Трансома

Лили вновь постучалась в кабинет Эйдена с помощью Азбуки Морзе. Послание звучало так: «Открывай. Пришла фея». – Фея, значит, да? – Эйден фыркнул, нарядившись в темно-серое драповое пальто. На улице моросил дождь, и дул шквалистый ветер, завывая в железных водосточных трубах, как лесной монстр. – Феи не ходят, а летают, разве не так? – А я фея особенная! Люблю путешествовать пешком, – хоть молодая женщина и шутила, но доля правды в ее словах все же присутствовала: несколько месяцев назад она преодолела не менее тринадцати километров на своих двоих, чтобы добраться до городка Санта-Клара, где живет ее давняя подруга. Учитывая короткие передышки, на пешую прогулку она потратила около пяти часов, выдула четыре литровые бутылки воды и съела два самых жирных сэндвича с ветчиной и сыром. – Ох, ну, конечно. А я тогда симпатичное Лох-несское чудовище, – Эйден пригладил назад выбившиеся из прически прядки волос. – Почему именно Несси? – По-моему, мы с ним похожи: оба чудные, оба шотландского происхождения – моя прабабушка родом из Инвернесса, – и оба одинокие. Они покинули здание и очутились под антрацитовыми тяжелыми облаками, угрожающе нависших над головами. Эйдену показалось, что они скопились, как стая ворон, только над медицинским учреждением: невдалеке пробивались шафрановые солнечные лучи. Словно два параллельных мира столкнулись в безмолвном поединке. – Ты скорее смахиваешь на брауни – скромный, любишь молоко и помогаешь людям! – Ну, наверное, и так, – Эйден равнодушно пожал плечами. – Кстати, к чему Азбука Морзе? Это как-то странно. – Ты что, и это забыл? Мы втроем – ты, я и Самюэль – так общались друг с другом, а еще придумывали замысловатые шифры, чтобы никто из окружающих не мог нас понять, даже взрослые. Мы рассказывали все секреты друг другу на известном лишь нам одним тайном языке. У меня до сих пор хранятся некоторые наши переписки. Иногда я их перечитываю – и брат тоже, – среди них есть как забавные, так и грустные. Мы на уроке как-то обсуждали смерть нашей учительницы по математике. Ты, Эйден, был расстроен больше остальных – она тебе особенно нравилась, так как напоминала твою маму: рыжие струящиеся волосы, изумрудные глаза и крайне добрый нрав. – Анна-Мария Льюис… – молодой мужчина с грустью вздохнул и слегка взмахнул кожаным коричневым портфелем, который всегда таскал с собой. Лили держала Эйдена под локоть, а он укрывал их обоих под черным зонтом. Они торопливо шагали по мокрому тротуару, вдоль бульвара Моффетт, там же, близ пересечения с Центральной улицей, расположился аскетичный одноэтажный дом, окруженный мимозами, соснами, кленом. Цветущие аккуратно подстриженные кустарники оцепили участок живой изгородью. Дом был облицован серым декоративным камнем, красно-коричневым кирпичом и янтарным деревом. По периметру дома зеленели лужайки, извивались тропинки, вымощенные галькой, на заднем дворе томились беседка с плетеной мебелью, изысканный мраморный фонтан и уютный круглый камин. – О, Эйден, как тут здорово! – Лили раскинула руки в стороны и покружилась на месте. – Как только все наладится, Самюэль может переехать ко мне. Я бы и тебя позвал, но твой муж… – Томас, – подсказала Лили. Она уже упоминала о своем муже, но не называла его по имени, чтобы невзначай не пробудить зачахшее чувство Эйдена. В их жизни был период, когда Эйден настырно завоевывал ее неприступное сердце, соперничая с таким же влюбленным мальчишкой, белокурым задирой Томасом Найтом. Молодая женщина, ощущая неловкость, покрутила золотое обручальное кольцо, опоясывающее безымянный палец правой руки. Широкое, усыпанное, как пыльцой, брильянтами и рубинами, – его было сложно не заметить, разве что слепому. Остальные пальцы так же венчали кольца, по-своему изысканные, но заурядные на фоне обручального. На одном пальце могло быть два, три, а то и четыре кольца разных форм, украшенных незатейливыми узорами, символами и фианитами. За пристрастие к ювелирным безделушкам Томас порой ласково называет Лили «цыганочкой». – Да, Томас. Полагаю, он будет против двух взрослых мужчин на одной территории. Хотя места у меня более чем достаточно: дом просторный. Я бы отдал вам самую дальнюю спальню с отличной звукоизоляцией. – Очень щедро с твоей стороны, Эйден. Но ты прав, Томас вряд ли одобрит твое предложение. А брат совсем не против покинуть нашу квартиру – сейчас он живет в комнате почившего отца Томаса, Гарри, и хоть он отрицает, но думаю, ему некомфортно. Атмосфера там довольно мрачная, давящая. Мы собирались сделать ремонт, но Самюэль запретил «сдирать дорогие фетровые обои и выбрасывать уникальную раритетную мебель». Да и квартал у нас совсем не тихий и не безопасный. А здесь – поистине райский сад! Уверена, он быстрее бы шел на поправку, проводи вечера с тобой под открытым небом. – Сидя в кресле-качалке возле потрескивающего огня и слушая стройный стрекот цикад, – продолжил мечтательно Эйден. – Ох, а ты знаешь толк в здоровом отдыхе! – искренне восхитилась Лили. – Наверняка постоянно так делаешь, да? – Ага, – легко согласился Эйден, качнув головой. На самом деле он солгал. Так как вообще не выходил во двор с наступлением ночи, поскольку опасался… монстра из темноты. Они оба поднялись на террасу и приблизились к парадной двери с искусной ковкой и витражными стеклами. Эйден отворил дверь, пропустив Лили вперед. Молодая женщина не преминула отметить, что и внутри не хуже, чем снаружи – интерьер был выполнен в стиле гранж. Эклектичный, элегантно небрежный, с утонченной классикой. «Таково состояние души Эйдена?» – мимолетно подумала она. Эйден не стал проводить экскурсию по дому, а сразу отвел Лили к заветной двери. Монументальная, высеченная из дерева цвета горького шоколада и испещренная глубокими рваными ранами – предположительно от топора, – она казалась неприступными воротами в королевский замок. Молодая женщина осторожно провела по ней дрожащей ладошкой, впечатленная величественностью. Исполинский навесной замок из бронзового металла слегка поблескивал и внушал трепетное благоговение. – Кайл Хейз действительно старался защитить нечто важное… – загадочно произнесла Лили. – Да, пожалуй. Но туда все равно можно попасть, даже не напрягаясь, когда имеется ключ. Помнится, отец всегда носил ключ при себе. Лишь однажды я проник в кабинет, когда он забыл ключ в своей спальне. Его экстренно, посреди глубокой ночи, выдернули из постели на какой-то неотложный совет. С тех пор эта дверь оставалась для меня запертой. После смерти отца я пытался много раз ее выломать… – Ты в курсе, что существуют специалисты по вскрытию дверных замков? Мог бы обратиться к ним за помощью. – Я же не с планеты Нибиру. Обратиться мог, но в какой-то момент передумал. Так как не хотел осквернять священную обитель отца из-за собственного эгоизма. В некоторой степени его кабинет стал храмом, иногда я прихожу сюда и, стоя под дверью, разговариваю с ним, будто с древним мудрым богом. – А теперь взялся осквернить? – тон Лили принял ироничный оттенок. – Сейчас совсем другие обстоятельства, это больше не моя прихоть, а необходимость, сама понимаешь. В любом случае, я не могу вечно держать кабинет закрытым. Я собираюсь продать дом – не сейчас, конечно, а когда мне стукнет лет сорок, – и кабинет вместе с ним. Поэтому нужно забрать все вещи отца с собой, дабы они не стали добычей чужих алчных рук. Не хватало, чтобы многолетние научные труды были обнародованы и перешли в общественное достояние, как какой-нибудь паршивый фэнтезийный роман. Грести деньги лопатой готовы все, кому не лень. – Ха-ха, ты просто боишься, что деньги достанутся не тебе! – губы Лили, накрашенные нюдовой матовой помадой, растянулись в лисьей ухмылке. – Смешно, – отмахнулся Эйден. – Это последнее, о чем я беспокоюсь. Да и вовсе не думал в таком русле. Для меня, в первую очередь, это память о нем, которую я бережно хранил все эти годы… – Так, стоп-стоп! Притормози! Я правильно поняла: у тебя нет ключа? – Лили с недоверием покосилась на Эйдена. – М-м-м… – сдавленно промычал молодой мужчина, будто был не уверен, какой ответ прозвучит лучше. – У меня его не было до некоторых пор. Буквально до прошлой недели. Я вдруг вспомнил, что после смерти отца мне досталась небольшая коробочка со стаффом, которую случайно закинул на чердак во время уборки. Я таскал коробочку с собой, так как хотел найти для нее укромное место, а потом по рассеянности забыл ее на дряхлом комоде. – Ты зачем мне мозги пудришь? Ключ у тебя или нет? – проворчала Лили и сплела под грудью руки. – Да! У меня, но… – Эйден почесал кончик носа указательным пальцем. – Что еще? – молодая женщина постепенно теряла терпение. – Я все еще не уверен, что хочу во все «это» впутываться… Что если назад дороги уже не будет? Не всегда можно развернуться и уйти. «Это» может стать необратимым. Для нас обоих. – Подумай о Самюэле, а потом о себе. А потом опять о Самюэле. Скажи: кого ты желаешь спасти больше? – отчеканила Лили. Эйден промолчал: в его глотке словно застрял комок. Он по-настоящему желал помочь Самюэлю, но совершенно не ведал, как при этом изменится его собственная жизнь. Консерватизм здесь не самое уместное слово. Консерватизм – это когда ты принципиально отвергаешь переезд из одних апартаментов в другие, так как тебе и здесь, в обжитых, хорошо. Или не готов увольняться из компании, потому что врос корнями в коллектив. Или отказываешься покупать новый йогурт, потому что тебе и старый, со вкусом манго, все еще по душе. Однако «Трансома» может не только изменить его жизнь, но способна полностью ее разрушить. Безжалостно затопить, как цунами маленький остров, отправив на рифовое дно. Если случится нечто подобное, что тогда он будет делать? «Что тогда…» – молодой мужчина нахмурился, поджав губы. Эйден определил бы свое нынешнее состояние термином «пассеизм», лишь с одним уточнением: он не был равнодушен, и уж тем более настроен враждебно к настоящему, напротив, ценил его больше всего, в отличие от будущего, которое упорно выжидает за дубовой дверью. И жадно, настойчиво тянет свои когтистые лапы, чтобы вцепиться в плоть и утащить с собой во мрак. Лили стойко проигнорировала молчание Эйдена и холодно проговорила: – Надеюсь, ты сделал верный выбор. А теперь, давай сюда чертов ключ и вскроем, наконец, эту дверь! – она раздраженно протянула свою лилейную ладонь. Эйден покопался в карманах портфеля и выудил огромный железный ключ, примерно пять дюймов в длину, на его конце мерцала звезда Давида. Лили бесцеремонно выхватила ключ из пальцев Эйдена, вставила в замочную скважину и повернула до характерного щелчка. Замок с грохотом рухнул на пол, и дверь легко отворилась. Эйден включил свет, окутавший помещение голубоватым флером. Кабинет предстал перед Эйденом в точности таким, каким он его запомнил, будто при переезде из штата в штат, отец забрал кабинет с собой, восстановив до самой последней мелочи: в углу теснился кожаный темно-коричневый диван, возле примостились письменный стол из массива ясеня, стул с бархатной оливковой обивкой и кресло ему под стать. Стены были инкрустированы лепниной – барельефами цвета слоновой кости, заключавшими в себе мифологические сцены, как-то связанные с алхимиками; высились шкафы, декорированные пилястрами с каннелюрами и плотно набитые различной литературой, педантично расставленной за стеклянными витринами в алфавитном порядке; вместо картин висели зарисовки человеческого тела, небрежные записи, снимки вскрытий и многое другое. Ко всему прочему, в кабинете отсутствовали окна, но хотя бы имелась вентиляционная система. Изначально помещение представляло собой вместительную кладовую, но благодаря Кайлу Хейзу она наполнилась сакраментальным смыслом. И в этой замкнутой душной обстановке ученый часами, днями, неделями обдумывал свои великие идеи. Здесь господствовали спертый замшелый воздух, абсолютная тишина и акрософия. – Да тут все прилично! А я надеялась застать разложившиеся трупы, на которых он ставил эксперименты, склянки с эмбрионами-мутантами, мозгами, химическими веществами. Сплошное разочарование! – Лили хмыкнула, подошла к книжному шкафу и наобум достала «Руководство по классификации рака» с дряблой обложкой. Молодая женщина с напускным безразличием наскоро перелистнула льняные страницы. Добравшись до корки, она резко захлопнула книгу и бросила на пол. – Здесь нет ничего, что бы пригодилось, – сухо констатировала она, а затем принялась проделывать то же самое безобразие со следующими изданиями. Она явно негодовала, вымещая свою злобу на учебниках, мемуарах, словарях, трактатах таким вот кощунственным образом. Эйдена столь неприличное поведение задело за живое. Он впустил Лили в кабинет отца не для того, чтобы устраивать хаос, а помочь найти любые материалы по проекту «Трансома». Сборник «Клонирование ДНК. Методы» автора Гловера Д. Лили чуть не продырявила острым каблуком, но Эйден успел подхватить его с пола. Он бережно стряхнул с обложки пыль и поставил на место. Когда Лили собралась отправить в полет биографию известного, давно ушедшего на покой, нейрохирурга, Эйден схватил ее за тонкое запястье и грубо одернул. Книгу он забрал, заботливо привел ее внешний потрепанный вид в порядок и поставил на полку возле сборника. А затем воззрился на Лили уничижающим взглядом: – Ты как капризный подросток, устроивший вандализм на зло родителям. Веди себя как подобает в чужом доме, иначе я вышвырну тебя за шкирку, как нашкодившего щенка! Лили не смутил резкий тон Эйдена, она лишь виновато склонила голову и произнесла тихое «прости». – Я очень волнуюсь за брата. Если буду мешкать, то не успею… я так боюсь потерять его, Эйден! – она медленно приблизилась к мужчине и уткнулась лбом ему в грудь. Она чувствовала себя настолько