кола без сахара

       плохо не без куроо.        но не хватает его горячего тела. его шершавых ладоней, которыми он постоянно касался всего тела кея. это не любовь в привычном понимании, а просто одержимость его телом. да ладно, всем нужно чье-то тепло поблизости.        тсукишима и не думал грустить. их недотношения, недовстречания и недолюбовь не располагали к тоске, когда они прекратились, так что в глазах кея не было ни единой слезы. даже больше — они были настолько поражающе сухи, что парню было больно моргать. каждый раз, когда он закрывал глаза — видел на сетчатке навечно запечатленный вид куроо в тот момент, когда он прошел мимо него, пока тот бросал свои жалкие признания в любви тому, кто никогда бы не смог на них ответить.        на самом деле, он мог бы сказать, что лицо тетсуро в тот момент было лучшим, что он когда-либо видел. настолько чарующе искаженное болезненным ядом, глаза почти сочатся золотой кровью от того, что розовые очки разбились стеклами внутрь, а губы, вкус которых он до сих пор не мог забыть, приоткрыты в таком отчаянном жесте истинной мольбы, что он бы рыдал сутками напролет, если бы мог, от одного только их вида. как художник, тсукишима был влюблен в такое прекрасное выражение его лица.        но, к сожалению, он не был влюблен в самого тетсуро.        может быть, именно поэтому все страницы его скетчбука носили на себе жалкий отпечаток небесных черт куроо?        но больше всего там было именно его глаз, неземных, подернутых поволокой томного возбуждения или же таящих внутри себя всю любовь этого чертового мира, а после — полные бесконечного моря страдания. губ, приоткрытых в немой просьбе, жаждущих поцелуя, целующих первыми, жадных и до боли невероятно мягких, таких, что даже каменное сердце тсукишимы на секунду замирало. рук, которые творили с его телом что-то невероятное, вынуждающих извиваться, стонать, снова молить и дугой изгибаться на смятых мокрых простынях, чувствуя, как почти ломается на пополам хребет в тот момент, когда достигают апогея. скул, одно лишь прикосновение к которым разрезало тонкую кожу как теплый нож масло, после их поцелуев губы всегда кровоточат, но вкус крови нравится кею, поэтому он снова и снова натыкался на острия ребер, ключиц и скул, целуя их до онемения.        с куроо все было по-другому.        с куроо прошел его страх зеркал, с куроо он стал любить проводить время дома, с куроо он хотел возвращаться домой, с куроо он наконец-то обрел дом.        и только с куроо он забывал о своем паршивом детстве и о своих злоебучих страхах. только с куроо он наконец-то стал видеть в зеркале свое отражение, а не гнусное лицо брата, снова и снова плюющегося ядом и разбрызгивающего вокруг желчь и серную кислоту, которая прожигала сердце малыша кея снова и снова.        тсукишима кей не смотрелся в зеркало уже неделю.        а тетсуро медленно гнил на смятых простынях, которые все еще хранили запах ментоловых сигарет тсукишимы и случайно пролитой им колы без сахара.        это было до одури смешно, понимать, что он проебался. «ну надо же было так хорошечно проебаться», — хохочет он в свое отражение, а потом плачет от отчаянья, скуля над футболкой, которую носил кей, когда ночевал в его тесной комнатке. она все еще хранила едва заметный кисловатый запах его пота и тонко пахла его туалетной водой, которой тсукишима почти не пользовался.        однажды он в полубреду ночного кошмара вскакивает посреди ночи, внезапно понимая, что они больше никогда не проснутся рядом. тетсуро задыхается, изворачиваясь в конвульсиях на все тех же простынях, которые делил вместе с тсуки долгими темными ночами, когда в голове появляется осознание того, что он даже не помнит, когда они последний раз держались за руки. он забыл слабую, почти равнодушную и пустую улыбку кея, которая появлялась на его лице каждый раз, когда куроо умудрялся снова сморозить какую-нибудь забавную хрень. это приносит гораздо большую боль, чем отказ блондина быть рядом. да он бы был с ним в виде пса в изножье его кровати или хотя бы банкой колы, к которой так жадно припадал кей жаркими ночами, полностью опустошая внутренности и выкидывая бесполезную жестянку после того, как та теряла в его глазах свою ценность, после того, как он вбирал в себя все ее соки.        