. А что сам думаешь об этом? Только честно. — Честно? — Филипп принял другую позу, перевернувшись на спину, будто она лучше помогала думать. Навалившись на перила и вытянув длинные ноги в брюках-чинос, темно-синих, в мелкую бледно-голубую вертикальную полоску, он запрокинул голову назад, держа зубами сигару. Несколько секунд он чадил ее, пыхтя, словно паровоз, а когда надоело — зажал между двумя пальцами, указательным и большим, и нарочито медленно вытащил ее изо рта. Клубы дыма, вырвавшись из плена, воспарили ввысь и, достигнув низко висящих желтых ламп, стали плавно опускаться вниз, обволакивая Филиппа молочно-серебристым флером. — Я презираю этот эксперимент. Пускай покажусь тебе крайней критичным человеком с архаичными, изжившими себя в «приличных кругах», взглядами, но я не приемлю любое вмешательство в тело человека. Разве природа ошиблась, когда создала нас такими? Мы рождаемся, развиваемся, болеем, стареем и умираем — неужели в этом замысле нет чего-то божественно-идеального? Я хоть и не верю во всеобщего могущественного Творца, но природа и есть наш Творец. Истинный Созидатель, Великий Мастер, вневременной и внепространственный. Люди охотно треплются о нравственности, однако при каждом удобном случае ведут себя безнравственно: мы, преисполненные страстью, в лицо говорим об этике, эстетике, культуре, нормах морали (вещах абстрактных, абсолютно чуждых Природе), а за спиной ведем порочную жизнь: распутствуем, лжем, предаем, убиваем — и не существует Монстра страшнее Человека… А хуже того: идем со скальпелем, как с мечом, против Природы, словно она — наш главный враг. Мы ненавидим друг друга, но в то же время, когда подходит наш срок к концу, апеллируем нашей любовью во имя Человека — Царя Мира, целого Космоса, чья жизнь превыше всякой другой жизни на Земле, и беспринципно нарушаем все мыслимые и немыслимые законы Смерти. Узкий круг лиц умело лоббирует свои личные интересы в целях обогащения: манипулирует сознанием неокрепших умов, якобы Человеческая жизнь — бесценна и уникальна и оттого крайне важна, навязывает понятие «гуманность» и гордо называет спасение умирающего — «благодетель». Многие люди совершенно не понимают, насколько лицемерно выглядит этот жест со стороны: сегодня человек отвращен «святыми руками целителя» от смерти, а завтра — его отправят на войну ради народных «Любви и Мира». Это настолько абсурдно, что даже смешно! — Ч-что… что ты хочешь этим сказать? — Брови Эйдена сдвинулись к переносице, образовав «гусиную лапку». — Чтобы человек медленно умирал?.. В мучениях? — Я от своего имени выступаю за умерщвление человека с его согласия. — Филипп легко коснулся губами кончика сигары. — Правда, при развитии технических возможностей эта обратная сторона вопроса «сохранения жизни» хоть и актуальна, но практически никем не поддерживается. Будто я имею в виду не эвтаназию, а лоботомию — она считается такой же варварской процедурой, если не хуже. В свою очередь, я убежден, что у человека отобрали право на жизнь и на смерть. Правители, общество — все, кому не лень, нам, простым обывателям, диктуют как жить и как умирать. Вот только это и не жизнь, и не смерть — а лишь их имитация. Человек рожден в Лоне Природы, там же он должен оставить свои плоть и кости, возвратившись к ней назад. И нет, не в гробу. Для меня это тоже дикость. Почва дает жизнь растениям и жукам, а человеческие трупы в коробках она хранить не обязана, словно холодильник портящиеся продукты. Это кощунство чистой воды. — Я все равно не понимаю… — Эйден оторвался от колонны из кирпича и стал мелкими шажками наворачивать круги. — Почему ты против эксперимента? Только потому, что мы якобы идем «против Природы»? — Видишь ли, в чем дело, мой друг. Ты ведь прекрасно знаешь, что каждый из нас наделен индивидуальностью, которая формируется по мере нашего взросления. Мы отличаемся друг от друга внешностью, образом жизни, эмоциональной составляющей… И в первую очередь темпераментом — он заложен в нас генетически, и с самого рождения развивается вместе с нами. Его тип напрямую зависит от особенностей функционирования нервной системы. Темперамент — особенность косная, она практически не подвергается каким-либо серьезным преобразованиям на протяжении всей нашей жизни и является фундаментом для последующего строительства более тонких, специфических и довольно значимых качеств нашей духовно-физической сущности. Можно вспомнить четыре условных типа темперамента: меланхолик, сангвиник, холерик и флегматик. Далее, на фоне темперамента у нас выделяется характер со всеми ему присущими причудами: будь то неуклюжесть, раздражительность, меланхоличность или вспыльчивость. Он также проявляется в привычках, манерах, складе ума… Формирование характера у нас тянется на протяжение многих лет жизни, но, как правило, чем старше — тем изменений меньше, но всегда и везде есть свои исключения. Не зря говорят «горбатого могила исправит», так как в какой-то неопределенный момент он способен «зафиксироваться», «закалиться», как глина в печи. Если рассматривать психоанализ и отходящие от него отростки «глубинной психологии», то в нем акцентируется внимание на бессознательных и иррациональных истоках характера. Например, Филипп Лерш (мой тезка, ха-ха) в одной из работ, ставшей основополагающей для немецкой характерологии, взял в качестве базового материала теории Зигмунда Фрейда и Людвига Клагеса, и постарался развить учение о «слоях» характера, выделяя в нём эндотимность, как некое «ядро», в которое включены настроения, чувства, аффекты, влечения и так далее, а так же «надстройка личности» (сознательная воля, логическое мышление). Хотя, стоит отметить, что некоторые умы такое разделение считают условным, и оттого ставят под глубокое сомнение. Я же себя ни к какой касте не отношу, так как являюсь лишь маленьким неприметным наблюдателем и вольнодумцем. Мы по своей сути многолики, имеем пестрый букет отличительных черт, которые в нас воспитывают наши родители, окружение и в конце — мы сами. Все эти три элемента — три Стихии, которые из крохотного семечка взращивают огромное дерево — личность; его корни — наша воля, ветви — чувства и эмоции, верхушка — наша мудрость. Личность представляет собою сложный элемент, она как ствол дерева — органически целостна, унитарна, но вместе с тем обладает свойствами олистомерии и многогранности, словно листья и цветы. Именно личность — как определение Человека — выстраивает довольно непростые взаимоотношения с действительностью, с другими людьми, Природой, и обеспечивает адаптацию в условиях постоянно претерпевающей деформации социальной среды и в стрессовых ситуациях. Подобная — необходимая — взаимосвязь Человека с миром помогает вырабатывать «иммунитет» к психопатическим нарушениям. Стоит вкратце обсудить природу и сущность человека. В основном они имеют философскую подоплеку. По определению — это естественные свойства человека, отличающие его от других живых — примитивных — существ, и обусловленные количественным и качественным проявлениями конкретного набора устойчивых характеристик, чаще всего туда входят: высокоразвитые воля, разум и чувства, а также способности для коммуникации и труда. Иммануил Кант, исходя из двух образующих человеческую ипостась конфликтующих начал — свободы и необходимости, — разбивает антропологию на две самостоятельные части: «физиологическую» и «прагматическую». Первая исследует то, «… что делает из человека природа…», вторая — то, «… что он, как свободно действующее существо, делает или может и должен делать из себя сам». Однако синтез позиций современной биологии и марксизма стирает между ними границу и рассматривает человека как «плод», сотворенный под исторически-социально-культурным влиянием и заключающий в себе симбиоз социальной и биологической природы. Из всех известных науке существ только Человек обладает самостью, то есть способен определять свое «Я», свои внутренние желания, потребности, личные мотивы. И он осознает в полной мере явление смерти. Природа человека имеет противоречивую, имманентную человеческому бытию, центральную ось, которая может изменить свой курс развития в двух направлениях: «регресс» или «прогресс». В первом случае Человек стремится отбросить все лишнее, что считает «балластом», и возвратиться к животной жизни, к предкам, Природе. А во-втором — обрести поистине божественную «оболочку», возвышающую его над остальным миром в своем самовыражении, самосознании и самопожертвовании. В его власти изменять и изменяться, подстраиваться, впитывать, чтобы стать кем угодно, кем-то одним или «всем», главное, чтобы он хотел этого, стремился к большему, лучшему, к эталону «сверхчеловека». И тогда Человек перестанет быть просто «точкой», которая однажды отовсюду исчезнет, а станет частью целого Космоса, подобием самого Создателя. Благодаря своим амбициям он может перевернуть мир вверх тормашками, перекроить его под стать своим идеалам, которые он только сможет себе вообразить… — Так, стоп! Хватит! К чему вся эта напыщенная высокопарность? — Эйден резко остановился, приблизился к Филиппу и с вызовом произнес: — Разве забыл, с кем говоришь? Зачем читаешь мне эту бесполезную лекцию? На сигаре так много скопилось пепла, что Филипп лишь слегка дунул на него — и тот разлетелся, переливаясь серебром, словно пыльца, в желтом свете мерцающих ламп. — Ха-ха, по глазам ведь вижу, ты прекрасно понял, к чему я веду. — Филипп продолжал вести себя вальяжно, как дворовый кот Джек со шрамами на морде, приходивший за порцией сметаны. Наевшись вдоволь, он ложился на скамью и подставлял свое толстое волосатое пузо под теплые лучи солнца. — Но не желаешь в этом признаваться: ни мне, ни самому себе. — Филипп, — понизил тон Эйден. — Не смей принимать меня за идиота! Мужчина выпустил сгусток дыма в его сторону — Эйден стоял не шелохнувшись, и будто бы даже задержал дыхание. Филипп усмехнулся и терпеливо пояснил: — Личность выстраивается на протяжении всей жизни под воздействием различных факторов. А вы по щелчку пальцев обесцените суть этого процесса. Безжалостно уничтожите. — Но!.. — попытался оправдаться Эйден, однако Филипп жестом заставил его замолчать. Его настроение резко изменилось. — Смотри-ка, как просто и весело: копировал память из одного мозга в другой — и вот готов точно такой же человек! Брехня! Этот чертов гомункул — жалкая пародия на Человека! Это всего лишь сосуд… пустышка. К тому же, твой Самюэль будет иметь чужое лицо, ведь его не клонировали, как тебя в свое время. И ты готов принять эту… тварь за своего лучшего друга? Черт, да у меня в голове не укладывается вся эта чушь! Ты настолько его ненавидишь? — выдал гневную тираду мужчина. У Эйдена кольнуло в груди, как от десятка маленьких иголочек. — Он мне очень дорог… поэтому я хочу ему помочь! — Помощь в твоем понимании — это создать куклу и набить, как ватой, ее мозг сознанием Самюэля? Эйден, советую остановиться, пока не поздно. Эксперимент еще не начат… — Я не позволю Самюэлю умереть! — Эйден заскрежетал зубами от негодования. — Как ты не понимаешь! Я не хочу потерять его снова! Но в этот раз… я могу потерять его навсегда! — Лучшее, что ты можешь сделать — дать ему достойно уйти. А эта марионетка… только запятнает память о нем. Что ты будешь с ним делать? Ну серьезно? Ты хоть понимаешь абсурдность ситуации? Эйден медленно подошел к Филиппу — мужчина заметно напрягся, наверное, подумал, что Эйден начнет распускать руки, а когда понял, что тот ничего противозаконного делать не собирается, облегченно выдохнул и продолжил чадить сигару. Эйден находился достаточно близко, он перекинул правую ногу через ноги Филиппа и, зацепившись руками за перила, склонился над ним. Филипп убрал сигару подальше от лица Эйдена, чтобы ею не обжечь. — Если ты настолько против этой затеи, что ты сам здесь забыл? — с затаенной угрозой вкрадчиво произнес Эйден. У Филиппа сложилось впечатление, что любое сказанное слово будет использовано против него, а еще хуже — станет причиной для безапелляционного решения сбросить его с лоджии вниз. И Торвальду придется отпевать кровавые расплющенные останки. — Любопытство. — Что? — Эйден опешил. — ЛЮБОПЫТСТВО? Ну надо же! Решил утолить свое праздное любопытство! Ты жалок. — Не более жалок, чем ты. В конце концов, умирает твой друг, а не мой. Кого из нас двоих стоит жалеть? — Ты!.. — прорычал Эйден, но Филипп лишь расхохотался, застав его врасплох своей реакцией. — Ох, брось это дело! Ты весьма забавно выглядишь. Похож на