ужасно, что хотела разрыдаться, но в уголках глаз не скопилось и слезинки. Изнуренная постоянными мыслями о смерти брата, она не находила в себе сил заплакать, как бы ни старалась. Ей определенно стало бы легче, вызволи она все накопившееся дерьмо наружу. Лили ощущала себя черствой, как сухарь. Но в ее душе билась боль как никогда яркая, импульсивная, невероятно горячая, она текла по сосудам, разъедая, подобно кислоте, все ее внутренности. – Я понимаю, – Эйден легко приобнял ее за плечи, не прижимая к себе, – поэтому давай постараемся ради него. Не к чему попусту тратить время. Но для начала соберем все разбросанные книги, хорошо? А потом поищем тщательнее. И… я думаю, то, что мы ищем, лежит не на виду. Лили безмолвно подчинилась. Они вместе вернули былой порядок, а затем стали обдумывать, куда Кайл Хейз спрятал все свои разработки, в которых хранились «великие и зловещие» тайны, доступные лишь узкому кругу лиц. – Сейфа нет. Тогда, вероятно, есть потайной проход? – Лили тыкала в каждую книгу, будто хоть одна из них могла оказаться частью рычажного механизма, активирующего закамуфлированную дверь. – Отец здесь ничего не перестраивал. Так что вряд ли. Скорее, это что-то менее заметное. – Эйден тем временем проверял ящики письменного стола на наличие двойного дна. Но, к сожалению, ничего не обнаружил. Озадаченный молодой мужчина сел за стол, накрытый бежевым холщовым полотном. Пальцы бессознательно стали перебирать записные книжки, папки, карандаши, научные журналы 1908-1950 гг., бархатный футляр для очков, и другие бесполезные вещи. Когда Эйдену надоело заниматься ерундой, он убрал все лишнее со стола, аккуратно разложив по ящикам. Кроме холщового полотна. Он почему-то вдруг подумал, что полотно лежит не для красоты. И оказался прав, когда обнаружил шов от стыка двух половинок столешницы. – Смотри! – окликнул он Лили. – Кажется, я нашел кое-что интересное. – Ох, вау, – несколько удивилась Лили, но будто бы ожидала что-нибудь в таком духе. – Где-то точно должна быть кнопочка. – Да, но я все обшарил, и никакой кнопки нет и в помине. – Эйден удрученно забарабанил пальцами. Лили не растерялась, услышав неудовлетворительный ответ. Она посмотрела вниз: под ногами стелился дорогой бельгийский ковер из шерсти с витиеватым орнаментом. Молодая женщина резонно отметила, что он вполне способен замаскировать ножную педаль. – А ты пошарь ногой под столом, – с искушенным видом посоветовала она. Эйден послушно последовал ее наставлению. Он носком стопы нащупал небольшой выступ и легонько нажал. О, чудо! Половинки столешницы широко разъехались в стороны, а из глубины образовавшейся пустоты поднялся квадратный островок, на котором покоились ноутбук, кипа документов, стопка тетрадей с конспектами и блокнот. Все три части стола соединились, образовав просторную рабочую площадку. При желании на ней и, правда, можно препарировать покойников. Однако Эйден тут же пресек свое богатое изощренное воображение: ему претила даже мысль, что отец проделывал столь мерзопакостные операции, пока он беззаботно, сидя в своей комнате, изображал машиниста железного поезда. Эйден принялся скрупулезно разбирать документы. Это были личные досье участников «Трансомы» и ее основателей, какие-то заметки, журналы регистрации и учета, медицинские карты, протоколы, законспектированные статьи, таблицы, чертежи и многое-многое другое. – Прочитай, – указал он Лили, протянув стопку листов с машинописным шрифтом, к каждому крепились фотографии, графики, диаграммы. Лили пробежалась глазами по строчкам: «Для испытания проекта «Трансома» был отобран объект под кодовым именем «РОТС» и объект под кодовым именем «ТOM». Объект «РОТС» и объект «ТOM», исходя из многочисленных анализов на совместимость, подошли друг другу на 89%. Были выявлены лишь несколько незначительных взаимоисключений. Были учтены все факторы селекции: АВ0-групповая и резус-совместимость, комбинированная HLA-совместимость, перекрёстное типирование, серопозитивность по цитомегаловирусной инфекции, гепатиту, контроль на ВИЧ-инфекцию и сифилис, конституциональные особенности объекта «РОТС» и объекта «ТOM». Основываясь на полученных данных, прогнозируемая вероятность успеха проекта «Трансома» очень высока. Эксперимент «Memory» №1. Лили пропустила «Стадия №1», где подробно описан процесс выращивания мозга из клеток объекта «РОТС» на протяжении восьми месяцев, растянувшийся на десятки страниц, и сразу перешла к главному: «15 февраля – 17 февраля, 2006 год. Этап №1. Проведение тестов для определения активности полушарий выращенного головного мозга и их развития. Все показатели головного мозга положительны. Критические отклонения от установленной границы нормы не выявлены». «18 февраля – 19 февраля, 2006 год. Этап №2. Подготовка к пересадке выращенного головного мозга объекту «ТOM» с предварительным изъятием его собственного головного мозга». «20 февраля, 2006 год. 9.00 a.m. Этап №3. Начало пересадки головного мозга объекту «ТOM». 6.45 p.m. Окончание пересадки. Операция прошла успешно». Стадия №2 «20 февраля, 2006 год. Этап №4. Объект «ТOM» проходит интенсивную терапию по реабилитации. Индекс здоровья колеблется от среднего до выше среднего». «26 февраля, 2006 год. Этап №5. Круглосуточный надзор за объектом «ТOM». Объект «ТOM» быстро идет на поправку. Физические и психические показатели находятся в пределах допустимых погрешностей измерения. Выращенный мозг успешно приживается. Индекс здоровья выше среднего». «24 марта, 2006 год. Этап №6. Объект «ТOM» показывает отличные результаты. Достигнуто полноценное функционирование мозга. Жизненно важные процессы организма стабилизированы. Сбоев замечено не было. Индекс здоровья высокий». Стадия №3 «27 марта – 28 марта, 2006 год. Этап №7. Подготовка объекта «РОТС» и объекта «ТOM» к трансплантации памяти». Лили внезапно осеклась. – Что? Трансплантация памяти? Такое вообще возможно? – она несколько раз перечитала строки, будто могла их неверно интерпретировать. – Я не имею понятия, Лили. Если они действительно занимались чем-то подобным и добились положительных результатов, то это просто потрясающе. Они совершили по-настоящему невероятный прорыв в области биоинженерии! Лили безапелляционно согласилась и продолжила читать: «29 марта, 2006 год. 10.00 a.m. Этап №8. Проведение трансплантации полного объема памяти объекта «РОТС» в объект «ТOM». 1.51 a.m. Трансплантация завершилась успешно». Стадия №4 «30 марта, 2006 год. Объект «ТOM» обладает совершенным сознанием объекта «РОТС», его чувствами и эмоциями, по всей видимости, вызываемых самой памятью. Объект «ТOM» суетлив, ведет себя неуверенно и встревоженно. Испытывает постоянный стресс. Также объект «ТOM» регулярно путается во времени, в событиях, в именах, в совершаемых действиях». «5 июня, 2006 год. Объект «ТOM» показывает некоторый прогресс. Специалисты провели психологическую коррекцию объекта «ТOM». Объект «ТOM» стал более устойчив к внешним и внутренним раздражителям, исключены беспокойство и страх. Помимо прочего, объект «ТOM» лишь иногда путается в совершаемых действиях, в некоторых событиях, но теперь больше дезориентирован во времени». «25 июня, 2006 год. Объект «ТOM» подвержен систематическим приступам, похожим на эпилептические припадки». «17 августа, 2006 год. У объекта «ТOM» выявлен онейроидный синдром – особый вид качественного нарушения сознания с наличием развёрнутых картин фантастических сновидных и псевдогаллюцинаторных переживаний, переплетающихся с реальностью. Также обнаружены первые признаки регрессии личности: несдержанность, инфантилизм, симптомы невроза соматического характера». «3 октября, 2006 год. Объект «ТOM» стал проявлять неконтролируемую агрессию. Тщетные попытки направить агрессию объекта «ТOM» в созидательное русло. Приходится вкалывать успокоительное». «29 октября, 2006 год. 8.15 a.m. Объект «ТOM» задушил члена медперсонала во время принятия утреннего душа». «11 ноября, 2006 год. 7.32 p.m. Объект «ТOM» разбил голову о батарею. Спасти объект «ТOM» или хотя бы головной мозг не удалось. Мозг оказался сильно поврежден и не годен для последующей эксплуатации». «11 ноября, 2006 год. 8.05 p.m. Эксперимент подошел к концу». «Итог: эксперимент провалился. Пока неясно, в чем дело. Вероятно, произошло хроническое отторжение головным мозгом чужой памяти, как инородного тела, ввиду чего произошла деградация (девальвация) личности. Осталось выяснить детерминанты, обуславливающие данное явление, выявить возможные ошибки и способы их предотвращения в будущем». – Эксперимент потерпел фиаско, – разочарованно протянула Лили. – Ага, и еще девять раз, что вкупе – десять попыток с десятью самоубийствами «объектов». Правда, и это еще далеко не все… – Эйден вскользь проверял остальные отчеты. – Что же такое предложили испытуемым, чтобы те добровольно отдали собственное тело «на благо науки»? – Не знаю… Большие деньги? Это могли быть люди, у которых кто-то из родственников нуждался в дорогостоящем лечении, к примеру. А еще должники банкам, банкроты, калеки, потерявшие смысл жизни. Да много кто. Бездомные бродяги, в конце концов. Я не удивлюсь, если некоторые повелись на пресловутое «Не волнуйтесь, с вами будет все в порядке, а в знак благодарности за сотрудничество с нами вы получите вознаграждение с двенадцатью нулями». – Глупые или жадные. Или и то и другое, – Эйден презрительно фыркнул. Молодой мужчина, закончив просматривать отчеты – в количестве двадцати четырех экземпляров, – отметил неприятную особенность всех проведенных экспериментов: они имеют разные обстоятельства финальной стадии, да вот только суть у них одна. «Смерть». Неужели это то, что они искали? Как проект, не достигший поставленной цели, поможет Самюэлю? Эйден впервые физически ощутил безысходность. «Твою мать, мы в полной заднице!» – выругался он про себя, едва воздержавшись от экспрессивного возгласа вперемешку с обсценной лексикой. Молодой мужчина не стал высказывать свои сомнения вслух, боясь напороться на гнев Лили, как на заточенную косу. Они еще долго рылись в архивах. В итоге выяснили, что проект именуется де-юре как «Ре» (реплика), однако де-факто используется «Трансома». Слово происходит от латинского выражения «Transitus animae» – сокращенно «Transomae» – и переводится буквально как «перенос души». Поэтическое название, кроющее в себе парадокс. Обычно ученые довольно скептически относятся к теориям о душе, считая ее не более, чем выдумкой, метафизической идеей, воплощенной в различных формах религиозными и творческими людьми. Однако даже среди ученых есть те, кто рассматривает веским основанием убеждений об экзистенции души квантовую науку и версию биоцентризма Роберта Ланца. Как-то Эйден прочитал о научных теориях, указывающих, что сознание – или душа – пребывает и всегда пребывало в субатомном квантовом масштабе. Изначально душа имеет вид квантовых частиц, которые затем преобразуются в физическое существо. Эйден не знал, как относиться к подобным высказываниям. Он не считал это сущим бредом, но воспринимать всерьез напрочь отказывался. Для него это равносильно признанию о существовании Создателя. Его так же не видишь, но будто бы чувствуешь. Забавно, что его профессия основана на выявлении и элиминации психических расстройств. Однако, в чем она заключается на самом деле? В промывании мозгов… он умело управляет мыслями, направляя их в нужное русло? Или же в излечении души? Если вернуться к насущному, как же все-таки удалось ученым трансплантировать целое сознание? Возможно ли, что они действительно нашли такой способ? Или это какая-то разновидность внушения с применением глубокого гипноза? «Хм, по крайней мере ни о чем таком нигде не говорится», – Эйден в замешательстве почесал подбородок. Перенос сознания… души. Звучит, как безумие. Молодой мужчина встряхнул головой и помассировал виски. Пока не стоит забивать этим голову. Нужно сосредоточиться на восстановлении проекта «Трансома». Где-то наверняка зафиксированы сведения, что хотя бы один ученый, с которым Кайл Хейз сотрудничал, до сих пор работает в «Палладе». Они могут обратиться к нему за помощью. Так как, судя по всему, все участники проекта «Трансома» сразу же уволились по его завершению. За четыре часа они просмотрели все доступные записи, но едва ли хранящиеся в них данные имели весомую ценность. Остался нетронутым только ноутбук. – Черт, пароль… – Эйден от негодования ударил по столу кулаком. – Этого стоило ожидать. Попробую ввести дату рождения моей матери. «Ошибка». – Его день рождения? – предположила Лили. «Ошибка». – Мой тоже не подходит… – Эйден почти сдался, когда подумал, что «Трансома» – это то, чем Кайл Хейз дорожил больше всего. Хоть проект и не возымел успеха, но отец вложил в него все свои силы и надежду, будто тот являлся единственным оплотом в его жизни. Оплотом утопающего посреди потока безумия, безысходности и отчаяния. Эйден ввел дату создания проекта «Трансома». Первые неофициальные упоминания о ней приходятся на 15. 06. 