кола без сахара

      тетсуро наконец-то решается.       в конце концов, он имеет полное право получить хоть какой-то ответ на свои чувства, потому что томиться в блаженном неведении было больней, чем получить отказ. по крайней мере, ему так казалось.       на самом деле он был готов пойти на все ради невидимой тени нежности на дне медовых глаз кея, может быть, поэтому он скупал колу без сахара, научился любить запах ментоловых сигарет, которым пахли его волосы, затыкал скрежет сотни кошек на душе, которые взывали к его совести, когда он в очередной раз отменял или вовсе пропускал тренировки в волейбольном клубе, и, конечно же, игнорировал всех вокруг, кто твердил ему бежать от тсукишимы кея как можно дальше.       но он умирал от жажды и старался довольствоваться мимолетными полуулыбками парня в очках, когда тетсуро все-таки удавалось его рассмешить. это были настолько редкие, но настолько же и в сотню раз больше дорогие для него мгновения, когда по лицу кея пробегала почти невидимая тень веселья, только и всего.       чем-то кей напоминал капрала леви, наверное, редким проявлением эмоций, — на этом сходство с аккерманом заканчивалось, но куроо нравилось думать, что на самом деле тот скрывает все глубоко внутри, и ему нужно просто больше терпения и, возможно, еще больше любви, чуть больше нежности и ласки, нужно подарить кею тепло, которого он был лишен, и тогда тсуки наконец-то доверится ему. тем прекрасней был тонкий изгиб его губ, как когда лицо капрала светлело, когда он смотрел на ребят из 104 корпуса.       куроо любит романтизировать абсолютно все, и даже то, в чем нет и капли романтики. как, например, в их с кеем недоотношениях.       закрыться на пару дней блаженного спокойствия в его тесной квартире, где было мало воздуха для двоих, чтобы валяться в обнимку в кровати несколько часов, пока не надоест или пока у тсуки не закончится кола. потом заказать доставку или пойти в три часа ночи в самый дальний магазин, чтобы накупить безумно вредной еды, а потом бежать по темной улице и тыкать пальцами в небо. ночью душно и жарко из-за прошедшего днем дождя, но тело кея прохладное и чем-то напоминает мраморное изваяние в серебряных лучах луны, поэтому прижиматься к нему — сплошное удовольствие. тонкие пальцы путаются в волосах и никаких звуков, кроме быстрого сердцебиения и сбитого дыхания.       это казалось прекрасным. куроо часто мечтал о подобном. еще чаще он пытался провернуть подобное с блондином, но эта затея с самого начала было обречена на провал.       он хотел ходить в библиотеки, чайные, кофейни и музеи. тсукишиме даже не нужно было говорить с ним, достаточно просто находиться рядом и держаться за руки, пока милая экскурсоводка читает наизусть отрывки из мураками.       да нет, конечно.       все, что они делали, — играли в видеоигры, изредка целовались и почти постоянно трахались. кей не любил все эти нежности, а куроо терпеть не мог насилие, но он любил тсукишиму, а тому нравилась жестокость в постели. пожалуй, это единственное, что приносило ему хоть какое-то удовольствие. поэтому тетсуро делал все, что попросит блондин.        — а я правда влюблен в тебя той любовью, которую никогда ни к кому не чувствовал, — шепчет куроо, когда слышит мерное посапывание кея в районе своего плеча.       со стороны же эта любовь было похожа на цветок, за которым давно не ухаживали.       куроо старался изо всех сил, но что он мог сделать, если внутри тсукишимы просто ничего не было. он пытался заставить расцвести и пустить корни искусственную ветку ивы, которой никогда не суждено было быть живой. она радовала глаз, но это было все., а куроо продолжал закрывать на это глаза, ведь ему так хотелось хотелось почувствовать тепло от сверкающей в небе луны. только вот ее свет — отражение солнечных лучей, а тепла от нее никогда не исходило.       