очень злую болонку. — Я не болонка… — произнес обиженно Эйден. Филипп по-доброму рассмеялся, запрокинув голову назад. Ковбойская черная шляпа так и норовила расправить невидимые крылья и упорхнуть прочь, покинув своего хозяина. Ветер шаловливо пробрался под темно-синюю шелковую рубашку с этническим орнаментом, распахнул заостренные уголки воротника, обнажив загорелую шею и ключицы. А еще маленький золотой кулон, игриво сверкнувший, словно небесная звезда. На нем была выгравирована звезда Давида. — Как ты познакомился с Торвальдом? — вдруг спросил Эйден. — Я думал, ты такой же… — Старый? — Вроде того. — Эйден вздохнул и отпрянул назад, подальше от Филиппа, вновь прислонившись к шершавой холодной колонне. — Можешь не стесняться говорить вслух. Это обыденные вещи: морщины, седые волосы, пожелтевшие поредевшие зубы, хрустящие суставы. — Филипп в последний раз затянулся и оставил сигару догорать на краю пепельницы. — Торвальд обычно сам находит интересных ему людей. А встретил он меня тринадцать лет назад на Трафальгарской площади… Наболтавшись вдоволь, они вдвоем вернулись к остальным: из столовой гости перебрались в бильярдный зал. Еще пару часов они развлекались, и когда время перевалило за полночь, все разошлись каждый по своим делам: кто в душ, кто перекусить, кто поплавать в бассейне, а кто — спать. Эйдену больше ни на что не хватало сил, поэтому он завалился в кровать и забылся беспробудным сном. Утро началось со знакомства с медсестрой Кэтрин, миловидной блондинкой с косой до пояса. Спустя два часа после завтрака, она позвала его в массажный кабинет. Эйден, конечно, удивился и смущенно уточнил, для чего, ведь у него ничего не болит. Кэтрин пояснила, что ей посоветовал Торвальд привести его «разум и тело к гармонии». Сперва его ожидал расслабляющий массаж с эфирными маслами, после он должен сделать несколько простых упражнений Виньяса флоу Йогу, а затем — принять теплую ванну с морской солью. И до конца дня Эйдену стоит придерживаться правильного питания, избегать интенсивных физических нагрузок, а также всего того, что может привести к повышению артериального давления: будь то остросюжетные фильмы, агрессивная громкая музыка или книги. И Эйден опечаленно подумал, что заняться будет особо нечем, поэтому придется вовлечь в беседу Филиппа. Накануне они неплохо перетерли языками, и Эйдену показалось, что он знает его довольно давно. Интересная реакция мозга на человека, который тебе симпатичен. Днем он случайно столкнулся в коридоре с Тимом Вайссом, неуклюжим мужичком ростом примерно в пятьдесят пять дюймов и с кудрявой белоснежной шевелюрой, как у Альберта Эйнштейна. Он очень торопился с отчетами к Торвальду, поэтому они обменялись только короткими приветствиями. Ближе к вечеру вновь все собрались, обсудили планы на следующий день. Среди остальных Эйден приметил двух новеньких, чуть позже Торвальд объяснил, что взял в проект врачей, которые следили за физическим здоровьем объекта «К». Так, Джон Рид будет присматривать за Эйденом, а Тайра Уайт — за объектом «К». Помимо прочего, Филипп дал некоторые наставления: как правильно вести себя перед самой операцией по переносу памяти. Что-то вроде: «Не думать ни о чем дурном, тем более о прошлом, постараться очистить голову от лишних мыслей. А если не выйдет полностью опустошить свое сознание, то лучше вспомнить что-нибудь из детства, что-то, что вызывает теплые, радостные чувства. Это самое важное». Однако Эйден проявил несогласие, заявив, что «от прошлого никуда не сбежишь». Он старался не думать о прошлом, но ведь его не выкинешь, как лишний груз — за борт лодки. Хотя профессор Киллиган старался хоть немного смягчить острые углы прошлого, чтобы они больше его не ранили. И благодаря этому он чувствует себя гораздо увереннее и спокойнее. Торвальд встрял в их разговор, бросив категоричное «самообман». Ибо чувство «выздоровления» Эйдена, вызванное близкими отношениями с профессором Киллиганом, — «ложное, паллиативное, так как профессор воздействовал только на разум, а не непосредственно на прошлое. Эта трагедия никуда не ушла, страх всегда следует за хозяином, стелется тенью, как шлейф». Эйден должен сам «принять» прошлое, сделать «своим», признать его своей сильной стороной, и тогда оно прекратит быть страхом. Эйден подумал, что с этой задачей справиться не так уж и легко, как кажется на первый взгляд. Однако, как ни хотелось признавать, Торвальд был прав: он с чужой помощью загнал в клетку свое прошлое, словно лесного зверя, но не примирился с ним. Со своим прошлым должно идти вперед рука об руку, как со старым лучшим другом. Последние девять часов пролетели незаметно. Если бы здесь, внизу, имелись окна, было бы гораздо приятнее вставать с постели с рассветом, наблюдая за солнцем, выплывающим из-за горизонта и заливающим все вокруг розово-желтым светом. Эйден сладко потянулся, и лениво сел на край кровати. Он находился в комнате наедине с Лили. Все остальные давно были на ногах и вовсю трудились: измеряли, фиксировали, настраивали аппарат «COBI», чтобы тот не сжег его мозг. До этого самого момента молодой мужчина как-то не задумывался, что из себя представляет этот самый аппарат. Может, он выглядит как огромный мотоциклетный белый шлем с кучей проводов? А, может, это микро-устройство, которое крепится к виску и передает аналогичному микро-устройству (прикрепленному к объекту «К») сигналы непосредственно по воздуху: посылает запрос на регистрацию, получает подтверждение и синхронизируется. А далее «сканирует» мозг, считывает и обрабатывает информацию, интерпретирует в удобную форму и передает. Некоторые процессы можно наблюдать в работе современных технологий беспроводной передачи данных. Звучит как-то просто… но реально ли это на самом деле? Он не знал. Он вскользь подумал, что это все похоже на какой-то дурацкий тщательно отрепетированный розыгрыш. Но тут же себя одернул: он здесь, чтобы помочь Самюэлю. И нечего забивать голову всякой ерундой, которая может помешать пройти эксперименту на корректных условиях. Вместе с Лили в полном молчании он добрался до процедурного кабинета, и у самого порога его вдруг бросило в холодный пот: по этим коридорам когда-то ходил его отец, Кайл Хейз. Возможно, ранним утром он точно так же шел в этот кабинет, чтобы провести эксперимент. И ничто не предвещало беды… Эйден пытался выбросить мысль из головы, что он может повторить судьбу отца, но никак не выходило: сердце бешено колотилось о грудную клетку, голова кружилась, как после карусели. Его пошатнуло, и он привалился плечом к стене. Прикрыв глаза, молодой мужчина тяжело задышал. Лили обеспокоенно вцепилась ему в руку; легко похлопывая ладошкой по спине, она тихо приговаривала, чтобы он взял себя в руки и успокоился — если он действительно намерен помочь ее брату, то должен вести себя, как настоящий мужчина и не устраивать истерики. Эйден кивнул и покорно пополз вдоль стены. Молодой мужчина старался дышать ровно, неторопливо расправляя легкие и втягивая в себя сухой прохладный воздух. Он нервно постучался в дверь, ее тут же открыл доктор Рид и оказал больному первую помощь: дал стакан воды, пощупал пульс, проверил температуру, поднес к носу нашатырный спирт. Эйден не успел отвернуться, когда вдохнул резкий, забирающийся в самую глубь мозга, запах, и ему сразу полегчало. Он благодарно улыбнулся Джону, тот подбодрил его похлопыванием по плечу и провел под локоть вглубь кабинета. В течение получаса Джон проводил диагностику его общего состояния. Все показатели оказались в норме. Он переговорил с Торвальдом, и они начали совместную подготовку для эксперимента. Эйдена попросили раздеться и надеть халат. После его провели в локальное помещение, в котором находился аппарат «COBI», хотя правильнее было бы сказать «два аппарата», так как один предназначался для него, а другой — для объекта «К» (клон уже был готов для вливания памяти в его мозг, он неподвижно лежал, точно труп на столе патологоанатома). Выглядели аппараты очень даже обычно и напоминали компьютерный томограф: две белые капсулы, располагающиеся друг напротив друга, на расстоянии полуметра. Их не соединяли никакие проводки. Видимо, Эйден был прав, когда предположил, что информация будет передаваться по воздуху. Доктор Рид помог Эйдену лечь на выдвижной стол капсулы. Чтобы его полностью обездвижить, Джон зафиксировал тело ремнями, а голову — специальными зажимами. Эйден почувствовал дискомфорт: будто охотники пленили дикого зверя. Он попытался дернуться, но ничего не вышло — ремни крепко его удерживали, не давая и малейшего шанса высвободиться. Доктор Рид установил ему внутривенный катетер, чтобы ввести контрастное вещество. Как только вещество попало в организм, по венам Эйдена разлился странный холодок, словно внутрь тела проникли ледяные щупальца. Джон успокаивающим тоном сообщил, что это нормально, и скоро подобное ощущение не будет таким ярким и навязчивым. Эйден доверчиво послушался. Доктор Рид задвинул стол внутрь капсулы, а сам удалился из помещения и присоединился к Торвальду. Он контролировал вывод данных с аппарата «COBI» и следил за любыми изменениями мозговой активности обоих пациентов. Связь Торвальда и пациентов была обеспечена с помощью переговорных устройств, поэтому время от времени он интересовался о самочувствии. Эйден понял, что аппарат начал работать, когда услышал мерное гудение и пробивающийся сквозь него тонкий, острый писк. Молодой мужчина поспешно сообщил об этом Торвальду, но тот посоветовал не обращать на писк внимания, так как он прекратится через несколько секунд — именно так «COBI» производит «чтение». Маленькие лампочки, окружавшие его голову, мягко вспыхивали голубоватым светом. Эйден зажмурился и попытался представить, как он с Самюэлем продавал овсяное печенье с орехами, которые они готовили сами, ловили лягушек в пруду, лазили по деревьям… «Три клона… три оставшихся клона, чью память копировали, должны быть живы». «Где они сейчас?» Стреляли из рогаток по пустым банкам, играли в пиратов и закапывали клады… «Живут, как обычные люди?» «Я могу их увидеть?» «Поговорить с ними?» Падали с велосипедов, бегали за фургоном с мороженым, рассказывали страшилки… «Они похожи на меня?» «Думают, как я?» «Они никогда не смогут меня заменить…» — Эйден! — услышал он хриплый голос сквозь поток мыслей. — Эйден! Соберись! Осталось совсем чуть-чуть! Черт, Джон, надо было дать ему успокоительное! «Никогда!» «Никогда!» «Самюэль…» — Эйден! — Торвальд, если бы мог, то выпрыгнул из своего кресла. Изображение на экране мерцало и исходило волнами помех. — Мы закончили! Давай, вытаскивай его! Быстрее! Доктор Рид высвободил Эйдена из заточения, изъял катетер и помог принять сидячее положение. Молодого мужчину знобило, как от лихорадки. Он что-то мелко-мелко лепетал себе под нос. Джон накрыл Эйдена шерстяным пледом и попросил Тайру принести горячий чай. Вокруг «больного» толпились все присутствующие и обеспокоенно пялились. Лили села подле него и прижала к себе. Молодой мужчина, ощущая тепло со всех сторон, потихоньку стал приходить в себя; его взор был устремлен на объект «К» — тот чувствовал себя явно лучше, чем он сам: выглядел бодрым, полным сил… безразличным. Эйдену вдруг захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым, чтобы на ровном лице проявились хоть какие-нибудь эмоции. «Сосуд… пустышка», — всплыли слова Филиппа в мозгу. Возможно, он был прав… — Эйден, — заговорил с ним Торвальд. — Что произошло? Ты вспомнил что-то дурное? — Не совсем. — Не совсем? — Я не хотел думать об этом, но я не мог… остановиться. — О чем ты думал, Эйден? — осведомился Джон. Он мягко погладил Эйдена по волосам. — Не бойся, можешь нам рассказать. — Три клона… объекты под кодовым именем «ТОМ», которые отдали свою память… Где они теперь? — Тебя именно это сейчас волнует? — старик разочарованно выдохнул. Эйден поднял голову и встретился с ним взглядом: — Где они, Торвальд? Я знаю, что они в порядке! И живут как обычные американские граждане: работают, имеют верных добрых жен и кучу смешных детей, общаются с друзьями, путешествуют по свету… — Эйден, пойми меня правильно: наш проект должен оставаться в строжайшем секрете. Если бы клоны свободно перемещались по миру, рано или поздно правда выплыла наружу. Представляешь, что бы с нами всеми случилось? Да и где гарантия, что никто из них не стал бы трепаться, что он ЗДЕСЬ видел, в стенах «Паллады»? Нас бы выкурили отсюда напалмом и в лучшем случае заключили за решетку, гнить