1983. «Вход совершен». – Черт, да! – радостно воскликнул молодой мужчина, радуясь своей маленькой победе. – А теперь поглядим, что тут есть… Все папки с документами имели защиту от постороннего вторжения. Однако электронная почта была доступна. Эйден листал сообщения очень долго, пока не наткнулся на письмо (одно из немногих, сохраненное в отдельной папке), отправленное в 1987 году неким богатым господином Т. Уилфредом. В нем говорилось о том, что господин Т. Уилфред владеет сетью клиник имени П. Уилфреда (как оказалось, П. Уилфред – его младший брат; П. Уилфред – гендиректор, находится под руководством Т. Уилфреда, так как старший брат – владелец, и все права на законных основаниях принадлежат ему). Каждое здание оснащено посадочной полосой и площадкой, предназначенными для санитарной авиации. Достаточно обратиться к главврачу одной из клиник с просьбой о встрече с господином Т. Уилфредом – естественно, с его одобрения, – и он вызовет личный вертолет, который доставит непосредственно к нему. А точнее, в тайное убежище организации «Паллада», куда вход простым смертным строго воспрещен. Такими привилегиями обладают – или обладали – лишь действующие сотрудники «Паллады», в том числе Кайл Хейз. Эйден заодно порылся в удаленных письмах, где раскрывались некоторые детали знакомства господина Т. Уилфреда и доктора Кайла Хейза, правда, без интригующих подробностей. Письма были выдержаны в деловом стиле: преобладала строгость вкупе с лаконичностью, видимо, во избежание разоблачения. Отец так же получал письма в конверте с уведомлением о конфиденциальности, которые сразу же подлежали уничтожению в огне камина. Чтобы ничьи любопытные глаза не смогли их прочесть. – Т. Уилфред – один из основателей «Паллады». Он пригласил Кайла Хейза, сделав его ведущим проекта «Трансома»; Кайл Хейз там же встретил Генри Андерса, и они вместе взялись за его разработку, – озвучил Эйден вслух лишь малую часть из того, что сумел понять из переписки. Лили апатично приняла новость к сведению. Ее волновало кое-что другое. – Уилфред, интересно, еще не окочурился? – она прикинула, что мужчина должен быть очень стар, как ее почивший дед. Эйден пожал плечами. – Двадцать седьмого марта ему бы стукнуло девяносто три года. Почетный возраст, впрочем, не редкость в наши дни. А если за прошедшие годы он сумел разработать формулу бессмертия, тогда нам и вовсе не стоит беспокоиться о его бренной оболочке. – В смысле? – опешила Лили, не уловив смысл сказанного. – Переживет нас всех, – бесстрастно пояснил Эйден. – А если он все-таки отправился на тот свет? Что тогда мы будем делать? – Лили захныкала. – Что за пессимистичный настрой? – недовольно буркнул Эйден. – Наверняка свой пост он кому-нибудь завещал. У всех есть наследники для передачи дела в надежные руки. В конце концов, не попробуем – не узнаем. – Так ты в курсе, где находится клиника? Эйден утвердительно кивнул. – По всей Америке их всего тринадцать. Нам повезло, что одна из них удобно расположилась прямо на периферии Маунтин-Вью, возле побережья залива Сан-Франциско. – И чего же мы ждем!? – с запалом воскликнула Лили и рванула к выходу. – Поспешим! Эйден укоризненно покачал головой и чуть улыбнулся. – Эй, притормози! К чему такая расторопность? Вряд ли господин Уилфред от нас сбежит, как трусливый пес. – Ну, улететь-то точно сможет! – парировала Лили. Эйден рассмеялся. – Да, улететь действительно сможет. Но не раньше, чем мы нагрянем к нему с визитом. А пока перекусим что-нибудь. Впереди нас ожидает долгий путь, и требуется много сил. Итак, что ты хочешь, чтобы я тебе приготовил? Фузилли с соусом из сливочного сыра с орехами, яичницу с беконом, или фасолевый суп с копчёным мясом, а, может, корн-чаудер? Лили задумчиво намотала прядь волос на указательный палец. – Пожалуй, ты прав, – безропотно согласилась Лили. На деле она не считала, что Эйден прав, просто успела немного проголодаться. – Из твоего меню я предпочту яичницу с беконом. Сможешь исполнить мой заказ? – Пустяк! Дай мне полчаса, и я сварганю тебе самую вкусную яичницу с беконом! – Эйден шутливо выпятил грудь вперед, раздувшись, как индюк, от импровизированной гордости. – Заверяю: ты в жизни такой не пробовала и не попробуешь больше! – Ох, какой замечательный мужчина! – не без искренности восхитилась Лили. – А вот муж готовить не умеет… – Могу подарить Томасу кулинарную книгу на Рождество. – Идея недурна, конечно. Но, скорее всего, он втюхает книгу соседке, кубышке Долорес. Эта милая дама с широчайшей душой работает поваром в ресторане итальянской кухни. Так что, тебе на заметку. – Ха-ха, конечно! Уверен, «Вкус Тосканы» от Эллы Мартино станет отличным подарком. Или «Сицилия. Сладкий мед, горькие лимоны» от Мэтью Форта. А еще «Моя Италия» от Джейми Оливера… Хм, какую же все-таки выбрать? – У тебя в распоряжении почти четыре месяца на раздумья. Но учти, время не ждет, а неумолимо ускользает: тик-так, тик-так! – Да, время не ждет, – Эйден два раза хлопнул в ладоши. – Ладно, следуй за мной на кухню! Будешь наблюдать, как творится чудо. – Предупреждаю: бекон я люблю с хрустящей корочкой, без пригорелости. Понял? Сожжешь – отдам бродячей шавке. – Славно, хоть кто-то из вас двоих сытно пообедает. – Эйден! – Лили хлопнула его по лопатке. – Ауч! Ну и тяжелая же у тебя рука! – ЭЙДЕН! – Что? Правда ведь… – ЭЙДЕН? – Все-все, молчу! Хотя могу спеть… – Готовь лучше. – Одно другому не мешает! – Безусловно.

***

До клиники имени П. Уилфреда их собиралась подбросить Лили на своем новеньком автомобиле. Однако внезапно передумала, сославшись на головные боли и тошноту. Заодно посетовала, какой Эйден дуралей – не прошел курсы по вождению, и теперь им придется тесниться в затхлом общественном транспорте, как килька в банке. Нюхать потные подмышки и терпеть фальшивое исполнение песен из репертуара Боба Марли или Дэнниса Брауна. Эйден справедливо заметил, что ей стоит быть повежливее в высказываниях, чтобы ненароком кого-нибудь не оскорбить, к тому же ради благого дела можно и потерпеть столь незначительные неудобства. Рейс до пункта назначения был проложен двумя путями: сперва пришлось добираться до конечной остановки на автобусе, что заняло примерно полчаса. А затем минут десять идти пешком. Лили успела заскучать во время поездки, однако встрепенулась, когда оказалась на обширных лугах, поросших тонкой полевицей, трепещущей от легкого дуновения ветерка, с чистыми синими водами и белыми птицами, гордо расхаживающими на длинных ногах. Клиника имени П. Уилфреда с аутентичным фасадом, состаренным от времени, совершенно не казалась лишней на фоне обыденных пейзажей, аккуратно вписываясь в окружение. Будто она всегда стояла здесь, построенная аборигенами и нетронутая веками. Место было пропитано безмятежностью. – Ох, ради столь непорочного великолепия не грех и заболеть! – выдохнула Лили полной грудью. – Не говори глупости, – Эйден недовольно свел брови. – Ты можешь приехать сюда и насладиться видами, когда только душа пожелает. – Вранье! – категорично опровергла молодая женщина. – У меня совершенно нет на это времени из-за кучи проблем. Последний раз я ездила в отпуск до болезни брата. Я посетила Мексику, так как хотела не только взглянуть на коренных мексиканцев, познать их традиционную культуру, но и увидеть воочию пресноводное озеро Чапала. Господи, какое же оно прекрасное! – И все же ты здесь, – справедливо заметил молодой мужчина. – К сожалению, ненадолго. Но я бы хотела посидеть на берегу перед самым закатом. – Он будет через час. Мы успеем закончить запланированное дело. – Эйден и сам был не прочь понаблюдать за алым солнцем, утопающим в иссиня-черном небесном океане за горизонтом. – Тогда стоит пошевелиться, – Лили быстрым шагом устремилась ко входу в здание, но Эйден ее остановил, схватив за запястье: – Погоди! Давай постоим еще хотя бы пару минут здесь. А потом сразу пойдем, ладно? – Эйден обратил на Лили взгляд, исполненный мольбы, и та легко поддалась. – Ладно, но только пару минут! И больше не проси! – Лили подошла к Эйдену, взяла под руку и положила голову на плечо. Она глубоко вздохнула и шепотом произнесла: – Здесь так чудесно, Эйден… Видел бы это Самюэль, а то он лишний раз нос из дома не высунет, так как опасается рецидива. – Он опасается или ты? – уточнил Эйден. – Он никогда не любил соблюдать правила, хоть и старался их соблюдать. Однако время от времени шел всем наперекор и делал то, что ему хочется. Причем он всегда находил оправдание своим проступкам: будто должно быть так, а не иначе. Будто он прав и не правы все остальные. Порой он походил на зверя, запертого в клетке, и когда ему удавалось сбежать из нее, он становился… по-настоящему свободным. – А что насчет тебя? Разве ты следовал правилам? Самюэль тебя учил: когда ты с чем-то не согласен, то должен делать все по-своему. Ибо только так остаешься собой. Собой настоящим. Мне кажется, ему нравилась мысль, что вы вдвоём противостоите всему миру, стоя плечом к плечу. Одинокие, и, в то же время, вы были друг у друга. Что с вами случилось? До сих пор не могу понять этого феномена. Столько лет были не разлей вода, а потом вдруг… – Потом мы выросли, и каждый пошел своим путем. Так часто бывает, и это нормально, Лили, – резко отозвался Эйден, не желая касаться этой щепетильной темы даже вскользь. Он мимолетно взглянул на ручные часы. – Две минуты уже прошли, так что нам пора. – Ох, да, конечно… – растерянно пробормотала молодая женщина, не ожидая столь внезапной смены настроения Эйдена. Ей вообще казалось, что Самюэль – не лучший предмет для обсуждений. «Наверное, им все-таки лучше поговорить наедине друг с другом. Чувствую себя третьей лишней», – с досадой подумала Лили. Говоря откровенно, она всегда ощущала себя белой вороной в их компании. Все втроем ребята были дружны, но даже тогда, будучи совсем маленькой девочкой, Лили видела глубокую связь мальчишек, которая была ей чужда. Втроем они проводили много времени: постоянно дурачились; придумывали идиотские забавы, типа «разошли письма вредным соседям с уведомлениями о выигрыше в лотерею» (а затем тайно наблюдали, как какой-нибудь мужичонка выпрыгивает из собственного дома в одной пижаме, пританцовывает и напевает «Перемены грядут»(5)); горячо обсуждали «потенциальные объекты влюбленности», помогали друг другу. Собственно, делали то, что делают все нормальные друзья. Но при этом Лили постоянно чувствовала себя отчужденной. Будто у Самюэля был брат, а не сестра. Или даже некто больший, чем друг или брат. Девочке казалось это обидным – Лили ревновала, оттого бесилась; от осознания собственной слабости бесилась еще неистовее, – но она стойко делала вид, что ничего не замечает. И лишь однажды Лили сорвалась на них, откровенно высказав все, что думает по этому поводу. А еще обозвала грубым словом «педики». Шел тысяча девятьсот девяносто четвертый год, последний майский день близился к концу. Ершистый ветер обдувал холмистые долины Палмера, все еще покрытые снегом, но при этом вокруг пестрели желтые, алые, лиловые и фиолетовые цветы. Их лепестки мелко-мелко трепетали, как крылья пчелы. Ребята сидели на трухлявом стволе дерева – «скамейка с занозами и червячками» – как ласково называл его Самюэль, – посреди лужайки у подножия невысоких синих гор, похожих на рыбьи плавники. Они болтали о всяких незначительных вещах, когда Лили задала безобидный вопрос, обращенный к Эйдену: «А кто на этот раз тебе нравится?» Мальчик сначала замялся, а затем, поглядев из-подо лба на Самюэля, вкрадчиво произнес: «О, этот кто-то находится совсем близко. Настолько, что касается коленкой моей коленки». Лили вспыхнула и хотела тактично возразить, что-то вроде «какая ерунда», но Самюэль поддержал Эйдена: «Ага, а еще этот кто-то смотрит прямо ему в глаза, касается его волос…» Он с усмешкой потрепал Эйдена по макушке. Тогда Лили не выдержала, соскочила с места и заверещала писклявым голосом: «Да вы, как вы смеете? Он же мой брат!» Девочка тыкнула в сторону Самюэля своим крохотным пальчиком с изумрудным колечком, будто ребята могли не понять, о ком она говорит. «Как вы можете так беспардонно себя вести!? Где ваши манеры? Ненавижу вас обоих! Вы… вы… педики!» – на последнем слове она развернулась и убежала от них подальше. Лили дулась на мальчишек еще очень долго, а они с недоверием на нее косились, будто она сошла с ума. Постоянно перешептывались и хихикали, а еще специально держались за руки, нарочито ее раздражая. Впрочем, спустя пять суток мальчишки первые подошли мириться. Как объяснил Самюэль, это необходимость, так как им двоим приходится делить общую жилплощадь под одной крышей, и избегать друг друга крайне тяжело. А еще мать подзатыльников надавала за то, что обижает «маленькую принцессу». Самюэль попытался убедить мать, что сестренка-близняшка вроде как старше, но для нее дочь «навсегда останется крохотным цветочком». И Самюэль, несмотря ни на что, должен ее оберегать и защищать. Кстати, он, следуя рыцарским догматам, не стал доносить, что с пухлых розовых губок сорвалось дрянное слово. Иначе задница Лили воспылала бы праведным огнем. С Самюэлем также проводил воспитательную беседу отец, но его скупая речь несла в себе единственное неукоснительное правило «женщин нужно уважать». Самюэль был совсем не против, но ведь он не виноват, что Лили не понимает невинных шуток. И все-таки он принял мужественное решение «зарыть топор войны», чтобы вновь общаться со своей «ненаглядной сестренкой», как ни в чем не бывало. Естественно, Лили как истинная женщина притворялась обиженной еще несколько минут, пока мальчишки распинались перед ней, пытаясь объяснить свое дурацкое поведение – ведь «то была шутка ради шутки». И никакие они не «педики». А любить друзей – это нормально, ведь ближе, помимо родителей, у них никого нет. Потом они все втроем обнялись, да так крепко, что косточки захрустели. На столь банальной ноте конфликт себя полностью исчерпал, но Лили с тех пор не покидало ощущение, что отнюдь не все так просто, как кажется на первый взгляд. Если с Эйденом было все предельно ясно, то насчет брата она была совершенно не уверена. Она и сейчас, спустя долгие годы, не уверена, что же на самом деле испытывает Самюэль по отношению к Эйдену. Любовь… она настолько многолика, что, пожалуй, не хватит и всей жизни, чтобы постичь все ее возможные ипостаси. Иногда элементарные человеческие отношения кажутся более фантастическими, чем сложные научные достижения, вроде выращенного гамбургера, карты