Сумерки богов

Темнота. Сплошная беспроглядная темнота – то ли смотрящая мириадами глаз-звёзд, то ли бездушная и бесстрастная. Командор Витольд всматривается в темноту, а темнота, наверное, всматривается в него – потому что они тождественны и темнота за иллюминатором пытается отыскать подобное себе в нём. В той части него, что всегда была темна. Как бы он ни пытался это отрицать. Он видит своё отражение в стекле. Фэт-Фрумос Золотые кудри, рыцарь без страха и упрёка. Преподобная мать Никева-Джоанна сидит в кресле – спинка его декорирована большими свинцовыми гвоздями и так высока, что Витольд не может разглядеть, где её верхний край: тот теряется в опутывающих комнату сумерках. Мать Никева-Джоанна - женщина без возраста: ей можно дать и двадцать, и сто двадцать. Мать Никева-Джоанна говорит и ведёт себя так, будто бы царят дикие средневековые времена. Женщина, неслыханно возвысившаяся в стране, которую в былые времена называли Кенсорией. Мир грешен насквозь. И именно поэтому ему предстоит погибнуть и очиститься. У таких как она не бывает слабостей. Но они оба знают, что слабость у неё есть. И это он, Витольд. Притяжение, которое почувствовали оба, едва друг друга увидели. Притяжение, природы которого не смог постичь ни один из них. Эти встречи были мукой для обоих. Казалось, и он, и она пытаются вспомнить что-то, что… Было когда-то? Будет? Это не было вожделением. Это было какой-то глубинной, неясной тоской. Он ни разу не коснулся даже кончиков её пальцев. Она ни разу ни сделала попытки его соблазнить. Но оба знали, что есть что-то, что связывает их. - У вас два дня, командор, - говорит она. - Мне хватит. Она долго, очень долго смотрит на него – человека, которому предстоит стать новым Ноем и вести свой ковчег к иным планетам. Потому что Землю уже не спасти. - Прощайте, - говорит она. И такой она навсегда остаётся в его памяти – безумно прекрасной в этот миг, вечно юной и вечно древней, божеством, чей сути он так и не смог постичь. Что делает мужчину мужчиной? Первая женщина? Первое убийство? Первая попойка? Всё это было. Нечто, завёрнутое в багряную кожу. Оно жгло его руки, лихорадило кровь предвкушением. Он знал, что то, что находится в свёртке, изменит его навсегда. Он ушёл к себе в келью, зажёг драгоценные свечи, и развернул несколько слоёв кожи. И почувствовал, как невежественен был до сих пор. И почувствовал, что стал мужчиной только сейчас. Командор Витольд сходит с транспортной ленты в Клеменции. Город, невзрачный и слишком маленький по современным меркам, законсервировали века назад. Город, помнивший его и его рыцарей. Город, заклеймивший его как предателя. Город, постаравшийся вымарать его имя из своих хроник. Но даже они не смогли уничтожить то, что всегда напоминало о нём. Витольд касается прохладного яркого стекла. Говорят, что Цитадель хотели сжечь – потому что не должно помнить еретика, который препятствовал воле божьей. Говорят, они вбежали с факелами в пустое здание. Говорят, что они пали на колени и плакали как дети, поражённые невиданной красотой высокого – от пола до потолка – витража. И неважно было в тот миг, что у Господа Джарлата на витраже лицо еретика Витольда. Лучи закатного солнца проникали сквозь стекло, ложась цветным кружевом на этих, с факелами, и свет тот был как прикосновение божие, напоминавшее, что Господь равно любит всех. И раз новая Цитадель сгорела, а эта, где у Господа лицо еретика, стоит, то нет ли в том промысла божиего? Они плакали как дети. И ушли тихо, не тронув ничего. А Цитадель стояла века. И ждала его. Невзрачная, серая, похожая на пожилую, уставшую женщину. Она помнила его ребёнком, юношей, рыцарем, командором, возлюбленным. Он помнил каждый камень, каждую щербинку на стенах. Помнил смех своих рыцарей в трапезной. Помнил ржание лошадей в конюшнях. Помнил руки Анастаса. Помнил всё. Книга была ещё одним дарованным ему чудом. Как может кто-то считать, что чудес в мире нет? На его жизнь выпало целых три. Витраж. Анастас. И она. Разбередившая в нём что-то страшное и голодное. Он словно очнулся тогда. И понял, как стоило жить. Вот только тогда у него совсем не осталось на это времени. Прикосновения Анастаса, его шёпот, запах его тела… Их ночи, когда Витольд зажигал свечи и читал ему истории про сад королевы Эллисив, про несчастных влюблённых из Иса. Анастас был прав. Он хотел этого всегда. Владеть миром от Молочного моря до Бурного. Витольд поднимает голову, смотря в холодное совершенство усыпанного звёздами неба. Ему мало этого мира. Ему нужна Вселенная. И в этот раз ему хватит времени.