до конца своих дней. А в худшем — расстреляли на месте. У нас имеются заинтересованные в «бессмертии» спонсоры, но они действительно надежные люди. Люди, которые так же принимали участие в разработке проекта «Трансома». Левых у нас нет — крысы проникают везде, в любой уголок, и приносят с собой смертельную заразу. Мы сделали все возможное, чтобы ни одна крыса не проникла на «борт корабля». И не покинула его. И если наш «корабль» будет тонуть — мы утонем все вместе с ним. — Вы так и не ответили на мой вопрос… где они? — Эйден повысил голос, сжимая пальцами кружку до побелевших костяшек. — Их держат в клетках, как подопытных обезьян? — Эйден, как ни прискорбно признавать, но их давным-давно с нами нет. — Торвальд поджал губы, испытывая досаду. — Как только мы свернули проект, то гуманно их умертвили. Какие-то части экспортировали для нуждающихся в донорстве: органы, конечности, в том числе кровь. Эйден грубо высвободился из объятий Лили, оставив в ее руках шерстяной плед, и вскочил на ноги: — Но они были частью меня! Они были. мной! Я… как вы могли так поступить? Почему вы не дали им и шанса на нормальную жизнь? Разве они заслужили с собой такого обращения?! Черт! — Эйден ругался и топал ногой, а в какой-то момент бросил чашку с чаем в стену. Та разбилась вдребезги. — Черт возьми! — Эйден, прекрати! — Джон попытался ухватить его за предплечье, но Эйден легко увернулся. — Прекрати немедленно! — Пошли вы! Ты, ты и ты! — плюнул он в лицо Филиппу, который только-только подоспел. И, не дожидаясь, пока тот начнет читать нотации, будучи в одной рубашке выбежал из кабинета. — Мне догнать его и привести обратно? — Филипп обескураженно глядел Эйдену вслед, так как совсем не ожидал, что застанет его в взвинченном, агрессивном состоянии. Джон доходчиво объяснил, почему Эйден вышел из себя, а Филипп справедливо подметил, что расчленение клонов (собственно, как и их создание и использование в каких бы то ни было целях) без его личного согласия — как ни крути, веская причина для гнева. За подобное своеволие и убить не грешно. «Пиф-паф!» — «выстрелил» Филипп указательным пальцем, а затем подул, представив на его месте револьвер, отдав предпочтение «Кольту Миротворцу» образца тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Тим Вайсс тряхнул пышными, словно одуванчик, волосами, охотливо ему поддакнув. Торвальд их обоих проигнорировал. — Не стоит его трогать. — Колыхнул он подбородком, следя за Мэри, подметающей осколки от глиняной кружки и вытирающей тряпкой темно-коричневую чайную лужу. — Пусть остынет. Потом сам вернется — Самюэль нуждается в нем, и он это прекрасно понимает. В воздухе повисла тугая звенящая тишина. Эйден, очутившись в комнате, забрался в кровать, зарылся лицом в подушку и накрылся одеялом с головой. Он никого не хотел видеть и слышать. Честно говоря, он и сам не знал, какой ответ рассчитывал получить. «Они все правильно сделали…» «Все правильно…» «Благодаря этому мы можем спасти Самюэля». Эйден вдруг ощутил тяжесть во всем теле, будто он ворочал тяжелые мешки с цементом. Ему стоило немного вздремнуть. Между тем ученые мужи возились с объектом «К»: переодевали, общались с ним, измеряли психологическое (используя тест Кеттелла 16PF, опросник Г. Шмишека, личностные опросники Г. Айзенка (ЕPI, ЕPQ), методики ММРІ, СМИЛ и многое другое) и физическое здоровье (с применением тестов на внимание и скорость реакции, выносливость и так далее). Объект «К» молчаливо выполнял все указания, словно выдрессированный служебный пес, что ускоряло работу и одновременно наводило на мысль о дефиците волевой активности (или ее патологическом отсутствии) и отсутствии влечений. Впрочем, послушное поведение легко объяснялось заторможенным адаптационным процессом, ограниченным пространством и временем. »…На основании итоговых данных был сделан следующий вывод: все полученные показатели варьируются по пятибалльной шкале в промежутке от двух до пяти баллов. Всего балльных оценок: 60. Средний балл: 3,75. Общее состояние здоровья: 83,33%, что приравнивается к качественной оценке «хорошо», — Тим Вайсс, закончив писать отчет, устало откинулся на спинку стула. — Что ж, самое страшное позади, — проскрипел он и деланно смахнул со лба «пот». — Результат может измениться в мгновение ока, если объект «К» испытает стресс. Мы не можем этого допустить, нужно постоянно его контролировать: как правильно есть, спать, думать, — пробухтел Торвальд. — Я смотрю на него и диву даюсь: насколько же с Эйденом они похожи! Будто однояйцевые близнецы! — Филипп глядел на объект «К» через зеркало Гезелла. — Даже не верится! — Технически Эйден — «генетический отец» объекту «К», а Дженнифер Хейз, мать Эйдена, — приходится ему матерью и одновременно бабушкой. Кстати, однояйцевые близнецы практически идентичны, а вот клоны — нет. Они отличаются и внешностью, и характером: чувствами, мыслями, манерой речи, привычками, повадками… Все-таки они развивались в разное время в разных условиях. — Отличаются? — Филипп озадаченно уставился на объект «К». — Но мне так не кажется. — Если посадить их рядом, то сразу заметишь отличия, достаточно явные, чтобы очень быстро научиться их не путать друг с другом. А если поговоришь с каждым по отдельности, то вообще забудешь, что они — клоны. — Вот как… — В глазах Филиппа вспыхнул пытливый огонек. Он задался целью убедиться в сказанном. — Что делать дальше? — Пока следить. Если состояние объекта «К» останется стабильным в течение пяти суток, мы позволим Эйдену поговорить с ним, чтобы выяснить, как много он «помнит». А там — ждите дальнейших указаний. Мы обязаны делать все неторопливо, постепенно. А поспешность ни к чему хорошему не приведет, — прохрипел Торвальд и надрывно прокашлялся; его огромный живот заволновался, как океан во время шторма. — Что ж, Торвальд, нас ждет долгий и тернистый путь. Однако часть пути уже пройдена! — Филипп громко захлопал в ладоши, привлекая к себе внимание. — Третий этап первой стадии эксперимента «Memory» №25 завершен весьма успешно! Приглашаю всех за это выпить! Никто не вотировал против. Лили застукала Эйдена спящим, но будить не стала. Когда к ужину Эйден так и не явился, она с непоколебимой уверенностью ринулась за ним, чтобы растормошить — а то ишь чего: спрятался в своей раковине, как улитка, и никак не желает выползать! Заглянув в комнату, она застала лишь пустоту: Эйден раз — и пропал, и след простыл. Куда же он мог подеваться? Молодая женщина нервно жевала нижнюю губу, пока ее не осенило: наверняка он выбрался на свежий воздух! Она получила разрешение Торвальда вылезти на поверхность — словно крот из глубокой норы, — и вскоре выяснила, что была права: Эйден в самом деле находился на лоджии. Облокотившись о перила, он томно глядел в голубую ясную даль: небо раскинулось атласным полотном, девственно чистое, без единого облачка, будто их все разогнал Эфир своим могучим дуновением. Лили замерла на месте, как истукан, не желая тревожить Эйдена, так как он с кем-то мягко, с теплом и с улыбкой на устах — это было отчетливо слышно в каждом слове — говорил. «Скучаешь?» «Пожалуй, врать не имеет смысла — я тоже». «Нет, тебе не показалось». «Не буду повторять, и не проси! Лучше расскажи, как твое здоровье?» «Я сам в порядке». «Друзья? Какой там. Я занят по горло». «Конечно, позвоню, когда вновь появится свободное время! Не забуду». «Я тоже был рад тебя услышать…» Молодой мужчина прервал звонок и, крепко удерживая телефон в руке, перегнулся через перила, будто внизу, у самого подножия скалы, что-то привлекло его внимание. Лили тихонько подошла к нему сади и окликнула. Эйден нехотя отвлекся на ее зов и позволил к себе приблизиться. — Торвальд сказал, что ты сбежал сюда, а не отпросился у него. Пока Торвальд здесь, он — закон. — Лили говорила громко, четко, как оратор с трибун, для полного эффекта не хватало рупора с двукратным усилением звука. — Захотел — вышел. — Эйден сказал, как отрезал: коротко, жестко. Он отвернул голову в сторону, не желая встречаться с Лили взглядом. — Меня совершенно не устраивает роль цепного пса. — Соврал, значит? Ты же ненавидишь врать. И не думаю, что Торвальд — человек, заслуживающий такого отвратительного отношения к себе. Он безвозмездно подарил шанс нам всем, а ты вместо того чтобы платить ему благодарностью, смешиваешь его с грязью! — голос девушки насквозь пронизывали укоряющие нотки. Но стыд Эйдена будто атрофировался, так что ее старания воззвать к его совести были потрачены зря. — Прям уж смешиваю. Любишь же ты драматизировать. — Эйден презрительно фыркнул. — «Ненавижу» и «захотел» вещи не совместимые. И да, я захотел соврать, чтобы уединиться именно здесь, а не в очередной изоляционной комнате. — Здесь не курорт, Эйден! — Лили, ухватив Эйдена за предплечье, попыталась развернуть его к себе лицом. Но тот бесцеремонно отцепил ее руку и, слегка оттолкнув от себя, вновь приклеился к перилам. — Здесь идет сложная, очень важная работа, и ты должен относиться к ней серьезно. — Я и так серьезен. — Эйден сказал это с таким разочарованием, отчего Лили жутко смутилась. Будто она ляпнула — как когда-то на уроке географии, — что Австралия находится на континенте Австрия. — Еще немного, и невзначай стану подражателем Вергилия Олдмана. Осталось запастись копной седых волос, морщинами и тростью. — Ладно! — Лили чуть отступила назад. Она не собиралась ссориться. — Я подниму ради тебя белый флаг, но только в этот раз. Лучше скажи: ты говорил с Самюэлем? — Можешь сама позвонить ему и спросить. Я не обязан перед тобой и кем-либо еще отчитываться. — Эйден бросил на Лили уничижающий взгляд, будто она в чем-то глубоко провинилась. Но это было вовсе не так, просто… он находился совершенно не в настроении. А она только усугубляла ситуацию своим навязчивым присутствием. — Да в чем дело-то, Эйден? — Лили состроила страдальческое выражение лица, будто вот-вот разрыдается. Только не это! Вот что-что, а Эйден терпеть не мог, когда плачут женщины. Он не умел их правильно успокаивать — ему казалось, что с каждым сказанным утешительным словом, они начинают рыдать пуще прежнего. В детстве Лили часто ревела по пустякам, а Эйден испуганно прятался за спину ее брата, словно опасался, что девочка утопит его в своих соленых больших слезах; Самюэль и сам не любил нянчиться с плаксивой сестрой. Но, как умел, справлялся с ее истериками — мог подарить ей плюшевого зайца или заплести косички. — В чем лично я перед тобой провинилась, а? В чем? — Лили пристально смотрела Эйдену в глаза, словно в черной глубине зрачков искала ответ на свой вопрос. — Если ты так переживаешь по поводу клонов, то знай: не я их убила! Не я! Молодой мужчина стойко принимал чужой смятенный взгляд, пропуская сквозь себя, словно оптическая призма — свет. Они вдвоем вели безмолвную борьбу довольно продолжительное время, и никто не хотел уступать другому; однако Эйден все-таки сдался, раздраженно скосив глаза в сторону — и зелень мерно колышущихся деревьев вмиг усмирила его мятежный дух, наполнив легкостью, умиротворенностью. Прохладный ветер мягко поцеловал его щеки и лоб и взвихрил рыжие волосы. — Ты ни при чем в отличие от Торвальда, — тихо сообщил он очевидную вещь и тяжко вздохнул. — Поэтому я имею право на него злиться: капризничать, топать ногой, сбегать куда подальше. Как подумаю о том, что «Паллада» резала живых людей по его приказу… Людей, которые могли вести полноценную здоровую жизнь — как мы с тобой, — у меня все внутри перекручивается. Переворачивается вверх дном. Сжимается в тугой узел. Я не могу глотать, дышать… Чувствую отвращение и тошноту. Мне больно, Лили… Очень больно. Лили нежно обняла Эйдена сзади, уткнувшись носом в худую спину и втянув в себя сладковато-горький цитрусовый запах. Она не хотела видеть его таким беззащитным. Уязвленным. Раненным. Это приводило ее в отчаяние. Эйден должен быть сильным ради себя, ради Самюэля. Иначе не сможет ему помочь. Она — самая настоящая эгоистка. Однако стоит ли ее за это винить? Ближе к вечеру Эйдена позвали на общее собрание, чтобы обсудить состояние объекта «К» на текущее время. Он пока не проявлял никаких признаков отклонений, однако это не означало, что «напасть обошла стороной». Самое худшее — и самое коварное — все еще поджидало впереди, поскольку никто не ведал, как в дальнейшем поведет себя «надорванный» разум, в который насильно «вшили» чужую память. Мозг все еще переваривал отрывок сознания, как желудок — незнакомую ранее пищу, и пытался понять: нравится