эпигенома или беспилотных автомобилей. Любовь, как ни странно, удивляет сильнее, чем все эти научные приблуды, так как любовь нельзя потрогать, и уж тем более разобрать на детали, как механическое устройство: открутить винтики, вытащить микросхему, отсоединить проводки… Ее невозможно по-настоящему изобразить на картине или описать словами, как бы мы ни старались. Впрочем, глупо отрицать, что… Любовь – незаменимая часть нашей души. Она есть нужда. Вожделение. Влечение. Привязанность. Одержимость. Она ловко, с изощренной страстью помыкает нами. Унижает. Втаптывает в грязь. Безжалостно ранит. И вместе с тем она – само сострадание. Порой любовь воскрешает нас из пепла. Делает сильней, мудрей, благородней. А порой создает из нас чудовищ… Лили лишь надеялась, что Самюэль однажды признается ей в своих истинных чувствах к Эйдену. И Лили готова принять его чувства, ведь она давно переросла наивную и глупую девочку. «Самюэль…» «Ох, Самюэль…» «Только любовь может изменить нас, брат Самюэль»(6). Внутри здание имело современный презентабельный дизайн, пронизанный перфекционизмом, но напыщенную «безупречность» смягчали картины в неотесанных деревянных рамах, ажурные тюли, глиняные кашпо с цветами и плюшевые игрушки. У Эйдена закралось подозрение, что это дело рук самих пациентов: прихватив с собой любимые вещи, напоминающие о семье, они постарались воссоздать домашний уют. Стоит отдать должное: отчасти у них это получилось. Эйден и Лили отыскали местного руководителя – Л. М. Паттерсона – и сделали запрос на вертолет, который доставит их до «Паллады». Естественно, Л. М. Паттерсон согласился не сразу, сделав быстрый звонок Т. Уилфреду, чтобы подтвердить данное требование. Чтобы уточнить, кто им предоставил столь специфичные – запрещенные – сведения, он потребовал переговорить с ними лично. Эйден взял трубку: «Здравствуйте, господин Уилфред, вас беспокоят Лили Андерс, дочь Генри Андерса, и Эйден Хейз, сын Кайла Хейза. Мы хотим обсудить с вами проект «Трансома» тэт-а-тэт». На том конце провода донеслось хриплое мокрое покашливание, какое бывает во время простуды: «Добрый вечер, я его заместитель, доктор К. Нельсон. К сожалению, господин Т. Уилфред находится в плохом состоянии, поэтому не стоит без веского повода его беспокоить. По поводу проекта я ничего вам сказать не могу. По всем остальным вопросам обращайтесь к главврачу Л. М. Паттерсону». Эйден с силой сжал трубку в ладони: «Послушайте! Нас не волнует праздный интерес, мы хотим возродить проект, чтобы спасти жизнь человеку, который нам обоим очень дорог. Я уверен, в нашем распоряжении есть хотя бы один шанс, и мы не упустим права им воспользоваться!» «Мистер Хейз, пожалуйста, не зарывайтесь! Проект создавался не для того, чтобы каждый желающий к нам обращался с подобной просьбой, будто за рецептом препарата к терапевту. «Трансома» – крайне сложное и опасное экспериментальное исследование с… несколько негуманными методами. Я надеюсь, вы это поняли из тех бумаг, которые вы нарыли у своего отца? Жаль, что он не утилизировал их все перед кончиной. Любые упоминания о проекте принесут всем нам много бед. И к тому же… – голос мужчины сделался чуть ниже, отчего зазвучал с заметной хрипотцой. – Люди умирают каждый день. Если и ваш друг скоро должен умереть – значит, такова его участь. Не стоит стараться быть богом, чтобы спасти утопающего». Эйден от столь безнравственных слов чуть не выронил трубку: «Вы же доктор! Как у вас только язык поворачивается произносить такие аморальные вещи? Верно, люди умирают каждый день, каждую секунду, но это не значит, что я должен отвернуться от моего тяжело больного друга. Ведь я в силах ему помочь! И «Паллада» способна предоставить эту возможность! Если у вас дефицит кандидатов на роль «объект», то могу предложить себя… Только умоляю, не отказывайте нам! Вы – наша последняя надежда!» Тяжкий вздох в трубке, и доктор К. Нельсон вымученно проговорил: «Уповать на надежду – удел глупцов. У меня нет сил и желания с вами спорить. В любом случае, ваши старания бессмысленны, так как проект – бесперспективен. Словно больной в терминальном состоянии. Вы же и об этом читали. Если что-то пойдет не так – а обязательно что-то пойдет не так, – то вы погибните. А я вас предупреждаю здесь и сейчас: не стоит беспечно разбрасываться своей жизнью, своим будущим ради обреченного пациента. От судьбы все равно не убежишь, она настигнет всюду. В назначенный час смерть явится и заберет то, что ей исконно принадлежит – вашу душу». Эйден почти отчаялся, когда Лили пришла ему на помощь: «Я заплачу вам столько, сколько хотите. Нам только необходимо ваше согласие». Голос мужчины как-то обреченно скрипнул, а затем произнес: «Милочка, если я скажу, что меня деньги не интересуют, то, безусловно, слукавлю. Но есть нюанс: все научные сотрудники, координирующие процессы «Трансомы» и принимающие в ней непосредственное участие, или давно уволились, или отправились к праотцам. Вы ведь об этом знаете, не так ли? Впрочем, есть два человека, которых мы ввели в курс дела, так как предполагалось, что проект взойдет на новую ступень эволюции. Однако он неожиданно прервался по эксплуатационным причинам технического оборудования. И поскольку проект свернули, оставшихся без работы людей завербовало крупное коммерческое предприятие, привлекшее к участию в научно-производственной кооперации. Так что… Не обессудьте. Хоть и говорят, что безвыходных ситуаций не бывает, но вот, кажется, она». Лили бросилась на колени, чего, конечно же, не мог видеть доктор К. Нельсон, а вот Эйдену было больно застать ее такой уязвимой. Она с громкими всхлипами жалобно залепетала в трубку: «Прошу… прошу вас… не отказывайте… спасите моего брата! Если вы не спасете его, вы и меня погубите! Прошу… Спасите две жизни… прошу!» Могильная тишина в трубке заставила молодую женщину встревожиться еще сильнее, она почти вскричала: «Не поступайте, как последняя мразь! Вы должны мне помочь! Иначе я всем журналистам растреплю о треклятом проекте «Трансома», слышите!? И вы все подвергнетесь смертной казни! Ибо те ужасы, что вы творили с людьми, – может оправдать только Дьявол!» Эйден подумал, что вряд ли доктор К. Нельсон затрясся от ее заявлений, как колос на ветру, но, может, он хотя бы обдумает как следует свое категорическое «против». «Лили Адамс, успокойтесь… Не нужно так нервничать!» «Лили Андерс…» – промямлила молодая женщина, шмыгнув носом. «Что? Ах, да, не сочтите мою оплошность за грубость, не сразу запоминаю имена. Лили Андерс, поймите меня правильно: я желаю вам добра всем сердцем. Но «Трансома» – сырое детище ученых. Она подобна влажной глине, принявшей едва ли четкую форму, и которую еще нескоро предстоит обжечь в печи. Вы осознаете это?» Лили машинально замотала головой: «Это все, что у нас есть, доктор К. Нельсон. Наш свет в конце тоннеля. Самюэль умирает… Не думаю, что ему может стать хуже, чем теперь». «Милая моя Лили, вы ошибаетесь, как никогда. Утекающие, словно вода, минуты жизни, я уверен, он будет бесконечно рад разделить со своей дражайшей сестрой. Вопреки благим помыслам, вы принесете ему лишь страдания. Ибо «Трансома» может сократить отведенное ему время». «Это так. Риск есть, и он огромен. Но при этом «Трансома» в силах помочь ему переродиться. И тогда брат начнет жизнь с чистого листа. Будет радоваться солнцу вместе со мной… вместе с Эйденом. Все втроем мы будет встречать рассветы и закаты, как когда-то давно», – Лили перешла на шепот, словно ослабший голос покинул ее, оставив наедине с уничижающим чувством беспомощности. «Я не способен подобрать наилучших слов для, вас, дорогая моя, чтобы утешить. Но поверьте: единственное, что вы сделаете правильно для вас всех – не будете вмешиваться в естественный ход событий. Мы уже пытались вмешаться, что было несравненной дерзостью с нашей стороны, и вам прекрасно известен печальный исход. Все имеет свою цену. К тому же…» – голос в трубке вдруг замолк, так как доктора К. Нельсона что-то отвлекло. Или точнее, кто-то. Вслед за молчанием послышались неясные шорохи, слабый скрипучий голос. Похоже, он принадлежит господину Т. Уилфреду. Неужели Т. Уилфред находится где-то рядом? «Господин Уилфред! Прошу, выслушайте меня!» – заверещала Лили, но ей никто не внимал. Молодой женщине пришлось минут пять выслушивать собственное прерывистое дыхание, когда в трубке вновь раздался болезненный кашель: «Лили Андерс, прошу прощения за то, что резко, без предупреждения, прервал беседу и заставил вас ждать. Итак, спешу донести, что планы кардинально изменились в виду кое-каких обстоятельств. Не буду вдаваться в подробности, а перейду сразу к главной новости: от лица господина Т. Уилфреда приглашаю вас на ужин. Вертолет прибудет через двадцать семь минут сорок две секунды. Будьте готовы». Лили не поверила своим ушам, так как переспросила несколько раз, точно ли их пригласили на ужин. Получив четкий утвердительный ответ терпеливым тоном, она облегченно выдохнула и попрощалась; гудки уже стихли, а ее дрожащие пальцы еще какое-то время сжимали трубку. Эйден потрепал худенькое плечо, и только тогда Лили обратила на него свой прозревший взгляд: «Мы летим к нему», – произнесла она и глупо заулыбалась, не веря выпавшему на ее долю счастью. Оставшиеся двадцать минут они наблюдали заходящее золотисто-пурпурное солнце. Оно подсвечивало стеклянную поверхность вод и перисто-кучевые облака, так похожие на медовые хлопья. Вскоре небо наполнилось раскатистым гулом вращающихся лопастей вертолета. Мощные вихри воздуха склонили высокие травы, и даже редкие кустарники согнули в три погибели, сделав похожими на согбенных стариков; взволновали воды, отчего те покрылись мелкой рябью, пробегающей от одного берега к другому. Волосы Лили трепыхались из стороны в сторону, будто огненные крылья сказочного существа. Эйден помог ей подняться на борт вертолета, а затем поднялся сам, и огромная железная стрекоза оторвалась от земли, легко взмыв вверх. Она поднималась все выше и выше, пока клочок участка, на котором разместилась клиника имени П. Уилфреда, не превратилась в маленькое пятнышко, а затем рванула вперед, рассекая на своем пути строптивый ветер. Лили, как ребенок, восхищалась миниатюрными городами, лесами, океаном… Она много раз летала на самолете, но таких ярких эмоций никогда не испытывала. Все-таки вертолет набирает меньшую высоту, чем самолет, и можно тщательнее разглядеть, как кипит жизнь внизу, – Эйдену это напомнило наблюдение за муравейником. Он сам не впервой сидел в кабине вертолета – полтора года назад на его попечении находился особый пациент, с аристократической родословной, и он возил Эйдена в свой замок на отшибе в Шотландии. И всегда повествовал неспеша, с лирическими отступлениями, увлекательные истории, сформировавшиеся во времена европейского Средневековья: будь то о войне или о нищей простушке Феодоре, ставшей по волею судьбы императрицей Византии. Вскоре они прибыли на обособленный безызвестный остров, чьи окрестности можно обойти неторопливым шагом за каких-то полчаса. Он отличался серо-бурым каменистым ландшафтом и уникальными видами флоры и фауны. Посреди острова, точно сердце, разместилось модернистское архитектурное сооружение, встроенное прямо в пологую и полуразрушенную старую скалу. Покрытое мшистым изумрудным камуфляжем, оно легко сливалось с густой экзотической растительностью. Одинокое здание производило впечатление, что здесь проживает обычный отшельник, решивший вернуться в лоно природы. Несмотря на непрекращающийся клекот птиц и рокот диких зверей, забытый, первородный покой пронизывал это место. Но только не сердце Эйдена: исполнившись тревогой, оно забилось, как пичужка в клетке. Эйден подумал, что это и есть главный орган «Паллады», однако ошибся – организация разместилась под землей, и прежде, чем добраться до ее мозга, пришлось преодолеть запутанную – словно центральную нервную систему – сеть тоннелей, прорытых в древних пещерах и протянувшихся на десятки метров. Туда, вниз, их сопроводил уже знакомый доктор К. Нельсон, статный мужчина с черными глазками, тонкими черными усиками и аккуратными классическими бакенбардами. Заодно упомянул, что в некоторых необжитых тоннелях остались нетронутыми сталактиты и сталагмиты, а еще красивые полупрозрачные кристаллы, а если добраться до последней, девятой, развилки и свернуть направо, то можно обнаружить грот и чистое голубое озерцо с водопадом. А затем мужчина отвел их в просторное светлое помещение по типу больничной палаты. Она была оснащена шестью функциональными кроватями и ультрасовременным оборудованием, соответствующим стандартам здравоохранения США. В общем, обслуживание здесь блюли на уровне крупных городских медучреждений, и все благодаря господину Т. Уилфреду, о чем гордо заявил доктор К. Нельсон. «Как непредсказуемо», – с пренебрежением фыркнул про себя Эйден. Господином Т. Уилфредом оказался тучный человек, и нет, к сожалению, он не выглядел, как помолодевший граф Дракула, испивший свежей сладкой крови своих жертв. Старик был полностью седовлас и испещрен морщинами, как мятое покрывало, что соответствовало его почтенному возрасту. Его частично парализовало, поэтому большую часть времени он был прикован к постели, а при необходимости передвигался лишь в инвалидном кресле, и то с помощью медсестры, которая за ним ухаживала. Его лечащим врачом являлся сам доктор К. Нельсон. Эйден и Лили удобно устроились на мягких стульях, стоящих возле кровати господина Т. Уилфреда. Эйден начал разговор первым: – Здравствуйте, господин Уилфред. Меня зовут… Господин Т. Уилфред тяжело махнул левой ладонью, чтобы Эйден замолчал. – Я знаю, кто вы, мне уже об этом доложили, – произнес старик с таким усердием, будто вот-вот задохнется. Сделав короткую паузу, он втянул ртом воздух, а затем продолжил: – И бросьте все эти формальности. Просто Торвальд. Все-таки Кайл Хейз был моим коллегой и по совместительству хорошим другом, поэтому будет весьма приятно подружиться и с его сыном. Он сипло, с коротким свистом, выдохнул. – Да, конечно… Торвальд. Мы рады с вами познакомиться. Торвальд на секунду прикрыл дряблые веки и чуть взболтнул мясистым подбородком, покрытым бородавками, тем самым выразив довольство. – Я польщен. Что ж, вы наверняка ожидали нудный продолжительный монолог о проекте «Трансома», – старик говорил медленно, монотонно, ненарочно растягивая слова. Его раскатистый голос будто доносился из глубины обширного чрева. – Однако я воздержусь от бесполезных речей и лучше покажу то, ради чего вы сюда явились. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, не так ли? Эйден и Лили в унисон закачали головами. – Отлично, – булькнул он с удовлетворением на лице. – Мэри, помоги мне! – на утробный зов примчалась женщина лет сорока пяти в длинном белом халате и белой шапочке, из-под которой выбивались каштановые игривые кудряшки. Ее бесцветные потрескавшиеся губы растянулись в улыбке при виде Эйдена и Лили. Она разместила Торвальда в кресле, после чего покатила его по длинным узким каналам-коридорам. Эйден, Лили и доктор К. Нельсон засеменили за ними вслед, как неуклюжие птенцы за уткой-матерью. Эйден в шутку назвал их группу «Золотая пятерка». После пятого поворота они прибыли к Трудовому комплексу, заключавшему в себе научно-исследовательские лаборатории (НИЛ). Массивная дверь с электромагнитным замком отделяла НИЛ от остальных зон; кстати говоря, под землей созданы все необходимые условия для поддержания комфортной жизни. Здесь есть столовая с разнообразным меню, игровой и спортивный залы. Наружу все сотрудники организации «Паллада» выбираются в основном вечером и ночью, чтобы подышать свежим воздухом. Днем почти всегда парит жара, растапливая камни и иссушая травы. Торвальд кратко поведал, как они разжигают костер и жарят на нем картошку, сосиски и рыбу, а еще пьют пиво, пляшут и распевают песни. Старик, естественно, лишь наблюдает за их весельем, вспоминая лучшие дни своей молодости. Для него важно, чтобы люди не испытывали стресс и не чувствовали себя запертыми, как крысы в клетке. Да и работа благодаря отдохнувшим телу и разуму идет легче и быстрее. Каждый из «Золотой пятерки» прошел через воздушный шлюз. На территории НИЛ были установлены Дезинфекционные камеры – системы для автоматического обеззараживания. Торвальд велел всем пройти процедуру обеззараживания, а после взять в гардеробе полный медицинский комплект: шапочку, тканевую маску, стерильный халат, перчатки и обувь (резиновые одноразовые тапочки). Приодевшись, Эйден стал волноваться пуще прежнего, так отвратно он себя не чувствовал, даже когда впервые очутился в кресле у стоматолога в свои три года. Он нервно осматривался по сторонам: почти все кабинеты представляли собой стеклянные кубы, отчего напоминали огромные аквариумы, только вместо рыбок туда-сюда сновали странные люди в белой униформе, увлеченные работой. Несколько мужчин и женщин, отвлекшись, с любопытством изучали новоприбывших гостей, а некоторые из них радостно замахали руками: очевидно, народ тут весьма добрый и дружелюбный. А значит, Торвальд не соврал и делает все возможное, чтобы люди не считали себя плененными монстром, насильно лишившим их воли и желаний. Вероятно, старик и правда неплохой человек, и вера в это давала ложную надежду, что он спасет Самюэля. Эйден обычно не склонен к антиципации, но сейчас не тот случай. Он непроизвольно настраивал себя, что Торвальд гарантирует им положительные результаты. Несмотря на свои атеистические убеждения, для него Торвальд стал в каком-то смысле Богом. А Богу ведь все подвластно, не так ли? И болезнь отступит, и даже сама смерть. «Золотая пятерка», как по команде, замерла напротив отдела под номером «7». Данный отдел организует и реализует на практике результаты научных исследований и разработок. Торвальд предупредил: то, что им предстоит увидеть, способно вызвать шок. А потому попросил Мэри дать Эйдену и Лили «Сайлент». Это были мятные жевательные таблетки зеленого цвета – препарат, разработанный «Палладой» и находящийся на стадии тестирования, – устраняющие нервозность, страх и излишнюю мнительность. Побочные эффекты: эйфория, легкое головокружение, внезапные приступы хохота; в редких случаях: сонливость и тошнота. Эйден и Лили приняли таблетки неохотно, однако спорить не стали. Им хотелось поскорее выпотрошить все тайны проекта «Трансома». Обширный отдел был поделен на несколько секций, одна из них была «запрещенной». Доступом в запрещенную секцию владели только сотрудники, имеющие непосредственное отношение к этой секции. Даже Торвальд мог попасть туда только с позволения заведующего седьмым отделом. Старик сделал запрос для «Золотой пятерки» о разрешении на посещение запрещенной секции в связи с неотложными обстоятельствами. Когда запрос приняли и обработали, у входа в секцию их встретил младший научный сотрудник Р. Грин. Пригласив внутрь, он заодно ознакомил под роспись с требованиями инструкции «О правилах безопасного поведения». «Золотая пятерка» угодила в эпицентр суеты: каждый сотрудник занимался своими обязанностями, ни один не присел хотя бы на минутку. Торвальд услужливо пояснил, что некий объект «К» совсем недавно извлекли из «капсулы искусственной гибернации», но его поддерживали из некоторых соображений в бессознательном состоянии, то есть под наркозом, и постоянно проводили различные тесты. Объект «К» являлся важной частью проекта «Трансома». Приблизившись к объекту «К», Эйден сначала ничего необычного не заметил: молодой мужчина в голубой больничной рубахе неподвижно лежал в кровати. От его тела тянулось множество разноцветных проводков, подключенных к различным измерительным приборам – в том числе к капельнице с анестетиком, – отчего он походил на спящего робота-гуманоида. Мужчина выглядел очень худым, почти как сам Эйден. Его глаза закрывала пожелтевшая марля. Она прятала половину лица. Сухие губы плотно сжимались в тонкую линию. Рыжие волосы, отросшие до плеч, немного спутались, хотя, по словам старика, медсестра постоянно их расчесывает. Но они все равно сплетаются между собой, будто обладают собственным разумом. Чем дольше Эйден глядел на мужчину, тем больше он казался ему знакомым. «Но это же невозможно…» Затем спросил Торвальда, можно ли снять повязку, чтобы лучше его разглядеть. Тот ответил согласием: «Ведь именно ради этого мы все собрались». Когда Эйден избавился от повязки, Торвальд с упоением заговорил. Хотя еще несколько минут назад заверил, что «воздержится от бесполезных речей». Тем не менее, Эйден был не прочь послушать всю историю от начала до конца из первых уст. И Лили тоже навострила уши. Словно пронырливая журналистка, готовая добыть эксклюзивное интервью для компрометирующей статьи в газете. – Еще в начале семидесятых Кайл Хейз писал докторские диссертации о бессмертии, суть которого заключалась в клонировании и переносе собственного сознания в клонированное тело. Таким образом, больной получал совершенно новое здоровое тело с почти идентичной ДНК, что минимизировало побочные эффекты. Кайл наряду с этим рассматривал пересадку мозга, но при различных заболеваниях эта процедура невозможна. Трансплантация сознания (памяти) при этом исключала любые риски. В тысяча девятьсот семьдесят пятом году Кайл стал посещать популистские закрытые семинары и конференции, где читал собственные диссертации, делился мыслями. Некоторые заявления воспринимались публикой критично, его обвиняли в кощунстве над божественным замыслом – ведь «Богу нельзя перечить и невозможно его превзойти» – и даже называли «сумасшедшим», благо не кидались протухшими яйцами и помидорами. Впрочем, и среди членов протестантских, католических и других конфессий нашлись те, в ком Кайл сумел посадить зерно вдохновения, подарив надежду в светлое завтра. Подобные мероприятия посещал и я. Я приметил Кайла сразу – он заинтриговал меня вольными речами, мечтами об утопическом будущем, где люди забудут о болезнях, старости, смерти. Они смогут наконец узреть собственными глазами, как сквозь века переворачивается мир. Я сам был извращен подобными идеями, и слушая Кайла, стал ими одержим, как демоном. Лишь раз мне удалось поговорить с Кайлом с глазу на глаз, обсудить волнующие меня детали, и как только я остался удовлетворен его ответом, то не мешкая завербовал в свою организацию. Это случилось в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Спустя полтора года совместной работы зародилась концепция проекта «Ре». Еще до его осуществления я вверил Кайлу руководство. А Генри Андерса, которого я так же подобрал, как и Кайла, только пятью годами ранее, он взял себе в напарники, назначив на должность инженера-исследователя I категории. В конце тысяча девятьсот восемьдесят третьего года появились первые зачатки «Ре». Как только проект начал обрастать плотью и кровью, мы придумали ему имя «Трансома». Да-да, именно «Трансома». «Ре» – лишь дурацкое рабочее название, означающее не только «реплика», но и «реинкарнация», то есть «перерождение». Но в документах мы использовали именно «Ре», так как к нему меньше всего возникало вопросов. «Трансома» для нас был точно ребенок. Мы растили его, воспитывали. Я впервые по-настоящему понял, что такое «стать отцом». Десятого августа тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года у Дженнифер Хейз обнаружили рак четвертой стадии. Она подверглась интенсивной терапии. Тогда же Кайл задумался о реализации проекта «Трансома». К тому времени проект был готов к подобному опыту, и мы всеми усилиями взялись за его дело. Пятнадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят девятого года мы создали одиннадцать клонов сына Кайла Хейза. То есть, твоих клонов, Эйден. Клонов выносили «суррогатные матери». На самом деле клонов насчитывалось почти три десятка, но многие из них вышли неудачными. Дефектными. Их отправили в утилизацию – разобрали на здоровые полноценные органы для нуждающихся детей, отходы кремировали. Одиннадцать клонов мы разделили на две группы: группу «Альфа», куда попали три лучших образца, и группу «Бета», куда вошли все оставшиеся. Группе «Альфа» мы предоставляли все необходимое для полноценного интеллектуального, духовного и физического развития. Вторая группа лишилась всех преимуществ воспитания и не получала ничего, кроме качественной пищи. Мы предприняли столь радикальные меры, чтобы мозг клонов оставался предельно «чистым», как лист. Каждый клон содержался в замкнутой глухой комнате без малейшей возможности взаимодействия с другими клонами, но при этом получал минимальное внимание от своей личной «няни». К слову, «няня» с ребенком никогда не разговаривала. Естественно, идеально «чистым», или «пустым», живой мозг сохранить невозможно – это крайне сложное биологическое устройство, способное как усваивать любую информацию из «вне», так и регенерировать ее самостоятельно на основе уже приобретенной. Мозг выстраивает нейронные связи особенно активно в первые три-четыре года, поэтому для нас данный период был довольно сложным. Однако соблюдение строгих правил позволило получить незапятнанный человеческой грязью материал для дальнейшего использования в экспериментально-исследовательской деятельности. Эйден слушал старика в пол-уха и не отрываясь смотрел на собственное отражение. Лицо молодого мужчины – объекта «К»(7) – казалось идентичным, но после тщательного изучения Эйден обнаружил некоторые отличия: розоватую тонкую кожу покрывало меньше веснушек, морщин. Нос выглядел крючковатым, брови имели резкий изгиб. В целом черты были четче, острее… Молодой мужчина походил на какую-то хищную птицу. Невероятно. Они словно родные братья-близнецы. Как Лили и Самюэль. Торвальд в свою очередь не унимался, продолжая вещать со скрежетом немазанного колеса: – На дворе шел декабрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. Клоны, как раз достигнув шестилетнего возраста, подверглись испытаниям переноса сознания. Правда, Кайл хотел дождаться их юности, хотя бы наступления двенадцати лет. Так как их мозг не успел достаточно сформироваться – ведь, как известно, мозг «созревает» примерно к двадцати пяти, а то и тридцати годам, – то результаты экспериментов заранее признали фиктивными. Но времени уже совсем не оставалось. Дженнифер таяла буквально на глазах, как весенний снег. К несчастью, ни один эксперимент не удался. Однако один из клонов, как ты уже понял, остался нетронутым, так как был единственным запасным экземпляром класса «Low», то есть низшего качества – всего существовало три условных класса: «Great», «Middle» и «Low», – поскольку родился с врожденным пороком сердца. Безусловно, мы сделали все возможное, чтобы недуг мальчика совершенно не беспокоил. Мы вырастили объект «К» в абсолютном неведении об окружающей среде, чтобы его память не засорялась лишней информацией. Как только ему исполнилось двадцать семь, он стал зрелым мужчиной. Именно тогда мы подвергли его химическому анабиозу. Чтобы при независящих от нас обстоятельств однажды встретиться с тобой. И вот ты здесь, Эйден Хейз. Эйден склонился над объектом «К». Своей почти идеальной генетической копией. Сняв перчатку, он протянул дрожащую руку и кончиками пальцев коснулся чужой чуть шершавой щеки. Она оказалась очень теплой. А затем переместил пальцы на область жилистой лавандовой шеи, где ритмично пульсировала сонная артерия. «Живой». Такой же живой, как он сам. Эйден резко отдернул руку, будто обжегся. Торвальд это увидел и замолчал, усмехнувшись