сладкое послевкусие их поцелуев, которое обеспечивала та самая обожаемая кеем кола без сахара, сменилось горечью во рту. мягкие касания, которыми иногда одаривал его тсукишима в моменты истинного сближения или в мгновения яростного восхищения атлетически сложенным телом тетсуро, — на кровавые удары, когда куроо истошно дробил все зеркала в квартире, зная, что кей боится отражений.        тетсуро безысходно штудировал греческие мифы, не в силах забыть, как однажды тсукишима сравнил его с ахиллесом. это было абсолютно лишено смысла, но он все искал подсказки в старых историях, полных крови, разврата и дьявольской любви.        куроо винил себя во всем, что с ними произошло. ему следовало узнать кея лучше, прежде чем так безбожно влюбляться в него. тсукишима говорил о своем холодном сердце, безжалостном и сломанном. куроо до сих пор помнил, как улыбнулся в тот момент и сказал, что сможет все исправить.        теперь же все безнадежно испорчено, а он — единственный, кто нуждается в ремонте.        а тсукишима кей совершенно потерял сон, беспомощно пытающийся стереть из воспоминаний лицо тетсуро.        — я же люблю тебя, черт, что еще тебе нужно? — кричал тетсуро в трубку в тот же день, как все полетело к чертям собачьим, хотя в их случае, все катилось в тартарары.        — я не могу быть таким, каким ты просишь, — ровно отвечает в ответ кей. — я не могу дать тебе того, что ты хочешь.        и они оба разбиты, хочется плакать, а приступы тревоги стали перерастать в панически атаки в три часа ночи, когда ногти ломаются от того, с какой силой приходится сжимать одеяло, зубы скрипят на хлопковой наволочке, а все вокруг словно в тупом фильтре vhs порно. мир разрушается вокруг и кажется, что сейчас умрешь, но потом швыряет об асфальт, и вот ты снова задыхаешься на взмокших от пота простынях, и может тогда начинаешь хотя бы немного осознавать себя.        — прости, я должен был признаться раньше, что это все бессмысленно, прости, — душераздирающе шепчет кей в трубку и слышит в ответ тихие всхлипы тетсуро.        почти смешно от того, что они одновременно решают полностью отказаться от занятий волейболом.        кей просто перестает приходить на тренировки, а потом, когда ямагучи в десятый, если не в сотый, заявляется на порог его дома, просто говорит, что и слышать не хочет больше о соревнованиях и тренировках. ямагучи, конечно же, в своей очаровательной клубнично-мягкой манере пытается уговорить его податься в спорт заново, но тсукишима настроен не то чтобы решительно, он просто настолько обессилен, что кое как заставляет себя дышать, что уж говорить о волейболе. так он и отправляет тадаши обратно к волейболистам карасуно, на которых эта новость обрушивается словно снег на голову.        тетсуро же подходит к этому более ответственно. кенме пришлось один раз только заглянуть к нему, чтобы тот титаническими усилиями оторвал себя от кровати, в матрас которой, кажется, уже пустил корни, и отнести заявление об уходе из клуба менеджерке некомы. ни чьи уговоры не могли изменить его решения, но он даже и не представлял, как его уход ударил по команде.        стоит ли говорить о том, что некома и карасуно буквально превратились в монтекки и капулетти после разрыва отношений капитана первой и блокирующего второй?        и все-таки каждую ночь куроо закрывал глаза и представлял, что кей лежит рядом, обнимая его. тсукишима в его мечтах целует его в лоб и шепчет клятвы в любви, а потом они засыпают в объятиях друг друга. без мыслей о тсуки тетсуро просто не может уснуть. и каждую ночь он засыпает, утешаясь мыслью, что однажды все это станет реальностью, и он правда сможет еще хоть раз почувствовать сухие тонкие губы тсукишимы на своем лбу.       «люблю ли я тебя?       я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая.       все равно люблю».       — из письма владимира маяковского к лиле брик,       6 февраля 1923 г.