ее содержимое или нет. Он может исторгнуть ее обратно в любой момент, когда поймет, что эта пища совершенно для него не пригодна. Все надеялись на лучшее, но морально готовились потерпеть сокрушительное поражение. Так незаметно пролетело пять дней. Объект «К» соблюдал дисциплинарное посуточное расписание, благодаря чему чувствовал себя превосходно и выдавал стабильные показатели психологического и физического здоровья. Конечно, даже при таких обстоятельствах необходимо держаться настороже, а вот расслабляться — недальновидная политика. Все-таки мозг — крайне сложное устройство, непредсказуемое, не имеющее какой-либо инструкции (или рекомендаций) правильной и безопасной эксплуатации, поэтому способно без видимых на то причин «выйти из строя». Наступило воскресенье. Показатели здоровья объекта «К» остались неизменны, словно застыли на месте, как стрелка на часах. Что определенно давало надежду на хороший результат, однако работы оставалось все еще очень много. Торвальд попросил Эйдена поговорить с объектом «К», чтобы выяснить, что именно он помнит из прошлого Эйдена, насколько отчетливо, и воспринимает ли он эти воспоминания как свои собственные. Единственное, о чем он его попросил — представиться под именем «Алан». Эйден провел наедине с объектом «К» несколько часов. Они долго разговаривали в закрытой комнатушке, однако Торвальд, как и остальные участники проекта «Трансома», мог спокойно видеть их и слышать. Как оказалось, объект «К» помнил не так уж мало, но действительно серьезной проблемой оставалось его знание о том, что воспоминания принадлежат другому человеку. А именно — сидящему напротив него, то есть, Эйдену, о чем объект «К» выразил тревогу. Он объяснил, что помнит их как просмотренные фильмы. Или как сюжеты прочитанных книг, и не мог взять в толк, откуда они взялись. Тогда Торвальд, посовещавшись с учеными мужами, пришел к выводу, что на нем стоит применить психологическое воздействие, а именно — суггестию. С помощью данной методики человеку внушают какие-либо мысли, установки, даже корректируют его собственные чувства и эмоции. Для начала Торвальд предложил свить убедительную легенду о «давно потерянном брате-близнеце, утратившем воспоминания после ужасной трагедии». То есть, объект «К» и Эйден — якобы кровно связаны, очень близки ментально и обладают повышенной эмпатией. Поэтому Эйден должен помочь восстановить память своему «найденному брату». Только Эйдена теперь звали «Алан», а объект «К» — «Эйден». Торвальд пообещал, что объяснит чуть позже, к чему нужны уловки с именами и «красивая легенда о потерянном брате-близнеце». Все молча смирились с подобным положением дел — в конце концов, все доверяли Торвальду, так как он точно понимал, что делает. Прошло еще два дня прежде, чем ученые мужи приступили к исполнению четвертого этапа первой стадии проекта «Трансома» — в мозг новоиспеченного «Эйдена» имплантировали следующие пять процентов памяти. Итого: «Эйден» получил десять процентов памяти от общего объема сознания. Следующие три дня за ним так же наблюдали — состояние объекта «К» оставалось, ко всеобщему облегчению, неизменным. На четвертый день, убедившись в устойчивых показателях здоровья объекта «К», Торвальд дал распоряжение «срочно провести первый сеанс суггестивной терапии». За такую важную миссию взялся профессор Бенедикт Томпсон. Он довольно быстро ввел «Эйдена» в гипнотическое состояние элементарными приемами, сотворив волшебство прямо на глазах зрителей, как настоящий колдун. Затем, убедившись, что «Эйден» уже не совсем находится в комнате, а погружен в свое подсознание, стал произносить тихим убаюкивающим, но вместе с тем твердым голосом необходимые фразы и слова, чтобы с помощью так называемого нейролингвистического программирования «настроить сознание на нужную волну». Сеанс длился ровно час. После пробуждения «Эйден» будто бы немного изменился, не только внутренне, но в внешне: в глазах появилась уверенность, дерзость. Теперь клон вел себя менее обеспокоенно, и во время беседы с Эйденом поделился своими впечатлениями: он стал частично воспринимать память, как свою, но все еще сознательно ее отрицал. Будто мнил, что она врастет в него, как гриб-трутовик в древесный ствол, и поразит своей «гнилью» его разум. Бенедикт Томпсон предположил, что понадобится примерно еще восемь сеансов, чтобы нивелировать сомнения «Эйдена» и заставить его осознавать чужую память, как свою собственную, приобретенную с годами. В общем, работы было много, но она неспешно продвигалась вперед. Помимо обработки памяти объекта «К», ученые так же занимались выращиванием мозга для нового «Самюэля». Эпителиальную ткань хитростью добыл Джон Рид — Лили пригласила его в дом на замену сиделке Саре, якобы та немного приболела. Доктор Рид взял на себя обязательство навещать Самюэля в течение восьми дней. Он по-дружески разговаривал с молодым мужчиной, изучал его болезнь, личность. Самюэль очень много, с откровенным вдохновением, рассказывал об Эйдене, их взаимоотношениях, и о том, как сильно по нему скучает. Джон Рид с теплом думал, что Самюэль очень дорожит своим другом — так, как никто больше среди миллионов других людей. В обители жестокости, предательства, ненависти, цинизма они — словно да белых голубя, желающих воспарить высоко над землей. Но непреклонная судьба распорядилась совсем иначе, серьезно ранив каждого из них. Подбитые кровоточащие крылья никак не желали заживать. Шли недели, месяцы. Филипп беспристрастно наблюдал за объектом «К» и вскоре понял, что тот действительно непохож на Эйдена. Они как две снежинки — с первого взгляда одинаковые, а присмотревшись внимательнее, можно заметить различный узор. Бытует мнение, что в природе не существует двух полностью одинаковых снежинок, — мириады кристалликов падают с неба, и каждый по-своему уникален. Ко всему прочему, выяснилось, что клон — кинестетик, то есть, лучше воспринимает окружающий мир с помощью прикосновений. А вот Эйден — визуал и аудиал в равной степени, а в гораздо меньшей — кинестетик. Было забавно следить, как объект «К» все вокруг себя тщательно ощупывает, в том числе лица приходящих к нему незнакомцев (его постепенно социализировали, чтобы он привыкал к разным людям, обстановке; несколько раз его выводили на улицу — показать мир, в котором он не был за все свои тридцать три незаметно ускользнувших года). Еще он обладал повышенной ассертивностью — ему было совершенно до фени, что думают о нем окружающие. Например, ему делали замечание, что дергать за волосы чужого человека — неэтично, и так себя ведут только невоспитанные глупые дети, а он равнодушно хмыкал и упорно продолжал заниматься своим маленьким плохим-плохим делом. Так же предпочитал говорить, что угодно и как угодно, совершенно не заботясь о чувствах окружающих — мог ненароком ранить колким словом, прямолинейностью, вульгарностью. И начитавшись всяких странных книжек в библиотеке, всем с пеной у рта доказывал, что в зубах людей живут черви, а еще их подсылает Зубная Фея — если не отдашь ей вовремя шатающийся зуб, тогда она забирает его силой. Столь своеобразные индивидуальные особенности добавляли «Эйдену» неповторимого шарма, но вместе с тем стали серьезной проблемой, когда Торвальд заявил, что клон должен лично встречаться с Самюэлем (собственно, именно для этой цели возникла необходимость в подмене имен). Требовалось выяснить, насколько они с Эйденом теперь похожи, и сможет ли давний друг отличить копию от оригинала. Максимальное сходство копии и оригинала — важнейшая составляющая «Трансомы», в ином случае замысел с трансплантацией сознания отправится в Тартарары, если окажется, что клон — жалкая имитация прототипа, и ничего общего с «переносом души» он не имеет. Поэтому следует срочно скорректировать его характер под стать Эйдену, иначе он будет слишком выделяться на его фоне, что абсолютно недопустимо и даже вредоносно — Самюэль ни при каких обстоятельствах не должен стать очевидцем экспериментального клонирования человека. Иначе он непроизвольно сыграет роль губителя, обратившись в айсберг для корабля «Паллада». Прошло еще несколько недель прежде, чем объект «К» отправился к Самюэлю. К тому времени он себя полноценно отождествлял с именем Эйден и принимал чужие воспоминания за свои родные. Воспоминания были неидеальными — местами путанными, с небольшими провалами в событиях, или имели незначительные искажения, но в общем-то мозг объекта «К» практически целиком поглотил сознание Эйдена Хейза. От общего объема памяти оставалось еще двадцать пять процентов, правда, их копирование посчитали правильным отложить, но лишь на некоторое время. Заодно получилось смягчить нестандартные поведенческие черты «Эйдена», и теперь они не казались такими резкими, выделяющимися, как этнический флаг в толпе, однако все еще привлекали внимание. Однако, если сравнить «Эйдена» прошлого и «Эйдена» нынешнего, то прогресс явно очевиден. Кстати, Филипп Ван Хоутем и Тим Вайсс несколько раз умудрились его спутать с настоящим Эйденом, чему они, безусловно, обрадовались. Ведь это означало, что клон вполне готов для осуществления следующей стадии проекта «Трансома». Между тем, до полного развития мозга оставалось еще три месяца. Перед «Эйденом» стояла важная задача — «вновь» сблизиться с Самюэлем за эти самые три месяца и восстановить утраченные воспоминания. Торвальд заранее предостерег «Эйдена» — необходимо держать язык за зубами и не трепаться о «потерянной памяти» и «брате-близнеце», так как его миссия была секретной. «Эйден» с пониманием отнесся к его словам. «Эйдена» причесали, приодели, надушили каким-то французским парфюмом. Заодно оснастили прослушивающим устройством, так что все участники «Трансомы» могли беспрепятственно засвидетельствовать любые разговоры. Единственное, о чем попросил Эйден — если Самюэль позволит себе о чем-либо разоткровенничаться, то пусть он это сделает наедине с «Эйденом», без лишних ушей. Все-таки следует уважать чужое пространство и не лезть в чужие души, как в карман за медяком. Торвальд неохотно согласился на это «невыгодное условие», хотя вслух недовольно заметил, что они могут упустить что-нибудь важное. Но Эйден категорично ему отказал. «Эйдена» вместе с Лили доставили до самого дома. Лили специально не предупредила брата о том, что прибудет на пару с «Эйденом» — так как хотела сделать ему приятное. Она прекрасно знала, как он отреагирует на внезапное появление того, кого очень сильно любит. Встреча прошла сумбурно: в спешке и смятении. Самюэль совсем не ожидал, что Эйден так рано вернется с обучения. Он не надеялся увидеть друга через полгода, хотя очень рассчитывал на встречу осенью, в конце сентября. А потом в октябре и ноябре… Когда Эйден только-только уехал, его внезапно посетила страшная мысль: что друг уехал навсегда. Но поскольку Эйден обещал вернуться, то он обязательно сдержит свое обещание. И он в самом деле не солгал. Лили оставила их одних, отправившись «по делам». Но если точнее — по бутикам, чтобы закупиться двумя, а лучше тремя огромными пакетами шмоток. Самюэль пригласил «Эйдена» за стол и предложил ему кружку молока, однако тот фыркнул и сообщил, что вместо молока предпочел бы густо заваренный кофе. Самюэль удивился и спросил, не обзавелся ли он друзьями там, за рубежом? «Эйден» сперва спасовал, услышав вопрос, а затем, хорошенько обдумав ответ, неуверенно выдал, что нет. Скорее, «добрыми знакомыми». Самюэль усмехнулся и справедливо заметил, что «добрые знакомые» часто становятся «хорошими друзьями», стоит лишь поддерживать с ними крепкую связь. «Эйден» охотно согласился. Они сидели за столом совсем недолго, поедая бутерброды и обсуждая телевизионные новости. Когда им это надоело, они прошли в спальню Самюэля и взялись просматривать альбомы с фотографиями. Маленький серый Эйден крутился вокруг мужчин волчком, цепляя острыми коготками руки и фотографии. Самюэль беззлобно прогонял непоседливого котенка, а «Эйден» с удовольствием с ним возился, тиская за ушки и пузико. Самюэль сначала показал фотографии со своей семьей. А потом, словно только этого и ждал, предался совместным с Эйденом воспоминаниям. Он листал страницы, тыкал в фотографию и красочно описывал предшествующее ей событие: будь то поход в лес, прогулка к озеру, хоровод с фермерским пугалом, катание на лодке, пускание бумажных самолетиков или кормление толстых ленивых белочек. И всякий раз причитал «как же давно это было». Самюэль отлично помнил мгновения жизни, которые запечатлела