краешком губ. Старик вслух заметил, что клонирование – лишь капля в море. То, что смогут творить люди в будущем, всколыхнет вселенную и ввергнет в ужас противников гностицизма. Потому что сами люди станут олицетворением Демиурга. Прокашлявшись, Торвальд стал поспешно заканчивать свой рассказ, так как трепля языком его быстро утомила и вывела из равновесия хорошее самочувствие. На него резко навалилась усталость, и он сонливо зевнул. – В апреле тысяча девятьсот девяносто шестого года Дженнифер Хейз, к сожалению, скончалась от рака. Столь ужасная трагедия сломила Кайла, но он не прекратил свои исследования. Третьего июля две тысячи восьмого года Кайл решил поучаствовать в проекте сам. Но специальный аппарат «COBI»(8), с помощью которого производился перенос сознания, вышел из строя и буквально поджарил его мозг. – Торвальд украдкой взглянул на Эйдена, явно ожидая определенной реакции. Удивление, замешательство… Разочарование и, наконец, гнев. Однако Эйден не повел и бровью: он нашел подлинное свидетельство о смерти Кайла Хейза с печатью организации «Паллада», отправленное на электронную почту Генри Андерсом. Будто Генри предвидел, что оно однажды попадется на глаза его сыну. Свидетельство, которое Эйдену предоставили на руки – оказалось фальшивкой, подброшенной с инициативы все той же «Паллады». Молодой мужчина спокойно принял к сведению, что судебно-медицинская экспертиза констатировала смерть Кайла от ишемического инсульта. Однако к нему закралось сомнение в произошедшем, когда без его ведома тело родителя подвергли кремации, очевидно, чтобы скрыть следы после несчастного случая. «Паллада» пресекла таким образом расследование причины обширного ожога мозга, которая могла привести коронера прямо к ним на порог. Эйден справедливости ради мог броситься с обвинениями (заодно с кулаками) на Торвальда, однако резонно отметил, что отец не одобрил бы его поступок – ведь он и сам был готов пойти практически на что угодно, лишь бы уберечь проект «Трансома». Торвальд смекнул, что Эйден обо всем в курсе и без лишних объяснений невозмутимо продолжил декларировать: – К сожалению, на тот момент за ТОиР(9) аппарата «COBI» отвечал не Генри Андерс, а Дэвид Холл, которого я сразу же отстранил от дела, лишив его всех заслуг и запретив заниматься любой научной деятельностью. Узнав о гибели Кайла, Генри не захотел более состоять в «Палладе» и сразу же нас покинул. Естественно, после ухода двух Великих умов, наш ненасытный, мятежный пыл погас, но все-таки мы осмелились продолжить работу над проектом «Трансома». Однако теперь использовали немного иные методы для переноса сознания. Так, например, мы клонировали не тело, а только мозг. Выращенный мозг мы пересаживали в тело здорового подопытного. А затем трансплантировали память больного подопытного в мозг здорового. Вы знаете подопытных под кодовыми именами «РОТС» и «ТOM», стандартизированными для отчетов. Это аббревиатуры, первая расшифровывается как «убежище души»(10), а вторая – «дом памяти»(12). Пару мы обычно называли Том Ротс, как старого доброго знакомого. Так было проще ставить свои незаконные эксперименты над людьми. Самым первым добровольцем, «одолжившим» свою память, стал наш сотрудник – лаборант Джонатан Август Лейс. После гибели двадцать четвертого объекта «ТОМ» мы поняли, что идем по неверной дороге, и нам пора выбрать иной путь. Так, двадцать первого мая две тысячи шестнадцатого года мы завершили проект «Трансома». Торвальд многозначительно замолчал. Эйден ожидал, что он скажет что-то еще, но старик лишь таращился мутноватым взглядом на объект «К» и что-то сосредоточенно обдумывал, облизывая пересохшие губы. Лысина на макушке жирно блестела в голубоватом свете люминесцентных ламп. В воздухе витало напряжение. И легкий холодок. Отчего-то доктор К. Нельсон пребывал в прострации. А медсестра Мэри непрестанно потирала сухие ладони, будто ее мучил зуд. Первой в разговор вступила Лили: – А кто будет заниматься проектом? Вы? – Я буду курировать, но придется нанять новых специалистов, в том числе вернуть профессора Бенедикта Томпсона, вовлеченного в сторонний проект. А еще втяну в работу своего давнего приятеля, Филиппа Ван Хоутема, он гелертер до мозга костей, но крайне мудрый человек. По натуре флегматик-интроверт, софист, нигилист. Без него, боюсь, мы не справимся. – Вот как. Хорошо. – Лили нервозно жевала губы, морально готовясь задать следующий вопрос. – Значит, Эйден станет подопытным мышонком? Я хотела отдать в жертву себя, но, как погляжу, в этом нет никакой надобности. – Да, верно. Именно Эйден. С плеч Лили будто гора свалилась. Она доверяла мужу, но не настолько, чтобы оставлять больного брата на его попечении. Томас не причинил бы вреда Самюэлю, но брату нужна забота и поддержка, что, конечно же, Томас дать ему не способен. В качестве запасного варианта есть еще Сара… но Самюэль ее на дух не переваривает. Молодая женщина с облегчением выдохнула и позволила себе улыбнуться. – А как происходит перенос памяти? Я правильно поняла, что «оригинальный» Эйден все забудет? «Будет жаль, если такое случится», – она с напускным безразличием хмыкнула. Жизнь Эйдена не так ценна, как жизнь ее родного брата. И если с ним произойдет что-нибудь плохое, она с легкостью это переживет. – Ох, нет же! Вы неверно истолковали слово «перенос». Что такое наши мысли и чувства? Это электрические и химические сигналы, по своей сути – информация, преобразованная в удобную форму энергии с помощью когнитивной функции мозга, или перцепции. А «COBI» считывает эту энергию, трансформирует в понятный для него некий «код», и затем внедряет в мозг. Подобный процесс происходит при копировании информации с компьютера на внешний носитель, например, диск. Так что Эйден останется всеми нами любимым Эйденом. «Хах, переживала почем зря», – Лили закатила глаза. – Но что будет потом? – вмешался уже Эйден. – Вы отдадите клону всю мою память, и он станет мной? – М-м-м, нет, что ты. Тобой «К» не станет ни в коем случае, так как обладает уникальным темпераментом, в том числе манерами, желаниями и мыслями. Индивидуально-психологические особенности будут проявляться во всем, поскольку «COBI» не способен переписывать личность. Однако «К» будет заново учиться: говорить, читать, писать, но весьма интуитивно. Ведь все необходимые уроки «К» получит вместе с твоей памятью, Эйден. Кстати, с этой секунды ты его наставник, поэтому на некоторое время Безымянный остров станет твоим домом. – С-станет моим домом? – Эйден опешил от столь спонтанного заявления. – Что вы имеете в виду? – Я запрещаю покидать остров до окончания проекта «Трансома». Тебе придется жить здесь в течение восьми, девяти или даже десяти месяцев. У Эйдена резко закружилась голова и он упал на колени. – Я не могу… – молодой мужчина схватился за волосы, – бросить своих пациентов на произвол. Не имею права! – Эйден! – возмущенно воскликнула Лили. – Не слушайте его бредни, прошу, господин Уилфред! Он, конечно же, останется. Лили слегка пнула Эйдена по лодыжке. «Господи, заткнись!» – ядовито прошипела она себе под нос. – Могу я хотя бы попрощаться с ними? И… я хочу увидеть Самюэля прежде, чем приступим к эксперименту. Чтобы поговорить с ним… Нам нужно очень многое обсудить. На самом деле Эйден все эти два дня готовился к встрече с ним. Он бы готовился еще много дней. Даже не предполагая, как быстро она случится. Завтра… Он увидит Самюэля завтра. «Самюэль…» Торвальд сурово нахмурился, так как не привык идти на уступки, но все-таки дал свое согласие. – Даю тебе срок: ровно двадцать четыре часа на разрешение всех твоих проблем. Завтра в это же время ты обязан прибыть сюда, понял, Эйден? На моем вертолете. – Торвальд напыжился, шамкая губами, он озабоченно обдумывал, не упустил ли чего важного из виду, когда над ним склонился доктор К. Нельсон. Они горячо зашептали, вступив в спор, однако Торвальд быстро сдался и жестом попросил доктора замолчать. Тот, выпрямившись, надсадно прокашлялся в кулак. Торвальд проклокотал: – И не забудь прихватить медицинскую карту, нам необходимо знать все твои диагнозы для дальнейшей работы. Надеюсь, ты ничего от нас не скроешь, иначе эксперимент по переносу памяти накроется медным тазом. Я ясно выразился? Скрепя сердце, Эйден кивнул. – Да, Торвальд… Завтра в девять пятнадцать буду здесь. «И приведу за собой всех своих демонов».

***

Эйден, сморенный длинным информативным днем, не заметил, как отключился. Ему чудились инфернальные образы. Снился отец, снилась Лили. А еще Самюэль. Или не он… а кто-то очень похожий. В черном балахоне. И опутанный нитями с каплями крови, похожими на драгоценный гранат. Этот кто-то снова улыбался. И снова елейный голос пронзал, как сотни острых игл, самую душу. «В тебе, Эйден…» Молодой мужчина резко воспрянул, мгновенно очухавшись ото сна. Он провел прохладной ладонью по горячему влажному лбу. Почему опять его мучает этот кошмар? Это забытое воспоминание? Или больная фантазия мозга? В тишине вдруг жалобно ухнул живот, оповещая, что на часах почти восемь утра. Отлаженный за годы режим питания в одно и то же время выработал рефлекс, который даже в экстренной ситуации не даст помереть от голода. Удобный, но порой вызывает неловкость. Эйден позавтракал импровизированным гамбургером с подогретым молоком. Он предпочитал козье молоко, нежное с насыщенным сливочным вкусом. Между тем, он подумал, что Самюэлю молоко никогда не нравилось, он плевался на него, рычал и опрокидывал кружку с белым нектаром, словно какую-то отраву. Эта черта в мальчике всегда забавляла Эйдена и одновременно расстраивала. Он как-то спросил, в чем причина его ненависти к молоку, и Самюэль ответил, что оно воняет, как коренастая псина дяди Чарли. Под «псиной» он подразумевал «безобразного жирного мопса Ронни, купленного из жалости на блошином рынке». Эйдену не приходилось нюхать мопса, но он поверил своему другу, заметив, что мопс не так уж плохо пахнет. Наверное, Самюэль не любил этого мопса, поэтому и молоко ему казалось противным. Эйден по-доброму усмехнулся своей детской наивности. Молодой мужчина почти час маялся, не зная, что надеть, хотя для него это никогда не являлось проблемой, но сегодня он чувствовал себя по-особенному. В итоге он выбрал классический серый костюм, в котором появлялся единственный раз на счастливой свадьбе Кэролайн Моррис. Она – выздоровевшая пациентка, а в прошлом жертва насильника. Заодно Эйден обулся в черные броги и надушился парфюмом с тонкими нотками шалфея, кедра и сандала. Неплохо бы к костюму прикупить дорогое вино. «Я ведь не выгляжу, как представитель столичного бомонда? Самюэль терпеть не может лощеных снобов». «Хотя, я скорее вылитый франт…» «Ха-ха!» До Ренгсторфф Авеню его обещала подкинуть Лили, точнее, до двери их дома. Она подобрала Эйдена без четверти одиннадцать, а еще с ехидством отметила, что Эйден принарядился, как на свидание. Естественно, молодого мужчину это смутило, и он лишь отмахнулся лаконичным «глупость». – Ты уже попрощался со своими пациентами? – спросила Лили, вырулив на проспект. – Я вчера разослал извинительные письма, а в ответ получил кучу благодарностей, – за несколько месяцев пребывания в «Палладе» он не только отдохнет от печальных слезливых историй, но даже успеет по ним заскучать. – Ох, как трогательно, милого Эйдена все-все любят! – ласковым голоском пропела Лили. – А еще Джордж Ли пообещал прислать мне бисквитный торт. Я дал ему твой адрес под предлогом, что буду на твоем дне рождения. У тебя ведь и правда скоро день рождения. У вас двоих, – тут же поправился Эйден. – Но Самюэлю сладкое нельзя. Так что, считай, я поздравил тебя заранее. – Эйден, я же на диете. – И муж тоже? Какая жестокая женщина! – Томас нет, но… не хочу, чтобы он лопал торты и становился уродливым. – Он не может стать уродливым от одного торта, Лили. – А вдруг? Однажды я проснусь, а он – Джабба Хат(12)! – Ага, как же! С таким успехом я бы уже давно правил небольшой империей. – У тебя замашки Наполеона? – Нет, я же шучу, Лили. Да и власть меня никогда не привлекала. – Ну точно идеальный мужчина! Эйден усмехнулся и покачал головой. Они преодолели еще пару кварталов и наконец прибыли на Ренгсторфф Авеню. Эйден попросил Лили дать ему пару лишних минут, чтобы собраться с духом. На что она ответила, что не может ждать, пока Эйден наберется мужества, так как ее начальник вряд ли погладит по головке за опоздание. После услужливо намекнула, где припрятан ключ – и нет, не под цветочным горшком или ковриком, а внутри глиняного павлина, украшавшего белое крыльцо. Напоследок пожелала удачи и, чмокнув в щеку, умчалась вдаль на своей красной немецкой малышке. Эйден бесцельно топтался на месте, напоминая самому себе незрелого мальчишку. «Да что я за дурак? – ругал он сам себя, начиная злиться. – Мы так давно не виделись, а я торчу под дверью, как дворовый пес. Балбес!» «Или сейчас или никогда». Он поднялся по лестнице и отыскал ключ. Ключ пришлось доставать из «попы» павлина, заткнутой резиновой пробкой, что Эйдена, безусловно, позабавило. Он сразу расслабился и заулыбался, но тут же напрягся, когда услышал в ближайших кустах тоненький писк. Молодой мужчина сначала не обратил на него внимания, но когда писк стал настойчивее и громче, то захотел проверить его источник. Он наполовину залез в кусты, ощупывая все вокруг руками – вдруг это крохотный птенец, запутавшийся в ветвях или высокой полусухой траве, поросшей сорняками. Но, к его удивлению, это оказался вовсе не птенец, а серый котенок. Его лапки и мордочка были белее снега. Он жалобно плакал, наверное, от голода. Эйден не сразу сообразил, что с ним делать, и какое-то время стискивал в объятиях, поглаживая мягкую пушистую спинку. А когда осенило, что