кола без сахара

      очередная вечеринка, на которой собирается всякий сброд.       тсукишима кей не считал себя сбродом, вот только на эти сборища продолжал ходить. там всегда была кола намешанная с чем-то алкогольным, происхождение которого его ни капли не волновало. там всегда можно было наткнуться на кого-то определенно еще более странного, чем он сам, чем он успешно пользовался, умело подкалывая и с удовольствием после втаптывая людей в грязь. и там всегда можно было просто заглушить свой внутренний стон боли, просто причиняя эту боль кому-то другому.       и зачем он это делал? это было почти так же приятно в начале, как и мерзко потом. мерзко от самого себя.        — ты должен был бороться со злом, а не примыкать к нему, — говорит сам себе, а в отражении мутного зеркала видит лицо своего брата, искаженное в презрительном выражении, от которого так горели щеки и хотелось спрятаться.       в этот раз все происходило по тому же сценарию, что и десятки раз до этого: снова в потрепанных мартинсах, снова в огромной толстовке, капюшон которой так хорошо скрывает лицо, снова с наушниками, потому что музыка на этих сборищах была ну просто до опизденения отвратительной. снова кола с чем-то алкогольным, снова какой-то чел, которому просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время.       а может это кею не повезло? он не успевает задуматься об этом, как чей-то кулак соприкасается с лицом, попадая куда-то в нос, где в эту же секунду расцветает боль, а после ощущается неестественное тепло, от ощущения которой потянуло блевать. из отражения на этот раз смотрят не язвительные глаза брата, а его собственное лицо, залитое кровью. повезло, что хотя бы очки остались целыми, а с синяками он запросто мог справиться.        — у иваидзуми твердый кулак, — рокочущий бас обволакивает уши, а за левым плечом появляется с угольно-черными волосами, словно рок-звезда, парень, вокруг шеи которого обвиты толстые цепи.       кей молчит в ответ и только продолжает остервенело смывать неостанавливающуюся кровь, чувствуя приближение панической атаки.       это смеющееся лицо так похоже на его собственное, не смотря на расцветающую улыбку, в глубине глаз — печаль вселенского масштаба и ненависть ко всему миру, да и к себе в том числе. золотые глаза без интереса смотрят. смотрят на старые мартинсы, которые кей купил первыми после того, как отнес первую дозу покупателю. заказчик был доволен скоростью длинных ног и проворностью ловких пальцев, а еще больше — молчанием, которое кей с собой в могилу унесет. смотрят на огромную толстовку, которую, кажется, сняли с чужого плеча, а если говорить правду — то действительно сняли с другого, вот только с кого? смотрят на взъерошенные волосы цвета лунного сияния и сгорают от желания убрать прилипшую ко лбу крошечную прядку, а после — заглядывают за дужки очков, за которыми кроются такие беззащитные на самом деле глаза цвета почти такого же как и у тетсуро.        — лучше немного запрокинь голову, — шершавые руки властно поднимают подбородок и держат его в таком положении, а кей понимает, что это единственные руки, которые он не хотел бы убирать с лица.        странное тепло, странные глаза цвета солнечных лучей перед сумерками на закате и странные волосы оттенка самой темной ночи. он выглядит так знакомо, что почти больно.        — мой брат издевался надо мной, — говорит так спокойно, а сам кричит внутри, разрывается от того, что хочет заткнуть себе глотку, только бы ничего не говорить, а потом понимает, что первые слова сносят плотину, разрушают бетонную стену между ним и миром, и теперь уже хочется говорить без остановки.        тетсуро молчит, но руку не убирает, в золотистых глазах мелькает что-то помимо ненависти и презрения ко всем. только вот что? внимательно смотрит, почти не моргая, а тсукишима чувствует, что это до добра не доведет, а изо рта все льются слова.        — он был ебанным монстром. как-то раз он сломал мне пальцы за то, что у меня не получалось правильно написать свое имя. мне было пять. — тетсуро в лице не меняется, вот только хватка на подбородке становится сильнее. — а когда мне было восемь он столкнул меня с лестницы на бетонный пол. в десять оставил на заброшенном швейном заводе, где ночевали наркоманы и бомжи. знаешь, как он меня звал? — задает вопрос, а ответ ему и не требуется. — псиной.        куроо отворачивается, но только для того, чтобы подать салфетки, кажется кею, а тот только снова смотрит в зеркало. странно, но на лице никаких чувств, а вот пальцы судорожно сжимаются в кулаки, которые до опизденения хотят познакомиться с лицом таким похожим на лицо тсукишимы, только немного старше. вот только чувствует себя чертовым эреном йегером — сила есть, ума не надо, и ни на что не годен, хотя в глазах других и выглядишь спасителем., а хочется быть для него микасой, да такой самоотверженной, что самому тошно.       тсукишима старается не смотреть, а все равно не может не пялиться в такие завораживающие глаза, такие похожие на солнце, разве что не греют только. тетсуро же смотрит во все глаза, не то что не скрывая, а наоборот назло, чтобы тот видел свое отражение в тех самых глазах с очаровательным золотистым ободком.        — зачем полез полез к хаджиме? он же не твой брат.        выражение на лице сменяется чем-то неприятно удивленным, почти шокированным, а тетсуро старается сдержать довольную ухмылку, при виде того, как зрачки кея медленно расширяются.        — ты не сможешь сделать ему больно, если будешь ранить других людей. они не виноваты в том, что он с тобой делал. — крошечная пауза, которая режет ухо, уголок губы тсукишимы дергается. — так зачем это все?       ноги подкашиваются, но колени не встречаются с деревянным полом, только напряженное тело врезается в чужую твердую грудь, от которой так и веет теплом. куроо ловит осторожно, стараясь касаться как можно меньше — он ведь не хочет спугнуть мальчишку и без того напуганного? кей тянется к карману толстовки и трясущимися руками вытягивает мятую пачку сигарет. с наслаждением наркомана закуривает, а потом выпускает дым прямо в лицо тетсуро, обжигая того ментоловой свежестью дыхания и арктическим холодом в глазах.        — ты ничего не знаешь.        говорит, но позволяет тетсуро держать себя за поясницу, чувствуя как пальцы впиваются в позвоночник. наверное, ему было мало. мало того удара, которым его одарил иваидзуми хаджиме, мало крови от столкновения с его кулаком, мало боли, что он испытал. всего было слишком мало для того, что был заглушить чувство вины, которое и без напоминая куроо огненными потоками обжигало тело изнутри.        — тогда расскажи.        и он рассказывает.        говорит бесконечно, кажется, время близится к пяти утра, а тетсуро все еще внимательно вглядывается в глаза напротив, в которых уже если и не ледяная пустыня, то уж точно тундровые поля. тсукишима кей понемногу оттаивает, греясь в солнечных лучах куроо, а тот только кивает вдумчиво и продолжает слегка придерживать за поясницу. воспоминания о брате, такие мучительные, но при этом дорогие, — точно стокгольмский синдром, — выворачивают наизнанку, а вот тепло тела куроо наоборот — собирает заново, как-то удерживает от окончательного срыва. он все говорит и говорит, почти плавясь от ощущения ладони на пояснице, да вот только все равно почти ничего не чувствуя. кроме сожаления. так жаль ему еще не было. никогда.       а потом кей замирает, когда слов больше не остается, как и чувств в принципе. они уже давно сидят на холодном кафеле, едва едва соприкасаясь плечами, а тсукишима только сейчас остановился.        — спасибо.        теперь молчат уже оба. он не помнил, кто сказал это. куроо тетсуро, который поблагодарил его за оказанное доверие, или это был он сам, впервые почувствовавший себя нужным?