камера на той или иной фотографии. И только про одну он ничего не сказал. «Эйден» настойчиво допытывался, с каким событием она связана, так как «место» казалось знакомым, а вот что они там делали — словно стерлось из памяти. Самюэль отмахивался от Эйдена, как мог, и почти сдался, но в последний момент решительно захлопнул альбом и позвал смотреть кино. Самюэль не хотел рассказывать Эйдену о том дне, так как чувство, что он тогда испытал, он не мог передать никакими существующими словами — страх. Глубокий, первородный, всепоглощающий страх потерять Эйдена. Только-только наступил тысяча девятьсот девяносто пятый год. Эйдену второго февраля исполнилось одиннадцать лет. Обе семьи — Хейз и Андерс — спланировали выбраться к озеру Эклутна, чтобы совместно отпраздновать его день рождения. Семья Хейз уже бывала в тех краях, поскольку совсем недалеко находился их второй дом, а вот Андерсы увидели озеро впервые — и на их скромный взгляд, оно было просто чудесным! Берег припорошил полупрозрачный снег, он лежал настолько тонким слоем, что было видно еще не обмерзлую почву, из которой пробивалась желто-зеленая пожухлая трава. Зеркальный водоем окружали невысокие серо-коричневые холмы и горы с белоснежными верхушками, словно посыпанные сахарной пудрой. Их золотило уходящее за горизонт солнце, чьи лучи рассеивались в ветвях деревьев и отражались на поверхности перламутровой воды вместе с перистыми облаками, плывущими в неизвестном направлении, далеко за пределы озерной долины. Обе семьи расположились в скромном аккуратном отеле и ближе к ночи отпустили ребят прогуляться. Они бегали друг за дружкой по краю озера, фотографировались, пели песни, кидали в воду палочки и камешки. За ними приглядывал Генри Андерс, но лишь до той поры, пока Лили не утомилась возиться с ребятами: она вернулась в отель, чтобы лечь спать. Генри ушел вслед за дочерью, чтобы сопроводить ее в номер и помочь расправить постель. Когда мальчишки заметили, что за ними больше не наблюдает «старый подслеповатый ястреб», они сбежали от отеля подальше, ближе к лесу. Лес был тенист, поэтому снега там навалило гораздо больше, чем возле озера. В некоторых местах возвышались сугробы, в которых можно было утонуть по колено. Мальчишки бегали вокруг деревьев, прятались и искали друг друга по оставленным на рыхлом снегу следам. И лишь случайно Эйден заметил чужие, нечеловеческие следы. «Волков?» — предположил он, но мысленно понадеялся, что это вовсе не так. Он подозвал Самюэля к себе, и они вместе стали разглядывать следы, которые вели куда-то вглубь чащи. «Может, и правда, волчьи? Тогда не стоит здесь задерживаться. Нам нужно вернуться к родителям», — Самюэль продрог до самых костей и дрожал от холода. Маленький Эйден холод стойко игнорировал, так как носил утепленные штаны и куртку, а еще вязаную шапку с помпоном. Эйдену еще хотелось поиграть, но Самюэль в их компании был старшим, поэтому он всегда его слушался, так как считал его «сильным» и «умным». Они собрались идти обратно в отель, когда услышали за спиной тихий рык. Резко обернувшись, Самюэль узрел трех оскалившихся зверей, но вовсе не волков. Он машинально защитил собой Эйдена, оставив того позади себя и прижав к спине. Эйден с любопытством выглянул из-за спины Самюэля и увидел крупных собак — лохматых, с плешивой шерстью, очень худых, но при этом довольно мускулистых. Они выглядели грозно, опасно, и он, икнув, вновь укрылся за спиной друга, как за каменной стеной. Самюэль, подталкивая Эйдена, стал осторожно отступать назад, не поворачиваясь к псам спиной и не пытаясь бежать. Но псы во главе с вожаком не собирались уходить прочь, медленно к ним приближаясь; собирались ли они напасть — Самюэль не знал, но не стоило делать никаких резких движений. И самое важное — нужно прогнать свой страх. Сердце так сильно билось, что его удары разносились повсюду, разрывая окружавшую их тишину. Зверь своим чутким носом улавливает слабость, и когда поймет, что жертва достаточно напугана и не в состоянии себя защитить — он атакует. Самюэль судорожно сглотнул, стараясь не смотреть псу в глаза, но тот словно пытался просверлить в нем дыру; все трое медленно, но верно окружали ребят, не давая возможности сбежать. Самюэль хотел позвать на помощь, но крик застрял в глотке, обезоружив его; холод внезапно отступил, и его сменил жар — мальчик чувствовал, как вспотел лоб, и по нему стекают капельки пота. Он тупо стоял и пялился, как три пса уверенно замыкают круг. Неожиданно в голову грязно-рыжего пса прилетел камень — словно упал с неба, — тот тряхнул головой и, недовольно фыркнув, оскалился. Потом еще один. И еще. До Самюэля запоздало дошло, что это Эйден пытается их отпугнуть — и он оказался прав. Благодаря ему он набрался храбрости, схватил с земли ветку и стал ею беспорядочно размахивать в разные стороны. Он наступал на впереди идущего пса, представляя себя отважным воином, готовым защитить грудью свою ненаглядную принцессу. Это ему показалось абсурдным, отчего он даже рассмеялся. Его смех прервал испуганный жалобный вскрик. Самюэль резко обернулся на источник звука и понял, что Эйден остался без его защиты — крупный черно-коричневый пес, похоже, вожак, ухватив мальчика за лодыжку, повалил на снег вниз животом и потащил в сторону зарослей кустарников. Самюэля пробрал ужас, прошелся острым лезвием по позвоночнику, добрался до горла, сдавив его так, что он не смел вдохнуть. «Эйден», — мелькнула в голове мелкая мысль, как колибри, и тут же упорхнула прочь. Его мозг отказывался соображать, но тело, откликнувшись на родной зов, интуитивно поддалось вперед с неведанной ранее скоростью. Самюэль бросился с веткой на пса и стал агрессивно колошматить по голове и хребту. Он яростно орал, до хрипоты, чтобы тот оставил Эйдена в покое и проваливал к черту. Ветка от мощных ударов сильно повредилась, покрывшись заостренными сучками, так что они легко ранили зверя. Самюэль исцарапал псу морду и выбил один глаз — свежая кровь капала на снег, оставляя рубиновые горошины. Пес стойко терпел все удары, всю боль, но продолжал тащить слабо брыкающегося Эйдена, словно от этого зависела вся его жизнь. Самюэль, отчаявшись, избавился от ветки, заляпанной багровыми пятнами, и стал лупить его ногой по ребрам. Другие псы отстраненно наблюдали за «битвой», не вступая на защиту своего вожака. Самюэль наносил удар за ударом, ему слышался по-своему приятный хруст сломанных костей. Когда и этого ему показалось мало, он навалился на пса всем своим телом и обхватил за шею, заключив в удушающее кольцо. Пес все-таки сдался, разжал окровавленные челюсти и тихо заскулил, пытаясь выкрутить голову из захвата. Но Самюэль держал его очень крепко и все сильнее сжимал на его горле руки. Он не заметил, что пес в какой-то момент обмяк в его смертельных объятиях. Остальные псы, узрев гибель своего вожака, трусливо бросились наутек. Самюэль еще некоторое время удерживал зверя — словно ему было недостаточно того, что он мертв. Эйден подошел к нему сзади, осторожно обнял и мягко произнес ему на ухо: «Спасибо, что защитил меня, Самюэль. А теперь, прошу, оставь его — он достойно тебе проиграл». Эйдену, несмотря на возникшую ситуацию, было жаль пса, но он ничего такого не сказал своему другу. Так как понимал, что тот ощутит себя виноватым, однако Самюэль мужественно сделал то, что посчитал нужным. Самюэль аккуратно положил бездыханного обмякшего зверя на снег, подтаявший от тепла двух сплетенных тел: его голубые глаза остекленели, и из распахнутой клыкастой пасти вывалился бледно-розовый язык; вязкая алая слюна окрасила проталину в нежно-алый цвет. Эйден помог подняться Самюэлю и, держась за его ладонь, поплелся вместе с ним в юго-западном направлении, туда, где на отлогой возвышенности торчал скособоченный длинный дом. Самюэль несколько минут отрешенно глазел перед собой — он был шокирован и напуган. Он вдруг замер на месте и обнял Эйдена, с силой прижав к себе. «Прости, прости… я подверг тебя опасности, — горячо зашептал он. — Я так боялся потерять тебя… Ты… ты в порядке?» Самюэль опустился перед мальчиком на колени и ощупал правую ногу, на которую тот прихрамывал. Пес сумел прокусить ткань насквозь и добраться до кожи. Мелкие раны, похожие на царапины, кровоточили, но ничего, слава богу, серьезного. Самюэль судорожно — и с некоторым облегчением — вздохнул и запретил идти Эйдену до отеля самому, поэтому он заставил залезть к нему на спину. Эйден, ощущая себя в безопасности, прижался щекой к его плечу и сладко прикорнул. Самюэль аккуратно огибал скрытые под снегом коряги, почерневшие пеньки, чтобы не потревожить мальчика, и прислушивался к мерному теплому дыханию. Оно его постепенно успокоило, вернуло сознание в реальный мир. Однако мальчик был готов упасть на землю и разрыдаться, так как по его прихоти могла произойти страшная непоправимая трагедия. Их ведь предупреждали, что бродить по лесу в одиночку, тем более без взрослых — нельзя! Однако то, что случилось всего пару минут назад, никак не изменишь — оно мгновенно обратилось в прошлое. Им жутко повезло, что все обошлось. Самюэль, пожалуй, бросился бы от отчаяния в ледяное озеро, чтобы утопиться, если бы Эйден… если бы он… нет, он не может об этом рассуждать всерьез. Даже мысль о его смерти приносила нестерпимую боль. Возле отеля их встретили родители и Лили — они места себе не находили, переживали, куда могли запропаститься дети. Самюэля ругать не стали, тем более при Эйдене, поскольку тот заступился за него. Эйдена пришлось отвезти в ближайшую больницу, так как ранки нужно было хорошенько обработать и зашить. По прибытию домой, Самюэля посадили под домашний арест на две недели. Мальчику было все равно, что его наказали, так как согревала, словно пламя в камине, единственная мысль — с Эйденом все в порядке. Самюэль не заметил, как уснул, утомленный длинным днем и разговорами. «Эйден» не стал его будить. Он заботливо накрыл мужчину одеялом, выключил телевизор и вышел из комнаты; дождавшись возвращения Лили, молодой мужчина отправился вместе с ней обратно на Безымянный остров. Торвальд, как и все остальные, остались довольны первой встречей клона с Самюэлем. Мужчина явно не заметил подмены, или оправдал некоторые странности своего друга тем, что тот слишком долго пребывал в заморских краях. Люди при тесном контакте с обществом имеют склонность оказывать друга на друга влияние: перенимать несвойственные им привычки, обычаи, язык, проникаться мыслями, обретать новые интересы — это вполне естественный процесс. За счет этого непроизвольного обмена людям проще понимать друг друга, сопереживать, создавать связи — таким образом действует закон взаимного подражания. Собственно, такое «невинное оправдание» им всем только на руку, и подставной «Эйден» может беспрепятственно продолжать выполнять «секретную миссию». «Эйден» встречался с Самюэлем еще две недели. Торвальд наконец решил продолжить перенос памяти, так как никаких существенных изменений в поведении клона не происходило. А тянуть время было абсолютно бессмысленно. Так «Эйдену» влили еще десять процентов памяти от общего объема. Но после этого объект «К» внезапно потянуло на живописное искусство — он изображал огромные многоцветные кляксы с множеством линий, штрихов, используя в основном черный, коричневый, темно-желтый и синий цвета. Тим Вайсс назвал его творчество «асемическим письмом». С виду кляксы казались неразборчивыми, диковинными, мрачными, без каких-либо признаков идеи, однако позже выяснилось, что так он визуализировал свои воспоминания, которые особенно его тревожили. Но он не хотел ни в какую о них говорить. Просто рисовал. К некоторым картинам у него было какое-то свое, исключительное отношение. Казалось, он их ненавидит, презирает всей душой, но в то же время, трепетно оберегает, как нечто очень ценное. Во время процесса рисования он выглядел безумным, его руки дрожали, как от мышечного тремора, роняли кисть на пол, разливали краски. Но он продолжал усердно рисовать, вкладывая в бесформенные кляксы все свои эмоции, чувства… он, казалось, никому не мог поведать о своих внутренних смятениях, поэтому свободно говорил с бумажными листами, наедине и в полной тишине. Конечно, участники «Трансомы» не могли игнорировать вновь приобретенные причуды, которые волновали и даже пугали. Но никто не смел давить на «Эйдена», посчитав необходимым дать ему право самому справиться со своими переживаниями. В конце концов, если он захочет, то сможет в любое время ими с кем-нибудь