это не было чем-то спонтанным, тетсуро давно уже хотел сделать все официальным. вот только кей не нуждается в таких подвигах. микаса никогда не просила эрена защитить ее. так почему же сейчас он отталкивает ее и говорит, что она — жалкая рабыня. чтобы защитить? да не сдалась ей эта защита. подвиги эрена выглядели жалкими, а признание тетсуро еще хуже.       намеки были не для куроо тетсуро. ожидать, что он томно спросит: «луна красивая сегодня, не так ли?», было глупейшей идеей. конечно, еще более глупо было бы ожидать, что кей ответил бы: «я умираю», поэтому для куроо не оставалось никакого другого варианта, кроме как признаться в лоб.       стоит заметить, что куроо тетсуро отнюдь не был трусом. он не боялся стоять перед сеткой и смотреть на противоположную сторону соперников, не боялся, что ему придется когда-нибудь расстаться с друзьями, не боялся смерти или боли. он не боялся ничего. ничего, что не касалось тсукишимы кея.       и с его стороны было позорным малодушием решить признаться ему на виду у всех. в глубине души он надеялся, что взгляды людей окажут своеобразное давление и тогда тсукишима точно ответит на его слова. это было проявлением банальной трусости. куроо тетсуро просто всегда хотел быть рядом с ним. ему бы только что и делать, как касаться его костлявых рук, обнимать и отдавать всю заботу и тепло этому мальчику в огромной толстовке с крошечным изображением трицератопса слева и постоянно в наушниках. он стал бы даже монстром, что прятался бы у него в шкафу, зарывшись с головой в одежду, пропахшую дешевым парфюмом кея, или под кроватью, но всегда был бы рядом.       допустимо ли так низко пасть, чтобы вообразить себя счастливым?       и вот он снова как преданный хатико стоит под дверьми, дожидаясь блондина в очках, который неторопясь выходит из школы. если бы у тетсуро был хвост, то сейчас он бы бешено размахивал им из стороны в сторону, но сейчас единственное, что выдавало в нем радость — улыбка до ушей и пружинистые шаги, которыми неумолимо он сокращал расстояние между ними.        — тсуки, мы можем поговорить? — голос слегка ломается, но он прокашливается и повторяет вопрос снова, казалось бы, совершенно случайно привлекая внимание окружающих к двум высоким парням.        — это может подождать? давай не здесь, — незаинтересованно бормочет кей, замечая повышенное внимание к их персонам, и пытается пройти мимо куроо дальше, но тот становится прямо перед ним, перекрывая все пути к отступлению. — тетсуро?       куроо набирает в грудь побольше воздуха и снова прокашливается, сначала делая шаг назад, а потом приближаясь на два вперед к тсукишиме.        — кей, я люблю тебя, — говорит он во весь голос, а вокруг уже слышны ошарашенные вздохи толпы.        тсукишима отступает и качает головой. ничего в выражении его лица не изменилось, только стало как-то гадко внутри.        — кей, ты же тоже любишь меня, — вдохновенно продолжает брюнет, приближаясь к парню и пытаясь взять того за подбородок.        — что ты творишь? — изворачивается блондин и свысока смотрит на капитана волейбольной команды некомы. — ты же знаешь, что я скажу тебе.        куроо слабо улыбается, больше похоже на судорогу, что исказила его прекрасные губы. в этот момент кею хотелось бы подробно рассмотреть каждый шрам на них, которые оставались от нервозности тетсуро. не зря он учился на художественном направлении, как художник, он не мог не оценить красоту этих губ и этого лица. особенно, выражения, которое сейчас застыло на дне стеклянных глаз.        — я люблю тебя, кей, — повторяет он снова, с такой надеждой и беспомощностью смотрят на парня, что того тянет блевать. блевать от самого себя и своей ничтожности.        — прости, — бормочет кей. — ты же знаешь, что я ничего не чувствую, — говорит он в ответ и уходит.       а что он еще может сделать? нет ни боли, ни любви, ни вины, только вот что-то мерзкое ощущается между ребрами. ах да, это же он так мерзок в своей инвалидности чувств.