Сумерки богов

Ржаное поле полно прячущихся в нём, как мыши, людей, над ним, в голубом небе, тянется густой жирный дым от сожжённой деревни. Тибо лежит лицом в канаве, носом в вонючей, начавшей подсыхать, грязи, и молится и Господу, и нечисти о том, чтобы весь этот обозлённый сброд пробежал мимо. Сброд пробегает мимо. Каждый вооружён не вилами, так кольями, косами, топорами – всем, чем можно. Они охотятся на чудовище, и Тибо знает – чудовищу не укрыться во ржи, да и не будет оно укрываться. «Она», - поправляет он себя. Отныне и до смерти он будет называть её только так, будто боясь, что если промолвит, даже мысленно, её имя – она вернётся в кошмарах или наяву, посмотрит глазами цвета стылого неба, позовёт его: «Тибо!». Крестьяне, переговариваясь, пробегают над ним и возле него. Тибо привстаёт сначала на карачки, потом во весь рост, снимает с себя клёпанную куртку, расстёгивает и бросает в грязь пояс с клевцом. И молится. Прямо там же и молится. Жарко и шумно они говорят о ней, обсуждая, что сделают, как будут её убивать, когда найдут. Фантазируют – может, распластают её там же, во ржи, выковыряв из панциря, и каждый мужчина возьмёт её столько раз и туда, куда пожелает. Или приволокут в деревню, подвесят на крепеньком дереве и будут прибивать к нему гвоздями – известно же, что фэйри не терпят железа. Окликают кузнеца, и тот с гордостью говорит, что гвоздей у него сколько угодно: всем, всем хватит хотя бы по одному. Длинные, отличные, трёхгранные, некоторые – ржавые. Или можно сдирать кожу – будто картошку чистишь, ведь так эта ведьма поступала в Гуще, Больших Горшках, Заверти? Или посадить на кол – тогда можно будет наслаждаться не один день. Можно утопить в пруду, предлагает жирный мельник. Для этого он даже новенького жернова не пожалеет. Можно выпустить кровь, посмотреть, какая она у неё, у феи-то. Можно. Можно всякое. Собственные фантазии распаляют их всё сильнее, они идут, весело пересмеиваясь – по колосящемуся полю, под ярким погожим небом, на котором ни облачка и лишь Господь льёт медовый свет, лаская детей своих, поощряя их искоренить зло. Они смелы и вооружены. Их много – деревня большая, мужчин вдосталь. Им повезло. Они оглядываются порой на дымящуюся Скатку – да, тем не повезло. Но им повезёт. Достанут, выковыряют ведьму из ржи. Она появляется на их пути, встав из колосьев, так внезапно, что многие вскрикивают. Белая, белая как молоко. Серебряная. Страшная. Стоит молча, без своего верного фламберга, без лат, прикрытая лишь длинными до колен волосами. Их словно парализует и её молочная нагота, и молчание, и взгляд бледно-голубых, как выстиранное дождями небо, глаз. Но лишь на мгновение. Потом они кричат, выбегая из колосьев, потрясая своим оружием, хватая её, валя в рожь. Ярость и страх перед ней так велики, что ни один из тех сценариев, что припасали они для неё, не осуществляется. Они торопятся убить её тут же – пока не заговорила, пока не прокляла. Солнечные лучи. Руки его. Свет его над ней. Лучи ранят больно, гул голосов нестерпим. Её бог молчит, пока её тело кромсают на куски всем, что они принесли с собой, рвут на части, разбрызгивают её кровь – не фейскую, а человеческую – по ржи и земле. Её бог молчит, взирая золотыми своими очами на золотую рожь, на золотую дочь свою в этой золотой ржи. Её бог молчит. Но Катарина в последние мгновения своей жизни знает – она всё сделала правильно. Её бог – над ней и в ней, острыми своими золотыми лучами из металла, сотнями, тысячами лучей, что пригвождают её к земле, втаптывают в неё, как оброненное с колоса зерно. Втаптывая, чтобы она осталась там, во тьме. Укоренилась. И однажды появилась снова – под свет Его. Вернулась стократ сильнее. Тэм раскладывает косточки на подоконнике: яблочные, вишнёвые, сливовые, абрикосовые. Его армия. Его мир.