поделиться. Эйден трещал с Самюэлем по телефону, а «Эйден» все так же продолжал его навещать. Они обсуждали будущее, гуляли в парке перед самым закатом, любовались цветущими деревьями и зубчатыми горами Санта-Круз. Самюэль отвел Эйдена на проезжий мост, они долго глядели вниз, наблюдая за проносящимися мимо автомобилями. В какой-то момент Самюэль с восхищением засмотрелся на рыжие, окрасившиеся под солнцем в золотисто-розовый цвет, волосы. А затем увлек друга за собой к заброшенному на пустыре дому, находящемуся в полумиле от моста. «Эйден» не сразу понял, зачем тому понадобилось лезть на крышу захудалого домика, облезлого и шатающегося, так похожего на сарай, но спорить с ним не стал, позволив делать все, что взбредет в голову. Он забрался на крышу с горем пополам, ведь давно не делал ничего подобного — память ему подсказывала, что в детстве он любил эту шалость, — и приятно удивился, когда очутился на самом верху: с вершины хлипкого домика открылся потрясающий вид на пейзаж! Молодые мужчины сидели подле друг друга и наслаждались легким ласковым ветром, плывущими по небесному океану облаками и теплым закатным солнцем. «Эйден», сморенный теплом, распластался на черепице, скрестив за головой руки и подставив веснушчатое лицо бледнеющим лучам. Он расслабленно стал насвистывать себе под нос какую-то тривиальную навязчивую мелодию. Самюэль усмехнулся и протянул к нему руку, чтобы зарыться в растрепанные ветром волосы, пропитанные запахом мяты, но его рука замерла буквально на полпути. Он одернул руку и хотел сказать что-то важное, но резко передумал, вновь устремив свой взгляд в манящую даль, за пределы крохотного городка Маунтин-Вью. — Ты никогда не думал, что наша встреча — это судьба? — спросил семнадцатилетний Самюэль, меланхолично глядя в сизое небо. Оно казалось пузатым, будто вот-вот обильно разродится холодным, пронизывающим до самых жил, дождем. — Что-то я раньше не замечал в тебе наклонности фаталиста, — Эйден задумчиво раскачивал ногами, разместившись на самом краю крыши желтого дома, принадлежащего пожилой соседке Бетси. Она жила в двух кварталах от дома семьи Андерс и постоянно гоняла ребят шваброй, точно голубей. К счастью, она пока отсутствовала — по всей видимости, дама отправилась по магазинам, чтобы затариться продуктами. Но должна вернуться где-то через четверть часа. Правда, мальчишек это не особо беспокоило. — Кого? — Самюэль подумал, что Эйден бывает чересчур «занудным». А еще его страшно бесило, что он не знает дурацкое слово «фаталист», да и на слух оно не вызывало никакой симпатии. Эйден нисколько не смутился вопроса, и вежливо пояснил: — Того, кто верит в фатум — предначертание, рок. Самюэль скептически поморщился: — Если это не судьба? Тогда что же? Случайное стечение обстоятельств? Мы случайно встретились, случайно стали друзьями… Это «случайно» разбивает все мои представления о неизбежном! Ему и правда гораздо приятнее верить, что они — как два героя романа, чьи тропы жизни переплелись, объединившись в одну широкую дорогу. И вдвоем следуют общему пути плечом к плечу, до самого конца, преодолевая любые невзгоды. — Это разве плохо? — задал резонный вопрос Эйден и дернулся от неожиданности, когда сзади мяукнул Джек. Кот незаметно спускался с ветвей рядом растущей ольхи и заглядывал в гости к ребятам, когда те приходили посидеть на крыше. Он ленивой походкой направился к Эйдену, чтобы тот почесал ему широкую полосатую спинку. — А ты как думаешь? — Самюэль, сорвав с дерева охапку листьев, нервно перебирал их в пальцах, бросая по одному в воздух. — Ведь мы так же случайно могли с тобой никогда не встретиться. Но это произошло. Не следует ли считать, что так было задумано? — Хочешь поговорить о Боге? — Эйден был атеистом, и ему претила вся эта чушь про «всемогущего создателя». Однако исповедь Самюэля он готов был выслушать. — Нет, я не верю в Бога, — категорично заявил тот, и Эйден облегченно выдохнул. Джек ходил вокруг Эйдена, громко урчал и потирался своей толстой наглой мордой. Мальчик потискал его за белоснежные усатые щеки и сообщил, что сметаны он не припас, поэтому пусть выпрашивает лакомство у других. Кот словно бы его понял и, вальяжно развернувшись на четырех лапах, последовал его совету. Он неуклюже запрыгнул на ветвь ольхи и поспешно скрылся в густой листве, напоследок махнув коротким обрубленным хвостом. — Но веришь в Судьбу… Если так подумать, то она в каком-то роде Бог. — Ох, нет, здесь совсем другое! — Самюэль энергично замотал головой. — Вот солнце восходит случайно? — Нет, это закономерность нашей Вселенной. — Закономерность… — Самюэль вертел зеленый листик перед самым своим носом, вглядываясь в тонюсенькие извилистые прожилки. — Отнюдь не то, что я подразумеваю, но что-то близкое к этому. Представим, что наша встреча — закономерность. Значит, она должна была свершиться, как некое естественное, природное явление. Поэтому сейчас мы здесь, вместе. — Тебя эта мысль явно утешает, — Эйден усмехнулся наивности друга. Но если честно, он ни разу не задумывался об их встрече в подобном ключе. «Наша встреча — закономерность. Что ж, звучит, пожалуй, неплохо», — вскользь отметил он. И в этом была своя правда. Мальчик прекрасно помнил, как Самюэль защитил его от других ребят, и в тот же день заговорил с ним в первый раз. Неужели это все было кем-то подстроено… подстроено самой Судьбой? Если бы Самюэль тогда не пришел к нему на помощь… эгоистично проигнорировал, бросив Эйдена сражаться наедине с толпой… то, вероятно, они никогда не сидели бы вместе на крыше и не любовались ночными звездами. — Да. — Самюэль продолжил рассуждать. — Если сделать вид, что мы еще не знаем друг друга, то какие бы обстоятельства ни произошли в моей жизни, как и в твоей, наши пути однажды все равно пересекутся. — А если бы мы не встретились, что бы ты делал? — задал Эйден мучимый его вопрос. — Я бы стал плохим парнем! — уверенно заявил Самюэль. — Плохим парнем? — Эйден прошелся по другу оценивающим взглядом. Что-то он не очень подходил на роль плохого парня. — О, да. Очень плохим! — заверил Самюэль. — И я бы, пожалуй, воровал у соседей картофель и капусту. — Воровал бы картофель и капусту? — «По-моему, из него выйдет разве что глупый воришка, — с иронией подумал Эйден. — Не стоит ему об этом говорить, а то еще обидится». — Зачем? — Да просто так! — Самюэль выпятил грудь, словно индюшка. — Ведь я очень плохой, забыл? — И то верно. — Эйден в замешательстве почесал кончик носа. — Это очень весомая причина, чтобы воровать овощи у соседей. И… я правильно понял: ты считаешь, что я тебя как-то сдерживаю? От дурных поступков? — Не совсем так. — Самюэль старался правильно объяснить, что чувствует. Но это оказалось сложной задачей. — Скорее, ты мой ориентир к свету. Я просто следую вперед вместе с тобой, и совсем неважно куда. — «Ориентир к свету»? — Эйден чуть не прыснул со смеха, но стойко сдержался, так как не хотел задеть Самюэля по живому и случайно ранить. — Хах, такой лести в свой адрес я еще никогда не слыхал! — Это чистая правда! — заверил Самюэль, стукнув себя по груди в области сердца. — Я не вру! Он привлек мальчика к себе и зарылся носом в его мягкие волосы, ароматно пахнущие цитрусами. «Однако… я никогда не думал, что может со мной случиться, если мой ориентир исчезнет…» «Покинет меня». «Догадывался ли он о чем-нибудь подобном?» «Вряд ли». «Я и сам не ведал, насколько глубоко могу погрузиться во тьму». «Оставшись в пожирающем мою душу одиночестве». — Что вы тут делаете? Вам тетя Бетси запрещает здесь появляться! Хотите, чтобы она снова пожаловалась родителям? — Вдруг раздался писклявый голосок откуда-то снизу. Он принадлежал Лили. — Как ты нас нашла? — Самюэль думал, что она не в курсе этого священного места. — Проследила за вами, — невозмутимо выдала Лили, явно гордясь своими шпионскими навыками. — И долго ты тут торчишь? — Самюэль был крайне недоволен, что Лили имеет привычку таскаться хвостом везде и всюду, не оставляя его в покое. Возможно, ей просто скучно. — Только подошла! — она уперла руки в боки свои пухленькие ручки. — Ладно! А теперь проваливай! — сердито крикнул ей Самюэль и, содрав пять темно-коричневых шишек с ольхи, запульнул в сестру. Одна шишка попала девочке точно в лоб. Лили не сразу сообразила, что произошло, а когда на черепе нащупала бугорок размером с абрикосовую кость, громко всхлипнула. — Самюэль, не надо так! — вступился за нее Эйден. — Смотри, ты ее обидел! Лучше успокой сестру и пошли домой. Хорошо? Самюэль недовольно фыркнул, все еще сомневаясь, послушать друга или нет. — Ты сам сказал, что я — твой ориентир к свету. Верно? Так что давай, сделай, как я прошу. — Эйден дернул мальчика за рукав. — Пожалуйста! Самюэль вздохнул, обнял Эйдена и поцеловал в висок, а затем вместе с ним спустился на землю. Он успокоил сестру, задобрив ее букетом сорванных придорожных цветов, и они все втроем поплелись назад домой. — Ох, какие были времена! Мы постоянно торчали на крыше дома Бекки… Нет, Бетти… Хм-м-м, как же ее звали? — Самюэль сделал вид, что крепко задумался. — К сожалению, память стала совсем дырявой. — Бетси, — подсказал «Эйден». В мозгу всплыли четкие образы взбелененной толстой женщины в хлопковом халате, размахивающей шваброй. — Хах, конечно, Бетси! Я ужасно скучаю по ней. Милая была женщина, — Самюэль усмехнулся. — Пожалуй, — равнодушно поддакнул «Эйден». На самом деле ему было плевать на ту даму с фиолетовыми кучеряшками и вечно перекошенным от желчи лицом. Она казалась весьма противной. — Что ж, нам пора домой. Уже почти стемнело. — Самюэль спустился с крыши первым и помог Эйдену слезть. — Завтра мы снова увидимся, правда? — Конечно, — натянуто улыбнулся «Эйден» и, отвернувшись от Самюэля, стер улыбку с губ. Ему вовсе не хотелось возвращаться к нему. Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. Вообще никогда. Он должен срочно поведать «Алану» одну тайну. Он слишком долго скрывал ее в себе — настолько долго, что она стала обгладывать его изнутри, как голодная пиранья. «Алан», как только услышит правду, быть может, больше не позволит встречаться с Самюэлем. «Эйден» стал испытывать к «старому другу» чувство сродни отвращению. Когда «Эйден» встретился со своим «братом-близнецом», то для себя понял одну весьма неприятную вещь: рассказать тайну будет не так уж и легко. Он был не готов выворачивать душу наизнанку тому, кого практически не знает. Но здесь, на Безымянном острове, кроме «Алана», у него нет близких людей, с которыми он мог спокойно откровенничать, без тени стеснения и страха. Что ж, ему придется собраться с духом и поговорить с ним с глазу на глаз, без посторонних свидетелей. Но точно не сегодня. В течение трех недель «Эйдену» внедрили в мозг последние пятнадцать процентов памяти от общего объема. «Эйден» стал более нервным, скрытным, подозрительным. Никто не мог понять, что с ним такое странное творится. Но он неизменно продолжал рисовать эфемерные кляксы, вымещая агрессию, неудовлетворенность, сомнение, беспокойство. Холст стал его единственной отдушиной, безропотно впитывающий в себя любые его страдания. Казалось, «Эйден» вывалил на него все свои внутренности; каждая из картин безмолвно издавала отчаянный вопль: «ГРЯЗЬ! Грязь! Гляди, как много грязи во мне!». И он сам словно источался на глазах — как если бы его плоть пожирали ненасытные паразиты. Тринадцатое мая полностью сформированный мозг, выращенный из клеток Самюэля Андерса, подготовили к предпоследней фазе проекта «Трансома». Для этого был отобран подходящий кандидат среди четырех десятков претендентов, готовых безвозмездно отдать свое тело ради «эволюции науки». А двадцать седьмого мая, ровно в восемь утра, провели трансплантацию мозга. Трансплантация прошла успешно. «Эйден» все так же встречался с Самюэлем, но проводил с ним не более двух часов, ссылаясь на одолевшую его хворь. Самюэль с пониманием отпускал его домой, глядя ему вслед и испытывая при этом весьма противоречивые чувства. Однажды Самюэль решил поговорить с ним о том, что давно его беспокоило. Молодой мужчина посчитал, что настало время разворошить старые обиды. Он хотел понять, лично для себя, почему Эйден стал избегать его в университете, и наконец расставить точки над «i». Самюэль много раз пытался ответить себе на этот вопрос, но ни один из ответов его не устраивал, так как все они смахивали на детские нелепые отговорки. «Надоел», «Слишком разные», «Чем-то серьезно оскорбил». Это просто смешно. «Эйден» положил голову