его стоит покормить, то в ближайшем магазине купил молока. Тот налакался вдоволь и от удовольствия заурчал. Эйден растерянно вздохнул. Еще этого не хватало. У него ребенок на руках… то есть, котенок. Точнее, кошачий ребенок. Собственно, сути это не меняет. Не выбрасывать же его обратно в кусты. Тогда Эйден попробовал его втюхать случайному прохожему. Он не уследил за временем и потратил примерно сорок минут на поиски потенциального хозяина. Молодой мужчина, как неприкаянный, слонялся по улицам, аллеям, переулкам и предлагал каждому встречному дрожащий комок. Когда ему надоело это бесполезное занятие, то решил взять котенка с собой. В конце концов, Самюэль не посмеет выкинуть его из окна. Он хороший человек. Его лучший друг… Эйден вошел внутрь. Вокруг стояла сутемь. Эйден от волнения часто задышал. Пульс участился, а сердцебиение стало столь сильным, что эхом отскакивало от стен. Молодой мужчина позвал Самюэля, но его поприветствовала лишь тишина. Он крадучись двинулся вперед по узкому коридору – Лили как-то в разговоре упомянула про крайнюю комнату слева. Он отыскал ее и предусмотрительно спрятал котенка под пиджак. Тот, сытый, беззаботно дрых, свернувшись в клубок. Эйден без стука осторожно отворил дверь и застал его. – Самюэль…? – невольно вырвалось из горла. Эйден не сразу его узнал. С тех пор, как он видел друга в последний раз, тот сильно возмужал. Перед ним предстал совсем другой человек. Незнакомец. У Эйдена от боли защемило в груди. Самюэль, одетый в клетчатую пижаму, сидел на кровати в позе лотоса и сосредоточенно читал книгу с пожелтевшими страницами. Эйден знал его голубоглазым блондином. Но теперь слегка растрепанные волосы имели смоляной цвет. На кончике прямого носа висели очки в изящной серебристой оправе. Идеально выбритое лицо казалось бледноватым и уставшим. Однако, когда Самюэль поднял голову и увидел Эйдена, оно слегка порозовело. Во взгляде небесно-голубых глаз читалось крайнее удивление. И неприкрытая радость. Но она вмиг померкла. Откинув книгу в сторону, мужчина почти с головой спрятался под одеяло. – Эйден… – Самюэль был явно ошарашен его появлением. Эйден опешил, так как не ожидал столь неоднозначной реакции, и заодно уточнил: – Тебе Лили разве не сообщила? – Что именно? Как ты явишься без предупреждения посреди ясного дня? – пробубнил недовольно Самюэль. – Прости, я как-то не подумал. Давненько ни к кому в гости не захаживал, отвык, понимаешь? И да, странно, что Лили про меня ничего не сказала. Хотела сделать тебе сюрприз? – Эйден натянуто улыбнулся, подумав, что так неловко он себя еще никогда не ощущал. – Пожалуй, ее сюрприз получился очень уж… – Самюэль замешкался, подбирая нужное слово, чтобы ненароком не обидеть. – Непредсказуемым? – подсказал Эйден. – Что-то вроде того. Ты застал меня врасплох. Да и мой внешний вид оставляет желать лучшего, – мужчина снял очки, протер их уголком пижамы и аккуратно положил на прикроватную тумбу. Как ни странно, без очков он казался гораздо моложе. Хотя старше Эйдена на три года. Варит эликсир из молодильных яблок, не иначе. – Ох, перестань, ты выглядишь отлично! – Эйден не поскупился на комплимент. – Больной с круглосуточным постельным режимом не может выглядеть отлично. Льстец! – напыщенно заявил Самюэль. – Я потолстел и заплесневел. – Но мне правда нравится, как ты выглядишь, – пытался переубедить его Эйден, но, похоже, было бесполезно. – Чтобы улучшить настроение, я принес вот это! Он достал из пазухи бутылку итальянского красного вина «Фантини» и слегка ею потряс. Самюэль нахмурился и скрестил руки на груди. – Алкоголь? Ты наверняка в курсе, что я… Эйден покраснел, как рак, до кончиков ушей. – Черт! Господи, прости! Я просто хотел хоть как-то разрядить обстановку, но в итоге все испортил! Эйден так усердно готовился к встрече, что упустил из виду такую важную деталь. А теперь сгорал от стыда, желая провалиться сквозь землю. – Пожалуй, выпью сам, а тебе в бокал налью обычной воды… Самюэль засмеялся, аж до слез. – Все нормально, Эйден. Я оценил твои старания. Однако мне неважно, что ты с собой принес. Мне важен только ты сам. Я счастлив, что ты заглянул ко мне. Хорошо? Он тепло улыбнулся. Эйдену немного полегчало от его улыбки, но он все еще чувствовал себя виновато. Точнее, паршиво. Молодой мужчина жестом показал, что наведается на кухню. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты, когда Сэмюель его окликнул. – Мне показалось, или твой пиджак странно шевелится? – мужчина удивленно изогнул бровь. – Мне стоит опасаться «чужого», который вот-вот вылезет из твоего чрева? – Ах, это… – Эйден в замешательстве почесал затылок. – В общем, я не мог его оставить. Его никто не хотел брать, поэтому… Он взял в ладони спящего котенка. – Котенок? Серьезно? Ты сплошное недоразумение, Эйден! – Самюэль всплеснул руками. – Я могу позвонить в приют… – Никуда не надо звонить! Дай его сюда, – потребовал Самюэль. Эйден послушался. Он протянул котенка Самюэлю, и тот с нежностью прижал его к своей груди. – Такой теплый… давно хотел кота. Но Лили запрещает – говорит, какашки нужно постоянно убирать. То же мне проблема! Я тут чахну от скуки, правда, есть еще Сара, моя сиделка, занудливая и жутко раздражающая. А вот котенок вполне может скрасить мое одиночество. Верно, пушистый друг? – Самюэль подхватил котенка под пузико и поднял вверх. Тот поддакнул, кротко мяукнув. – Смотрю, ты весьма доволен. Могу я считать, что мой незапланированный подарок удался? – Конечно! Твои предыдущие грехи авансом прощены. – Что ж, рад это слышать, – Эйден улыбнулся. – Тогда я пойду. – Что? Куда это? – в голосе Самюэля проскользнула паника. – Почему так рано? – Успокойся, Самюэль. У нас куча времени, чтобы поговорить. Я лишь ненадолго схожу на кухню. А ты пока… развлекайся! Он ухмыльнулся, пообещав вернуться меньше, чем через пять минут. На пороге Эйден явился в одной рубашке (пиджак, видимо, посеял по пути) с двумя полными бокалами и опустошенной на одну треть бутылкой «Фантини» подмышкой. Он успел большую часть выхлебать из горла, чтобы усмирить рассудок и нервы. Самюэль тем временем играл в салочки с котенком. – Кстати, ты уже дал ему кличку? – спохватился Эйден, а Самюэль тут же призадумался. – Назовем его Кот! – выпалил Самюэль. – Очень оригинально. Может, лучше Вилли? – Аль Пачино! – Самюэль… – В честь меня? Ох, право, я так тронут… – Да нет же! Тогда… что насчет имени Дик? – Как Моби Дик, белый кит? – Боже… сам тогда думай! – Эйден! – Что «Эйден?» – Назову его Эйден! И нет, не в честь тебя! А в честь Эйдена Макгиди , ирландского футболиста, – лукаво ухмыльнулся Самюэль. – С каких пор тебя интересует футбол? – Самюэль всегда любил гонять мяч, но к профессиональному спорту был настроен крайне негативно. – Когда ты заперт в четырех стенах, начинаешь увлекаться всем подряд. Помимо всех футбольных трюков, я изучил авиационную промышленность, десять тысяч шахматных ходов, разобрался в классификации огнестрельного оружия, познал историю Афинского Акрополя, выяснил, как преодолеть экзистенциальный кризис, раскрыл тайну смерти Эдгара Алана По, начал учить арабский язык и стал отличать микроэкономику от макроэкономики. – Да ты эволюционируешь! Раньше ты не был таким… – Многогранным? – Вроде того… Ох, давай уже чокнемся и выпьем за нашу встречу! Не зря же я купил это дерьмо… – вино, впрочем, было отменным, просто кое-кто корил себя за излишнюю суматошность и невнимательность. Самюэль принял бокал, наполненный водой. – На брудершафт? – уточнил он, и Эйден молча позволил переплести их руки. Они залпом выпили все содержимое бокалов. Самюэль поставил бокал на тумбу и откинулся на подушку. А Эйден прилег рядом. Он еще не был пьян, но голова слегка шла кругом, его покачивало, словно на волнах. Разум постепенно обволакивался туманом. Он не знал, о чем заговорить в первую очередь, поэтому бросил взгляд на котенка, задремавшего в складках пухового одеяла: – Эйден, так Эйден. Плевать, хоть в честь моего прадеда Карла назови. Так и представляю, как ты орешь в пять утра: «Карл, куда ты нассал? Почему именно в мои тапки? В чем я провинился, Карл!?» Самюэль звонко цокнул. – Не-е-е, по-моему, вариант с Эйденом куда забавнее звучит: «Эйден, зачем ты наблевал на туфли Лили? А, нет, постой, ты молодец! Ох, что ты задумал на этот раз? Хочешь надудонить в мой ботинок? Нет, не смей, направь струю в другую сторону! В другую, Эйден!» Эйден захохотал. – У меня сейчас живот от смеха лопнет, дурак! – воскликнул он, и Самюэль потрепал его по волосам. Он всегда любил трогать его волосы, Эйден это прекрасно знал. И этот жест… такой знакомый и родной, всколыхнул в нем какие-то теплые чувства. Эйден хотел что-то сказать, но вдруг затих. Он жаждал обсудить с Самюэлем прошлое, проведенное вместе… но язык словно присох к небу. Язык совсем его не слушался, будто стал чужеродной частью тела. Алкоголь брал свое. Эйден совершенно не желал затрагивать больную тему, но одурманенный мозг настырно подкидывал перед глазами отрывки из сна. Темный силуэт, ласковый приглушенный голос. «Эйден…» – В тот вечер… – он внезапно нарушил тишину, Самюэль вздрогнул и покрылся холодным потом. – Вечер? – спросил он, силой уняв дрожь в голосе. – Да. Это был поздний вечер… я вообще-то почти ничего не помню, но мне кажется, там был ты… Самюэль сжал кулаки. «Только не это… только не так…» – Что именно ты помнишь? Ты можешь рассказать мне все с самого начала? «Господи, только бы не потерять самообладание». «Впрочем, этого стоило ожидать… память мозга… крайне хитроумный механизм, беспощадный и жестокий. Она способна легко затаиться во времени, и так же легко явить себя, выползти из самых темных глубин забвенья». «Мне стоит остановить его?» «Попросить замолчать?» «А, может, все-таки… это и есть мое искупление?» «Или же воздаяние?» «Которое я справедливо заслужил…» – Я ужинал в кафе с товарищем по интернет-переписке, – начал Эйден. И Самюэль понял, какой день он имел в виду. 22. 07. 20011 год. Но от этого осознания ему стало едва ли легче. Тот день перевернул их жизни вверх тормашками. Как чудовищный ураган. Неукротимый и буйный. Разбросал по разным уголкам земли. Но Самюэль никогда не жалел о том, что произошло в тот роковой вечер. «Потому что я…» «Защищал то, что мне дорого». – Его звали Дарен… или Дастин. Черт, забыл его имя. Пусть будет Дарен. В общем, познакомился с ним совершенно случайно, мы немного поболтали, и он предложил встретиться. Он оказался забавным малым, немного чудным. На тот момент я вел жизнь сиротливого скитальца, поэтому был совершенно не против его компании. В итоге мы постоянно посещали то самое кафе… «Джек в коробке». Мы покупали фаршированные халапеньо, тако, бекон чеддер и кока-колу. Да так много, что образовывалась целая гора. Мы поедали ее несколько часов, пять, а то и шесть, а потом не могли вылезти из-за стола. С раздутыми животами мы торчали там, пока не стемнеет. Нас пару раз выгоняли на улицу, как каких-то беспризорников, кидая нам вслед объедки. Но нам было весело. Самюэль видел Дарена вместе с Эйденом. Долговязый неказистый парнишка, очень улыбчивый. Было заметно, что Эйдену с ним комфортно. «Я ненавидел Дарена за это». Он так хотел подойти к Эйдену, заговорить с ним… Но он сам оградился от друга. Так как сделал кое-что очень… Грязное. Мерзкое. Самюэль помнит, как опускался на дно душевных истязаний: он непрестанно хлестал огненную воду. А потом ходил с ума. Он не мог спокойно ходить по улицам среди людей. И бросался на всякого, как дикий раненный зверь, рвал их в клочья, кричал и стенал… Ему всюду мерещился Эйден… и он говорил с теми, чужими… Смеялся. «Только не со мной». И Самюэль желал впиться в горло каждого, кто хоть пальцем притронется к нему… Благо рядом была Лили. Она до последнего терпела все это безумие, надеясь, что однажды Самюэль остепенится и перестанет разрушать все вокруг, в том числе себя самого. Но покой не приходил, Самюэль блуждал в кромешной тьме, потерянный и отрешенный. Тогда она стала его ориентиром, его лучом света, и сделала все возможное, чтобы вернуть брату прежнего себя. Она помогла ему бросить пить и устроила на работу. Обычным работягой, грузчиком. Но этого было вполне достаточно, чтобы Самюэль отвлекся от Эйдена на что-то другое. Самюэль постепенно стал… смиреннее. Он работал день за днем, проживая «день сурка». Пока не увидел человека, невероятно похожего на Эйдена. Самюэль не сразу поверил своим глазам, сославшись на чрезмерную усталость – быть может, именно из-за нее он словил галлюцинацию. Но она казалась такой реальной… Самюэль решил за ним понаблюдать и дождался, когда он покинет «Джек в коробке». Самюэль следовал за ним примерно три квартала, удерживая дистанцию в тридцать метров и прячась в тени. В какой-то момент незнакомец обернулся, его лицо осветил придорожный фонарь. «Эйден…» Сердце Самюэля мелко затрепетало, как крылья мотылька. «Эйден…» Но он не посмел к нему приблизиться. Он не имел права касаться его… Больше никогда. – Но в тот день… в тот самый злополучный день мы, как обычно, балагурили. Пили, ржали. А потом Дарен поведал мне, что сбежал из дома из-за проблем в семье. Его мать с отчимом знатно повздорили, дошло до рукоприкладства, а Дарен не хотел наблюдать все это дерьмо, так как ему надоело. Да, как ты верно понял, их драки возникали регулярно. И он свалил. На неделю, две, на месяц, он и сам и не знал… Он был готов ночевать с бомжами под мостом, лишь бы не жить с двумя бешенными псами. Я звал Дарена к себе с ночевкой, желая ему помочь, но он отвергнул мое приглашение, поскольку не хотел «обременять своим присутствием». Как глупо… ведь я жил в пустом огромном доме совершенно один, он не мог доставить мне хлопот. Видимо, у него имелись свои причины