Сумерки богов

Шпили колоколен церкви святой Эсклармонды тонули в окутывавшей Клеменцию снежной пелене. Снежинки - большие, пушистые - падали нескончаемой чередой, укрывая громаду Цитадели мягким белым покрывалом. Ночь была волшебно тиха, невесома, осязаемо благодатна и значительна. Старому Блезу не было никакого дела до ночи. Зато его очень прельщала бутыль ежевичной наливки - трудно сыскать компанию приятнее этой. Блез готовился к церемонии тщательно (да, пусть это не Церемония братьев Ордена, но для него она имела столь же большое значение): аккуратно разложил на столе пять подкопченных рыбок, краюху хлеба, луковицу, погладил по гладкому глиняному боку запотевший кувшин. Он не успел приняться ни за еду, ни за наливку. Более того – чуть было не выронил кувшин, когда в калитку постучали – да так, что ворота вздрогнули. - Иду! – каркнул он, досадливо пряча кувшин под стол и накидывая на острые плечи овчинный кожушок. Проклиная порождения Тьмы, он наискось пересёк двор, залитый мертвенным лунным светом. Отодвинул щеколду на окошечке, выглянул. И, вздрогнув, поспешно отпер калитку. Перед ним, возвышаясь, как утёс в море, стоял барон Клузии. Заспанная нянька, от которой тоже пахло отнюдь не элизийскими яблоками, приняла младенца, но высказывать недовольство остереглась. - Во славу Джарлата, - проговорила она, держа тихий свёрток и не смея уйти с ним. - Во славу Его, - оскалившись, произнёс барон. Внимательно оглядел и двор, и постройки, и притихшую Цитадель. Остановил тяжелый взгляд на Блезе, смотрел долго, не мигая, и старик чувствовал, как горячая струйка пота сбегает по позвоночнику до самого копчика. – Во славу. Когда, наконец, он ушёл, Блез поспешил к оставленному во сиротстве кувшину наливки. Скорее выпить и забыть этот взгляд. Спустя двадцать один год он снова вспомнил его. Катарина - дитя Ордена, гордость Ордена, его самая громкая слава, его тягчайший позор – посмотрела на дряхлого Блеза точь-в-точь как отец. И этот взгляд, проморозивший до костей, был последним, что старый Блез видел в своей долгой, лишь чуть не дотянувшей до века, жизни. Катарине предстояло стать величайшей славой Ордена. Катарине предстояло стать величайшим его позором, самым мрачным кровавым пятном на страницах его летописей. Века спустя люди содрогались, слыша её имя, а матери пугали им несмышлёнышей. Катарина стала легендой ещё при жизни. И осталась ею после смерти.