ему на колени, уставившись в потолок. Он безэмоционально вещал, так как ему претил этот разговор. — Я тебя не избегал… Точнее, избегал, но не так, как обычно это делают — из нежелания общаться. Я лишь хотел тебя защитить. — Защитить? — Самюэль отрешенно перебирал волосы Эйдена: на ощупь они казались не такими мягкими, как обычно. Может, это из-за того, что он сменил шампунь… — Ты же помнишь тех придурков? Кенни, Брайана, Дена и остальных? — неохотно перечислил «Эйден». — Да. — Еще бы Самюэль забыл эти омерзительные рожи — в гробу будет перекатываться, а они так и не перестанут всплывать у него перед глазами. — Ты хоть знаешь, кто они такие? Их за спиной называли «Пожирателями». И они в буквальном смысле пожирали тех, кто им неугоден. Меня охотно приняли в коллектив, но ребята никогда по-настоящему не признавали во мне «своего», принимая за белую овцу в волчьей стае. — Как ты вообще с ними умудрился связаться? Кто-то из них предложил тебе наркотик, ты нюхнул разок, и оказалось, что ненароком прошел «посвящение» в их ряды? –не удержался Самюэль от саркастичного комментария. — Остроумно, но нет. — «Эйден» покривил губами. — Знакомство с этими типами прошло спонтанно. Как-то раз я заговорил с парнем в столовой. Уже не помню, о чем, не суть важно. Но он показался мне дружелюбным. На самом деле, Оливер и был самым дружелюбным в компании, являясь ее «головным мозгом». А вот, например, Скотт выполнял должность шестерки. Парня использовали в качестве личной «рабыни», ребята постоянно его шпыняли, как беззащитного щенка. Грустно было за этим наблюдать, но такая уж у них сформировалась иерархия. Хах, социальное неравенство, выстроенное по вертикали, не обошло даже восемь человек. Можно сказать, что парни организовали свое «мини-царство», где правил король, вокруг него вились подданные, советники, палачи. Меня же взяли на роль скомороха — я изображал забавного малого, развлекая их дешевым юмором, а взамен они меня не трогали. Кх-м, собственно, я отступил от темы. В общем, разговорился я с Оливером, а он и давай меня звать в их группу. Я долго отнекивался, а он упорно настаивал; не знаю, чем таким я ему приглянулся. В итоге мне пришлось согласиться, так как хотел, чтобы он поскорее от меня отвалил. Ну, а дальше пошло-поехало. Слишком много всего произошло, чтобы я смог все рассказать в течение нескольких часов. Да и не шибко хочется языком ворочать. — Дак от чего ты меня защищал? — нетерпеливо осведомился Самюэль. — Понимаешь, в чем дело. Поскольку ребята не воспринимали меня всерьез, я находился в некотором роде под прицелом. То есть, оступись я, и в меня бы выпустили всю обойму. Но действовали они чаще всего по принципу «бей в больное место». А ты был моим самым больным местом. — В каком смысле? — Самюэлю не понравился небрежный тон Эйдена. — Ты считал меня помехой? — Я не это имел в виду! — «Эйден» раздраженно закатил глаза. — Боже, и почему людям нравится все коверкать на свой лад? Ты очень дорог мне, Самюэль, — всегда был, есть и будешь, — и я страшно боялся, что они возьмутся за тебя. Находясь рядом со мной, ты всегда попадал в красную зону — зону опасности, — поэтому я стал намеренно от тебя отдаляться. К тому времени, как я достаточно размотал веревку, крепко связывающую нас, ублюдки всерьез стали к тебе приглядываться. Они даже устраивали слежку за тобой. А я им нагло врал, что ты всего лишь добрый и отзывчивый сосед, который помогал моей матери в мое отсутствие полоть грядки. Вот и ходишь за мной постоянно, чтобы вновь предложить свою помощь. Я лишь хочу сказать, что ты являлся моей слабостью. И они каким-то образом просекли это. Но я делал все возможное, чтобы их переубедить. — Даже тогда… на лестнице? — Самюэль до боли прикусил нижнюю губу. — На лестнице? — Эйден лихорадочно порылся в воспоминаниях. Они оказались расплывчатыми, но он, приложив немного усилий, смог их разобрать. — Ах, на лестнице… Самюэль и Эйден договорились пойти в субботу в кино, на какой-то новый ужастик. В пятницу после занятий Самюэль отправился искать Эйдена, чтобы напомнить ему об их договоренности. Он мог позвонить, но очень хотел увидеть друга лично. Самюэль застал Эйдена в забитом людьми коридоре, но тот находился слишком далеко, чтобы он мог до него докричаться; юноша уверенно, быстрым шагом, направлялся на третий этаж. Самюэль расчищал себе путь, бесцеремонно расталкивая подростков и взрослых локтями, и упрямо продвигался вперед; он кое-как догнал друга, заставив того остановиться прямо на лестнице. Самюэль стоял на последней нижней ступени, когда как Эйден — почти на самой верхней. Юноша смотрел на Самюэля сверху вниз, и в его взгляде отчетливо читались смешанные чувства: томление, угнетение, раздражение, а еще что-то напоминающее тоску. Внешность юноши приобрела тусклые очертания: он выглядел сгорбленным, поникшим, болезненно бледным. Но Самюэль этого словно бы специально не замечал. — Эйден! Мы завтра пойдем в кино! Помнишь? — радостно воскликнул юноша. Кто-то толкнул его сзади со словами: «Чего тут торчишь, придурок? Пропусти!». Самюэль робко отпрянул в бок, не сводя благоговейного взгляда с Эйдена. Тот дождался, пока студент поднимется выше, и тихо произнес: — Я не могу. Прости. Завтра я договорился с ребятами: мы устроим пикник на природе. — Юноша опустил голову, пряча глаза. — Так что не звони мне сегодня, завтра. А лучше вообще никогда. — В-в чем д-дело, Эйден? — от волнения язык Самюэля стал заплетаться. — Я ч-что-то сделал тебе плохое? — Ничего ты мне не сделал! — огрызнулся Эйден. — Прекрати быть идиотом, и больше не приближайся ко мне, усек? В последний раз предупреждаю! — Эйден! Прошу, объясни мне, что случилось? — выпалил обреченно Самюэль: он никак не мог взять в толк, почему его лучший друг от него так легко отрекается. — Слишком много вопросов. Просто слушай, что я говорю! Хватит ко мне приставать, как банный лист, проваливай! — презрительно выпалил Эйден и, развернувшись к Самюэлю спиной, стремительно преодолел несколько ступеней. Самюэль, неуверенно двинувшись за ним, снова его позвал. Юноша затормозил, но не повернул головы в его сторону. Самюэль вытянул руку вперед, словно пытаясь до него дотянуться, но тот находился на недосягаемом расстоянии. — Эйден! Умоляю! Я лишь хочу, чтобы ты был рядом! Прошу! Не бросай меня! Я сделаю все, что ты хочешь, только не бросай… — На глаза юноши навернулись слезы. — В самом деле? — С надменным выражением лица уточнил Эйден. — Прям все-все, что только захочу? А не пожалеешь о сказанном? — Нет! Что угодно! Только не бросай… — Самюэль взглянул на друга с надеждой, что тот ему щедро подарит еще один «шанс», чтобы исправиться. — Я обещаю, что не сделаю ничего дурного! Больше никогда! Только не бросай… — Как скажешь. Тогда сдохни ради меня, ладно? Но не факт, что приду на твои похороны, у меня, знаешь ли, непереносимость от вида трупов — вдруг я наблюю тебе на лицо. — Эйден криво ухмыльнулся. От столь мерзких циничных слов Самюэля пронзило током насквозь. Его тело онемело, и он не смел пошевелиться. — Ч-что? Эйден… зачем ты произносишь такие ужасные вещи? Эйден! — Самюэль звал друга по имени, снова и снова, будто оно могло хоть как-то отрезвить юношу. Быть может, в него и вовсе вселился злобный древний дух и теперь управляет им, заставляя исполнять все его прихоти? Абсурд! Это был его лучший добрый друг… И столь жуткие слова вылетали из его рта легко и непринужденно… безразлично. Будто Самюэль ничего для него не значил, и он видел в нем лишь пустое место. — Эйден! — Стой! — Эйден! — Поговори со мной! — Эйден! — ЭЙДЕН! — Дак как ты объяснишь свое поведение? Твои дружки заставляли тебя говорить эту чушь? — Самюэль издал сардонический смешок. — Чтоб я сдох? — Это я сам сказал, — сухо произнес «Эйден». — Сам сказал, значит. Дак почему же? Или ты внезапно осознал, что они гораздо лучше меня, поэтому искал повод от меня избавиться? — В каком-то смысле, — «Эйден» не стал отрицать очевидное. — Я хотел, чтобы ты меня возненавидел. Я специально прогонял тебя, говорил гадости, но только потому, что я действительно старался тебя защитить. Если бы парни стали точить на тебя зуб, поверь, ты бы не отделался невинными подножками, перевернутыми подносами с обедом на макушку или маканием головой в унитаз. Они пустили бы в ход кое-что похуже всего этого — нож. Ты слышал местные байки о «широко улыбающихся весельчаках»? — Да. — Самюэль нахмурился. — Это не байки. — «Эйден» внимательно посмотрел на Самюэля и тихонько коснулся указательным пальцем краешка его губ, чтобы убедить, что у него нет никакого намерения врать. — Это настоящие люди, которым вырезали на лице «улыбку Глазго». Парни частенько это проделывали на моих глазах. А один раз тонко намекнули: если я где-нибудь и когда-нибудь оплошаю, даже по мелочи, такая «улыбка» появится на твоем лице. Хоть я и отрицал, что мы с тобой хоть как-то связаны, но, видимо, ты вел себя чересчур вызывающе. Поэтому они не поверили в идиотскую отмазку про «соседа, помогающего моей матери полоть грядки». Обычные соседи не такие навязчивые. — Хочешь сказать, наши отношения в итоге разрушились из-за меня? — Самюэль, испытывая негодование, сжал левую руку в кулак, при этом не отпуская волосы Эйдена — они действовали на него успокаивающе. — Опять ты интерпретируешь мои слова по-своему. Нет, ты ни в чем не виноват. Но твоя самозабвенная привязанность ко мне стала для нас обоих губительной. Однако я признаю, что серьезно оплошал, когда опрометчиво решил ничего тебе не рассказывать, так как был уверен, что ты добровольно не оставишь меня в покое. Ты бы постоянно искал встреч со мной, пытался подловить меня где-нибудь за углом в коридоре, тайно встретиться в укромном безлюдном месте… Эта игра в кошки-мышки длилась бы очень долго, но ты ведь понимаешь, что все тайное однажды становится явным. Нас бы вздернули обоих, повесив рядом друг с другом, с разрезанными от уха до уха лицами. Поэтому я выбрал иную тактику, как от тебя «избавиться». Естественно, я страдал: постоянно впадал в депрессию, рыдал, царапал стены, крушил, ломал… — «Эйден» не собирался жаловаться, но Самюэль должен был узнать, что он тоже очень переживал по этому поводу. — Меня страшно бесило, что кто-то посмел влезть в наши отношения и провести между нами черту. Но я был бессилен, и ничего не мог с этим поделать. Их было семь человек, а я — один, будто корабельщик против цунами. Как известно, один в поле не воин. — Ты посмел взять на себя ответственность за наши отношения. Ты все сделал за нас двоих, не дав мне и возможности тебе помочь. Ты крайне эгоистичен, Эйден, наверное, даже больше эгоистичен, чем моя сестра. И что в итоге… Ты доволен? Доволен тем, кем мы стали друг другу? Взгляни на нас внимательнее: «старые знакомые», но уж точно не «лучшие друзья»… — Самюэль с горечью скрипнул зубами. — Я не знаю, что сказать тебе, Самюэль. — «Эйден» тяжко вздохнул и вновь уставился в потолок. — Все это произошло с нами очень давно. Стоит ли цепляться за те крупицы, что остались от нас? Или нам необходимо начать все с чистого листа… Что бы ты хотел по-настоящему? — Что бы я хотел? — Самюэль переплел их пальцы. — Быть с тобой. Разве этого недостаточно? «Эйден» мягко улыбнулся. Серый Эйден запрыгнул на кровать и, потоптавшись маленькими пушистыми лапками, удобно устроился возле Самюэля. Он громко затарахтел, получив от хозяина кусочек любви. Прошло еще несколько недель. «Эйден» продолжал откладывать в долгий ящик разговор с «Аланом». Как только «брат» появлялся на горизонте, у него проступали все признаки больного афазией: он забывал слова, заикался, а порой и вовсе не получалось правильно сформулировать осмысленные предложения. Молодой мужчина чертыхался, уходил прочь, возвращался и пробовал заговорить с ним вновь. «Алан» с пониманием относился к его мельтешению из одного угла в другой, терпеливо дожидаясь, когда «Эйден» наконец остепенится и обсудит то, что его заживо снедает. Когда «Эйдену» надоело бегать от собственных проблем, он ничего не придумал лучше, чем принять пару рюмочек крепкого спиртного, посчитав, что так разговор завяжется гораздо легче. Сотрудникам было запрещено пить на рабочем месте, однако небольшой погреб предусмотрительно построили — все-таки некоторые праздники было грех не отметить. Он, неискушенный алкоголем, наугад выбрал бутылочку «Bacardi 151», ромовую смесь из американского белого дуба. По инструкции его было запрещено пить в чистом виде, но «Эйдена» это не смутило, и он выхлебал почти треть бутылки залпом. Молодой мужчина собирался отпить еще, но поспешно себя одернул — поскольку не хотел перестараться и отправить себя в царство Морфея до самой зари. Он, шатаясь на ватных ногах, выловил «Алана» после вечернего душа. Естественно, тот сразу учуял опьяняющий дурман, вьющийся возле «Эйдена», как рой пчел вокруг медовых сот. Он тут же просек, зачем «Эйдену понадобилось пить и провел его на склад. Помещение, заставленное высокими стеллажами, было тесноватым и запыленным, но здесь точно их никто не побеспокоит в течение долгого времени. На полках хранился запасной уборочный инвентарь, поэтому склад практически никем не посещался. «Эйден» сел на пол, скрестив перед собой ноги, «Алан» последовал его примеру. «Эйден» интуитивно вытянул перед собой руки ладонями вперед, а «Алан» повторил за ним и переплел их пальцы. «Алан» вдруг ощутил возникшую между ними внутреннюю связь — словно невидимая нить проткнула их обоих насквозь и образовала посередине крепкий узел. Он не мог объяснить происходящее, а также не мог сопротивляться возникшему влечению, и по наитию полностью отдался в его власть, что оказалось правильным. Странное дело, но вновь приобретенная связь создала некий информационный канал. Безусловно, сей феномен никак не относился к фантастическим способностям вроде телепатии из книг и фильмов, но «Алан» ощутил нечто схожее с этим явлением. Словно он обрел умение понимать своего оппонента без слов. «Эйден» неожиданно заговорил: тихо, спокойно, монотонно. Он не наделял слова никакими красками, словно желал, чтобы его история — если бы художник хотел изобразить ее на холсте, — имела ахроматические цвета. Молодой мужчина как будто читал вслух какое-то драматическое произведение. «Алан» с замиранием сердца ему внимал. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они сюда пришли. В столь уединенное, темное и затхлое, место. Все вокруг вдруг стало совсем неважным. Свет над головой постепенно тускнел. «Алан», склонив голову, безмолвно плакал. А «Эйден», прижавшись к нему лбом, безропотно вслушивался в его прерывистое дыхание. «Алан» умирал. На следующий день Эйден поднялся на лоджию, чтобы позвонить Самюэлю. Молодой мужчина холодно сообщил, что не хочет его видеть и слышать. Никогда больше. Не дожидаясь ответа, он прервал связь и со всей злобой замахнулся рукой, небрежно сжимая телефон — тот легко выскользнул из его горячей влажной ладони и разбился о скалы. Эйден схватился за волосы и, упав на колени, дал волю чувствам. Он бился и стенал, как раненый зверь, испытывая душевную агонию. И повторял единственное: «За что…» «За что…» «За что…» Позже Эйден обсудил с Торвальдом, что должен срочно покинуть «Палладу», а с «Трансомой» они справятся и без него — его помощь вряд ли еще пригодится. Молодой мужчина придумал на ходу более или менее весомый аргумент, чтобы прекратить встречи с Самюэлем, однако старик быстро смекнул, что объект «К» что-то поведал Эйдену. И это «что-то» он, в отличие Эйдена, сумел восстановить, разблокировав самые отдаленные хранилища мозга — некие «чертоги разума». Окончательное решение Торвальд принял с трудом. Он исключил Эйдена из проекта, но запретил ему возвращаться домой, поставив жесткое условие: если Эйден попытается втихаря улизнуть с Безымянного острова — на угнанном вертолете, на деревянном плоту, верхом на дельфине, и еще на чем угодно, — то заставит его собственноручно разобрать объект «К» на органы. Эйден от безысходности покорно подчинился. Больше «Эйдена» не отправляли к Самюэлю, работая с ним непосредственно в стенах «Паллады». Объект «К» выдавал отличные результаты. Конечно, никто не имел богоподобной власти заглянуть в будущее, чтобы спрогнозировать до мельчайших нюансов изменения «Эйдена» в повседневной жизни на много лет вперед. Но он подарил всем пусть зыбкую, но по-своему великую надежду — Смерть действительно можно обмануть. Эйден потерял счет времени, бессмысленно слоняясь от стены к стене; он практически перестал подниматься на веранду — ему претили небо, воздух, еда, вода… сон. Он сам себе стал напоминать сомнамбулу. Зомби. Ну или какую другую нечисть. Лили появлялась на острове теперь реже, так как она жутко злилась на Эйдена, не желая с ним общаться и вообще пересекаться взглядом. Первые дни молодая женщина пыталась упорно примирить двух «закадычных друзей», но Эйден не соглашался ни на какие уступки, поэтому вскоре она сдалась. Лили, не требуя никаких объяснений, смирилась с нынешним положением дел, но затаила глубокую обиду. Она ничего не говорила про Самюэля, но было видно, что ей очень тяжело справляться с его истериками. А Эйден знал наверняка, как отреагировал Самюэль, когда он без каких-либо очевидных причин резко разорвал их отношения. Безжалостно растрепал в клочья. И мысленно их сжег, как обрывки тетрадных листов. Но он все еще не мог избавиться от щемящего чувства в груди. Оно угнетало. Резало на куски. Заставляло ползать на коленях и умолять о душевном спасении. Но никто не откликался на его зов. Он остался совсем один. Звонок Лили тринадцатого июня, в пять утра, вернул его из долины скорби. Рыдая от отчаяния в трубку, она сообщила, что Самюэля срочно транспортировали в реанимационное отделение. Эйден, не дослушав Лили до конца, в тот же час с разрешения Торвальда сел на вертолет. Его доставили прямиком в больницу. Эйден опрометью бежал по белым коридорам под мерцающими голубыми лампами с опустошенной головой и исступленно бьющимся сердцем. Он жаждал его увидеть. Жаждал как никогда. Эйден уже приближался к палате, в которой должен находиться Самюэль, но вдруг резко замер. Он вгляделся перед собой, и то, что он расплывчато, словно сквозь запотевшие очки, увидел, никак не укладывалось в его голове. Ему навстречу медленно перемещался тонкий сгорбленный силуэт, отдаленно напоминавший чью-то тень. Он всякий раз прилагал неимоверное усилие, чтобы переставить сначала правую ногу, потом — левую, и беспомощно цеплялся за шершавую светло-зеленую стену, удерживая равновесие, чтобы не упасть. Затаив дыхание, Эйден тщетно старался в этом бледном исхудавшем создании распознать Самюэля… Молодой мужчина внутренне порывался подбежать к нему, заботливо подхватить на руки, но будто что-то крепко удерживало его на месте — ноги казались тяжелыми, налитыми свинцом, оттого он был не в состоянии сделать и шага. «Неужели я сотворил с тобой такое? Когда сказал, что больше не хочу тебя видеть… Я не хотел… не хотел превращать тебя в ЭТО… Самюэль!» — губы Эйдена мелко задрожали. Но тот не обращал на него никакого внимания, двигаясь в неизвестность по наитию, словно преследовал какую-то важную цель. Самюэль дышал глубоко и очень тяжело, буквально задыхаясь, словно что-то изнутри сдавливало его легкие, вытесняя из них весь воздух. Он ощупывал стену прежде, чем продолжать следовать туда, куда его бессознательно тянуло, как мотылька к дребезжащей желто-оранжевым светом лампе. Он стремился всей своей волей — догорающей, как свеча — дотянуться до нее, но силы неумолимо покидали обезвоженное, иссушенное до костей, тело; он походил на призрака, одиноко скитающегося в собственной тьме. Самюэль источался прямо на глазах — капля за каплей, — становился прозрачным, как хрусталь; слезы накрыли мутной пеленой взор Эйдена, оттого молодой мужчина более не мог отчетливо видеть: все вокруг стало воздушным, эфемерным. Эйден небрежно протер рукавом лицо, чтобы избавиться от нахлынувшего наваждения, но картинка перед глазами все еще оставалась нечеткой. Самюэль громко сипел, явно испытывая невыносимые боли, но упорно преодолевал препятствия на своем пути. Эйден тихо его позвал. Взгляд Самюэля, некогда апатичный, поддернутый дымкой, будто бы на миг прояснился. «Эйден, Эйден… Эйден», — шелестел его пересохший от жажды язык — как осенний лист, упавший на землю. «Эйден», — вторил он снова и снова, пытаясь найти друга на слух; он поворачивал голову из стороны в сторону, не видя Эйдена в упор, хотя тот находился совсем близко, настолько, что мог дотянуться до него рукой. Однако Эйден боялся к нему прикоснуться, так как казалось — если он сделает это, то Самюэль тут же рассыпится в его ладонях, как хрупкая фигурка из песка. И все же, не в силах противиться своему желанию быть ближе, Эйден невольно потянулся к нему, выставив руку вперед, и тот наконец его заметил. Самюэль едва улыбнулся пересохшими губами и, оторвавшись от стены, вскинул обе руки перед собой, намереваясь заключить в объятия, однако слабые колени его подвели, и он по инерции повалился вперед. Тело Эйдена среагировало на опасность моментально: он буквально подлетел к Самюэлю и осторожно подхватил его под грудь. Потеряв равновесие, Эйден рухнул на оба колена и, прижав Самюэля к себе, прислушался к прерывистому шумному дыханию и исступленно бьющемуся сердцу. Эйдена внезапно кольнула мысль, что он может его потерять. Он держал дрожащее истощенное тельце на своих руках и понимал, что жизнь, все еще слабо тлеющая внутри, неизбежно угасает. И он не в силах ее удержать — она выскальзывала прямо из пальцев, как мокрый шелк, и обращалась в ничто. Он тихо запел Самюэлю старую колыбельную, которую ему когда-то напевала мать. Он так увлекся, что совсем не заметил людей в белых халатах, хищно окруживших их двоих. Они наглым образом стали вырывать Самюэля из его рук, оттаскивать назад, удерживая за локти. Он истошно кричал, оглушая самого себя, приказывал им отпустить Самюэля, вернуть Самюэля ему… Но ужасные люди в белых халатах не желали его слушать, упорно продолжая творить свое безнаказанное зло — они грубо хватали Самюэля и влачили обратно в душную маленькую комнатушку, куда едва пробивался свет, чтобы вновь приковать его к кровати. Крики Эйдена, достигнув самой глубины души Самюэля, пробудили его разум, привели в чувства, наполнили диким пламенем. И он, что есть мочи крикнул Эйдену, чтобы тот увел его прочь, прочь отсюда! «Я хочу увидеть солнце! — отчаянно умолял он, напоминая подстреленного зверя, из последних сил тянущегося к огненному шару жизни. — Эйден, прошу, помоги мне увидеть солнце!» Эйден, найдя в себе мужество, растолкал белых демонов и, подняв Самюэля на руки — тот оказался легким, как пушинка, — спешно покинул отчужденное пристанище жутких чудовищ, болезней и смерти. Эйден отправился с ним во внутренний двор — там цвела жизнь, поэтому он хотел показать ее Самюэлю в последний раз. Он осторожно уместился на влажной траве под кленом, чья роскошная крона прекрасно защищала от пылающей жары и холодного острого дождя. Самюэль лежал у него на руках и смотрел вверх, наблюдая за наступающим рассветом — сквозь изумрудную листву пробивались первые лучи восходящего солнца. Они игриво переливались всеми цветами радуги, преломляясь через капельки влаги, наполняющие воздух. Дул теплый ветер: мягко трепал волосы, раскачивал высокую траву и кружил опавшие листья. Эйден в какой-то момент прислонился лбом к груди Самюэля и робко прошептал: «Почему ты это сделал?». Самюэль едва дернулся, но сохранил покой, так как понимал: находясь в таком жалком состоянии, он совершенно ничего не потеряет. К тому же, Эйден имеет право знать… «Значит, ты вспомнил… — просипел он, каждое слово давалось ему с трудом. — Не думаю, что имею право извиняться за то, что натворил. Но я скажу лишь одно: я так нуждался в тебе, Эйден, что не нашел лучшего способа показать тебе это… Я корил себя за мою слабость вплоть до этого дня. Я вырывал волосы, терзал кожу, блевал от отвращения к себе… Но все, чего я когда-либо хотел — просто быть с тобой». Самюэль с нежностью заглянул Эйдену прямо в глаза, дотронулся прохладными пальцами до его щеки и одними губами произнес: «Мой Эйден…». А после его рука безвольно упала на землю. Его сознание стремительно истощалось, обращалось в прах. Дыхание становилось все более приглушенным, слабым, редким. Пульс затухал. Эйден переплел их пальцы.

***

Пятнадцатое февраля, две тысяча двадцать второй год. Молодой мужчина с любопытством наблюдал через матовое стекло за пациентом — высоким стройным брюнетом с зелеными глазами, немногим старше него. Пациент был одет в просторную синюю рубашку и черные классические брюки. Он проходил методику экспресс-диагностики невроза К. Хека и Х. Хесса. Закончив, пациент встал со своего места и подошел к стеклу. Улыбнувшись, он приложил к прохладной полупрозрачной поверхности свою ладонь, молодой мужчина вторил ему, соединив их пальцы. Брюнет мягко улыбнулся и позвал его по имени. «Эйден…»