для отказа. Я не стал настаивать, противясь его праву выбора. Но я задержался с ним намного дольше, чем планировал. Когда я уходил, он проводил меня до перекрестка, а сам поплелся в какой-то дешевый отель. Мне на самом деле не особо хотелось возвращаться в свой унылый холодный дом. И я просто брел, брел… Специально не торопясь, чтобы растянуть время. Самюэль постоянно приглядывал за Эйденом издалека. И когда наступил четверг, то неизменно последовал за ним, стараясь не выдавать свое присутствие: прятался за столбами, деревьями, сливался с редкой толпой или заскакивал в магазин и следил за Эйденом через витринное запотевшее стекло. – И вдруг я услышал неподалеку странные шорохи и хрипы… Было похоже на борьбу… Я готов был убежать, так как не хотел подцепить проблем на пятую точку, но здраво рассудил, что, возможно кому-то понадобится моя помощь. И тогда я стал приближаться к тому месту, чтобы проверить, что происходит. Самюэль резко остановился, когда заметил, что Эйден больше не двигается с места. Он стоял, как вкопанный, озабоченно вглядываясь вдаль, прислушиваясь. А затем стал красться, будто опасался кого-то спугнуть. Самюэля это насторожило, однако Эйден мог услышать какое-нибудь животное или птицу, копошащуюся в траве. И в этом не было ничего удивительного. Но приближаться к Эйдену он все-таки не решался, ограничиваясь короткими перебежками из тени в тень. – Когда я добрался до проулка, откуда доносился подозрительный шум, то увидел… Увидел… Эйден застонал и схватился за голову, свернувшись калачиком и повторяя единственное «увидел». «Увидел…» «Увидел…» Самюэль положил ладонь на его макушку и запустил пальцы в мягкие волосы. Он стал успокаивающе их перебирать. – Не волнуйся. Я помню, что ты увидел, – тихо произнес он. «Я увидел твой страх». «Он сковал все твое тело, ты застыл на месте, как каменная статуя». «Ты не смел шевельнуться, так как узрел нечто ужасное». «Чудовищное». – Ты увидел, как ОН убивал ее. Ту женщину. Ты протянул руку вперед, видимо, подсознательно желая ее защитить. Но даже не сделал и шага в ее сторону, потому что ОН смотрел на тебя в упор. Тебе в глаза. Ты видел, как ОН кромсал ее ножом, словно паршивую свинью. А она не могла издать ни звука, так как он затолкал глубоко в глотку ее собственные чулки. Она мычала, изливалась кровью, слезами и соплями, в своих мыслях умоляла пощадить ее, до последнего вздоха, но ОН вспарывал ей брюхо, вновь и вновь, наслаждаясь процессом. Словно готовил изысканное блюдо. Может, ОН даже кончил, копаясь в ее кишках. Самюэль вглядывался во мрак, окруживший Эйдена со всех сторон, свет фонарей почти до него не дотягивался. Улицы, как назло, опустели. Самюэль не представлял, что Эйден мог застать в том чертовом проулке. И если ему угрожала опасность, то вокруг не было абсолютно никого, кто бы мог прийти на помощь. Он был один на один с монстром из темноты. «Я…. Не могу…» «Эйден…» «Я бы хотел подойти к тебе…» «Ненавижу себя за то, что сотворил с тобой». «И эту ошибку невозможно исправить…» – Но женщина сразу перестала быть интересной, как только ОН заметил тебя. Когда ОН выпрыгнул из-за угла, я сначала подумал, что это какой-то крупный дикий зверь, случайно забредший к нам с дальних лесов. Я, потрясенный, наблюдал за тем, как ОН набрасывается на тебя, опрокидывает навзничь и угрожающе нависает над тобой, как скала. Мужчина с силой прижал Эйдена к земле, зажав его ноги между бедер, чтобы тот не брыкался. И зафиксировал руки жертвы высоко над головой. С минуту он смотрел Эйдену в глаза, и будто бы даже усмехался, ведь так легко смог поймать его в свою ловушку. Ему хотелось позабавиться с Эйденом. Выплеснуть на него все свои садистские наклонности: издеваться, мучить, слушать звуки агоний… Эйден оцепенел от ужаса. Его глотку сдавила неведомая сила, и он лишь глухо сипел, захлебываясь собственным криком. Он безропотно пялился на безумный оскал, обнажившийся в хищной улыбке. А затем мужчина замахнулся правой рукой, сжимающей нож, тот сверкнул металлом в слабом отблеске далекого света. С заточенного лезвия капала еще свежая кровь. – Апофеозом моей решимости стало его желание причинить тебе вред. Этот ублюдок полоснул тебя по груди. А после раздался твой отчаянный вопль, наполненный страхом вперемешку с болью. Мой страх вмиг сменился яростью, и я ощутил невероятный прилив сил. Я бежал наперегонки с ветром, боясь, что не успею остановить его прежде, чем он попробует нанести следующий удар. Я напал на него сзади, буквально налетев с разбега. Самюэль запрыгнул мужчине на спину и крепко схватил за горло, перекрыв доступ кислорода. Мужчина зашелся истошным кашлем, стараясь глотнуть хоть чуть-чуть воздуха, но безуспешно. Он беспорядочно барахтался, размахивая руками, словно утопающий, и старался скинуть с себя Самюэля, как какую-то назойливую блоху. После нескольких тщетных попыток, он сумел вцепиться Самюэлю в лицо и сдавить челюсть до хруста костей. Из глаз Самюэля брызнули слезы, он тут же отпустил мужчину и резко отпрянул назад. Отпрыгнув в сторону, он покинул зону досягаемости. Мужчина, будучи крупным и на первый взгляд неповоротливым, на деле оказался довольно проворным, он тут же подскочил к Самюэлю, попытавшись его схватить. Но тот ловко увернулся от огромных лапищ, которые так и норовили сгрести его в охапку и разорвать на части. Самюэль еще в школе занимался вольной борьбой – правда, недолго, – и успел усвоить несколько приемов для самообороны и атаки. Однако применить их на мужчине оказалось несколько сложнее, чем на партнере во время тренировок – как если бы тот был не понаслышке знаком со всеми технико-тактическими действиями. Между тем, Самюэль пытался нанести хотя бы один эффективный удар: под коленную чашечку или, например, в голень. Но мужчина уходил от всех его атак, будто заранее предвидел, куда Самюэль целится. «Словно читает мои мысли, каждое движение». Он точно проходил специальную подготовку, поэтому замечал каждую мелочь в поведении Самюэля. – Поскольку задушить мне его не удалось, пришлось действовать иным путем, пустив в ход все свои умения. Но эта тварь уворачивалась от любых моих ударов, извиваясь, как уж на раскаленной сковородке. Мы исполняли устрашающий боевой танец и брали друг друга на измор. Кто первым устанет – тот и проиграл. В итоге, у меня выносливости оказалось чуть больше, чем у него. Я выбрал самый удачный момент и молниеносно атаковал, выбив из его руки нож. Ох, это сразу сбило с него спесь. Ты бы видел его растерянный, обиженный взгляд. Будто ребенок уронил в речку свою драгоценную игрушку, и ту унесло течением в глубокий овраг. Самюэль едва сдержался, чтобы не заржать. Но лишь надменно осклабился: «Знаешь, что ты только что сделал?» Мужчина, естественно, промолчал. «Ты ранил того, кто мне очень дорог». «А знаешь, что я делаю с теми, кто пытается отобрать мое самое дорогое?» Мужчина вяло качнул головой. «Я уничтожаю его». – Я бросился на него с ножом. Самюэль ступил на грань безумия, он так хотел защитить Эйдена, что потерял всякое самообладание. Мужчина стал торопливо отступать назад. Но Самюэль, дав волю первородным инстинктам, стремительно его нагнал и нанес колотую рану в плечо. Тот истерично завизжал и упал на одно колено. А Самюэль, выпустив монстра на волю, позволил утолить ему свою жажду. Чтобы эта тварь больше не приближалась к Эйдену. Никогда в жизни. – Я обрушивал на него град ударов, удар за ударом, удар за ударом, пока он валялся на земле, как мешок с дерьмом. Я не считал, сколько раз нож врезался в его обмякшую плоть, но мне казалось, втыкать его уже было некуда. Ублюдок стал походить на сырой кровоточащий кусок мяса. А я никак не останавливался, так как в тот момент ненавидел его больше всего на свете. И потому хотел показать ему всю свою ненависть, чтобы он в полной мере ощутил ее на своей шкуре. Правда, если подумать, то весьма забавно получилось: он вырубился уже после третьего или четвертого удара. А я все продолжал его резать… я резал его, и резал… Мне было плевать на него, на себя. Мне важен был только ты, Эйден. Когда Самюэль удостоверился, что мужчина испустил свой поганый дух, только тогда угомонился. С макушки до пят его залила кровь, липкая и черная, как чернила. Она застлала ему глаза. Но все равно он мог прекрасно разглядеть Эйдена. Тот сидел на земле, прижав колени к груди. Обхватив ноги, парень раскачивался вперед-назад и что-то тихо бормотал себе под нос. Самюэль откинул нож в сторону и приблизился к другу. Он опустился на колени напротив него и обхватил горячими ладонями влажное от слез лицо. «Эйден, смотри на меня, смотри. Все кончилось. Слышишь? Он больше не тронет тебя и пальцем». «Эйден… все в порядке. Я осмотрю твою рану, хорошо?» «Ох, тебя знатно потрепало. Рану стоит перевязать, благо она не такая серьёзная, какой могла быть». «Мы тебя немножко подлатали, но тебя нужно отвезти в больницу, ладно?» «Я вызову такси». Самюэль отнес Эйдена на газон, усадив того на мягкую траву. Он хотел ненадолго отлучиться, чтобы отыскать телефонный автомат. Но Эйден, ощущая неимоверную слабость во всем теле, поднялся на ноги из последних сил, вцепился пальцами в его запястье и тихо прошептал: «Останься». «Эйден, я никуда не денусь, верь мне». «Мне надо позвонить, так как тебе нужна медицинская помощь, понимаешь?» «Ты истечешь кровью, если потянем время». Но Эйден продолжал упорно твердить свое: «Останься». «Останься». «Останься». «Эйден, я никогда тебя не покину! Ведь обещал всегда защищать тебя, ты же помнишь?» Самюэль приложил ладонь к его груди. Под пальцами он ощутил сердцебиение, сильное, ритмичное. Живое. Благодаря его усилиям. Его чувствам. «Я здесь, с тобой. В тебе…». «Эйден». – На такси я отвез тебя в больницу. Тебя госпитализировали, а я ушел, не дождавшись результатов операции. Я знал, что тебе помогут, так что доверился врачам. А мне нужно было обдумать очень многие вещи, в том числе убийство психопата. А дальше в моей жизни произошел полный кавардак. Если вкратце, то меня быстро вычислили, обвинив в жестокой расправе над Майклом Скифом. Однако убийство на меня вешать не стали, когда я рассказал, что защищал тебя. К тому же, он успел выпотрошить Хлою Паттерсон. Ей было всего двадцать девять лет. И, как оказалось, она была пятой жертвой по счету в течение почти двух месяцев. Так что мне сделали в некотором роде выговор и отпустили на волю. Где-то через четыре года нежданно-негаданно объявилась семья Майкла. Им было плевать, что их ненаглядный сынуля угробил пять человек, и шестым мог стать ты. А седьмым в очереди – я. Они потребовали на законных основаниях правосудия надо мной. К сожалению, им это удалось. Не знаю, может, имели хорошие связи, а может, предложили огромные деньги, чтобы выкупить мою свободу в обмен на заключение. Мне впаяли семь лет за то, что я защищал своего друга от серийного убийцы. Самюэль тяжело вздохнул, а после воскликнул: – Гребаное справедливое правосудие! Гори синим пламенем! А вот Эйдену нечего было сказать. Да и что тут скажешь… ведь ему все это прекрасно известно. Но страх, ослабивший его дух, заставил это трагичное событие обратить в маленький гадкий секрет и надежно запереть глубоко в подсознании. Чтобы до него никто не мог добраться, даже он сам. Вот только… Его воля оказалась тверже, чем воля Эйдена. И Эйдену не хватало сил с ней совладать. Секрет настойчиво вгрызался в мозг, вгрызался отчаянно и жадно, до тех пор, пока не образовалась узкая брешь. Но достаточная для того, чтобы он просочился наружу. И он завладел душой Эйдена. Он тяготил. Увлекал за собой. Подчинял. Толкал в чудовищную пасть безумия… Однако сейчас, когда секрет выбрался на поверхность, обнажив свой безобразный лик, и растворился в тенях прошлого, Эйден ощутил неведанный ранее покой. Умиротворение. Какое бывает ранним весенним утром, когда теплые лучи солнца падают на лицо. Или так действует на него алкоголь… кто знает. Он очень давно не пил. Эйден фыркнул и уткнулся носом в подушку. Ему вдруг захотелось спросить кое-что важное лично для него. – Значит, ты спас меня… тогда… – молодой мужчина замешкался, затем добавил: – Ты жалеешь об этом, Самюэль? Он поднял голову и встретился взглядом с лазурными глазами. Самюэль от столь неожиданного вопроса поежился. Он придвинул Эйдена к себе и удобно расположил его голову на коленях. И вновь зарылся в его шелковистые, пропитанные цитрусовым ароматом, волосы. – Эйден… Я много дерьма натворил в этой жизни. Но клянусь, о чем я никогда не жалел и не буду жалеть, это то, что спас тебя. Если бы я вновь туда вернулся.... Вновь увидел тебя там, беспомощного, раненного… то обязательно сделал то же самое. И если мне придется переживать тот день снова и снова… То буду убивать раз за разом того, кто посмел поднять на тебя руку. Ведь обещал всегда защищать тебя, помнишь? Так что не вздумай больше спрашивать меня о таком. А то поколочу! – Хорошо, Самюэль. Эйден довольно усмехнулся и закрыл глаза, уснув в его объятиях. А Самюэль тихонько запел: Я сел на мель в этом городе-призраке, Стоп-сигнал мигает, а телефонные линии оборваны, Снег хрустит от холода. Он забрал мое сердце, я думаю, что он забрал мою душу. Шторм всё приближается, Он всё приближается… Примечания: 5) Sam Cooke — A Change Is Gonna Come. 6) Laleh – Samuel. 7) К – 11 буква по счету в английском алфавите. То есть, данный клон – одиннадцатый образец, оставшийся после неудачных экспериментов. 8) «Copying of brain information». 9) Техническое обслуживание и ремонт. 10) ROTS – «Refuge of the soul». 11) THOM – «The house of memory». 12) Джабба Хатт (англ.: Jabba the Hutt) — персонаж киносаги в стиле космической оперы «Звёздные войны» Джорджа Лукаса и данной вселенной, огромный слизнеподобный инопланетянин.