Caretaker

— Я не чувствую температуры, — говорит Дин, хмурясь, и его рука задерживается на лбу Кастиэля чуть дольше, чем нужно. — Ты сказал, что не очень хорошо себя чувствуешь? Кас вздыхает и сворачивается калачиком, натягивая одеяло. Дин сидел на краю; он пристраивается, пока Кас перестраивается, чтобы тот мог натянуть одеяло на свои плечи. — Голова кружится, — бормочет он, как только устраивается поудобнее, — и голова болит. А когда я попытался встать с кровати, то не смог держаться прямо, — это не совсем так. Голова у него действительно болит, но в последнее время она у него болит чаще, чем обычно, — возможно, из-за пустого места, где раньше была благодать, — и не хуже, чем обычно. Но он не лжёт, когда говорит, что плохо себя чувствует, хотя он думает, что это ощущение полностью психологическое. Дин издаёт задумчивый звук в глубине горла. — Возможно, это просто небольшая простуда или что-то в этом роде. Через несколько дней всё прояснится, если только ты не наделаешь глупостей. Я могу принести тебе суп или что-нибудь ещё, если хочешь. — Я не голоден, — говорит Кас. Он играет краем мягкого голубого одеяла, которое Дин выбрал для него в благотворительном магазине в соседнем городке. Он чувствует, как Дин ёрзает на кровати позади него, слышит его глубокий и долгий вдох. — Тебе надо поесть, старик, — мягко говорит Дин. — Человек, помнишь? Это заставит тебя чувствовать себя лучше, я обещаю. Кас вздыхает в подушку и хочет сказать Дину, что он знает, чего хочет, и это не суп, это: Кас свернулся калачиком на своей кровати, а Дин сидел достаточно близко, так что его бёдра были тёплым клеймом против его собственных. Хочет сказать, что он чувствует себя прекрасно, правда, за исключением той боли, которую не может полностью поместить глубоко внутри себя, боли, которую он чувствовал только как эхо, когда был ангелом, но теперь, когда он человек, теперь, когда его благодать не действует как буфер между ним и тяжестью эмоций, это мучительно, и присутствие Дина всегда заставляет боль исчезать, хотя бы ненадолго. Рука Дина ненадолго ложится на плечо Каса, и боль в груди нарастает и давит на лёгкие и рёбра. — Пойду приготовлю суп. Ладно? Я могу принести его сюда, если ты не хочешь вставать с постели. — Я бы предпочёл, чтобы ты остался, — говорит Кас, подушка заглушает его слова и делает их неразборчивыми. Дин снова сдвигается, и Кас знает, что он наклоняется ближе, потому что чувствует его тепло вдоль изгиба позвоночника. Кас вздрагивает от такой близости и закрывает глаза. — Чувак, говори громче, я тебя не слышу, — говорит Дин. Кас коротко качает головой. — Неважно, — говорит он. Дин недоверчиво хмыкает, а потом похлопывает Каса по спине. — Как скажешь. Отдохни немного. Я приготовлю томатный рисовый суп. Тебе понравится… моя мама делала его для меня, когда я был ребёнком. Тебе будет хорошо здесь одному? Сказать «нет» на самом деле не вариант, поэтому Кас просто утвердительно хмыкает и тянет одеяло дальше, пока не закутывается в него, темнота мягкая, тяжёлая и сладко пахнущая моющим средством, которое использует Дин. Дин ещё раз похлопывает его по плечу, прежде чем встаёт, кровать скрипит. Он закрывает дверь и уходит. В первый раз, когда Кастиэль заболел как человек, он подхватил грипп и провёл ужасные четыре дня, прикованный к постели, не в состоянии сделать ничего, кроме как проглотить какое-то лекарство, спать урывками, а затем проснуться, чтобы блевать. Дин проводил с ним почти каждую минуту, принося воду, прохладные полотенца, которыми промачивал лоб и плечи Каса, даже немного домашнего куриного бульона, когда думал, что Кастиэль сможет удержать его в желудке. Он притащил старый телевизор, подключил ноутбук, и они вдвоём смотрели фильмы, Кастиэль то погружался в лихорадочный сон, то выходил из него. Кас был несчастен, да, и он не раз плакал от чистого разочарования, потому что он был человеком, он был поставлен на колени вирусом, и это было отвратительно, унизительно и мучительно… но это было ничто по сравнению с тем, чтобы быть центром внимания и привязанности Дина. Как только ему стало лучше, Дин отключился. Больше никаких нежных прикосновений, никаких посиделок, прижатых друг к другу, чтобы поместиться на кровати Каса, чтобы смотреть старые фильмы, которые Дин провозгласил классикой. Счастливая случайность, подумал Кас; но потом, всего через несколько месяцев, он снова заболел, и Дин остался в его постели, и они снова смотрели любимые фильмы Дина, в то время как Кас тщетно пытался выкашлять всю мокроту, застрявшую в лёгких, и Дин гладил его спину и оставался достаточно близко, чтобы коснуться, и даже однажды, когда Кас засыпал, поцеловал его в лоб и задержался там на несколько долгих мгновений. Кастиэль — воин, или, по крайней мере, был им; ему миллиарды лет, и ни одно живое существо не касалось его так, как Дин Винчестер, с такой любовью. Но он знает, что это всего лишь игра. Дин не такой, когда он не болен, когда Дин не заботится о нём, и он знает, что Дин прикасается к нему только потому, что это должно быть утешением, это ничего не значит, и Кастиэль эгоистичен, так эгоистичен, потому что, хотя это ложь, даже если Дин делает это из чувства ответственности, он жаждет этого, нуждается в этом так, что это пугает его. Я скучаю по тебе, думает он. Это странно, потому что Дин здесь, или, по крайней мере, за углом, и Кастиэль живёт с ним в этом бункере, в этом доме наследия, и Дин учит его готовить, и как удалить самые жёсткие пятна с одежды, и как оценить фильм 1966 года о Бэтмене, который, Дин говорит, полное дерьмо, но может цитировать дословно. Они охотились вместе, хотя Кастиэлю часто приходилось оставаться в бункере, потому что он был обузой, за ним охотились жнецы, ангелы и демоны, и его енохианская защита зашла так далеко. Кастиэль научился зашивать плоть и подтягивать плечо так, чтобы его можно было вставить обратно в сустав… и он очень старался научиться разглаживать тревожные морщинки между бровями Дина и вызывать улыбку на его губах, но это действительно удар или промах, и Кастиэль не знает, в чём смысл его пребывания здесь, если он не может каким-то образом облегчить бремя, которое несёт Дин. Он эгоист. Он глупо, ужасно эгоистичен. Его братья и сёстры были изгнаны с небес и являются буйной силой на Земле; Абаддон и её демоны стремятся поднять Ад и развратить ангелов, чьи крылья сгорели; и Дин страдает, потому что он думает, что это Всё Его Вина. И всё же Кастиэль сворачивается калачиком в постели, накрывшись одеялом, барахтаясь в темноте, которую оно ему предлагает, и притворяется больным, чтобы украсть Дина из мира всего на несколько часов. Кастиэль утыкается лицом в подушку. Ему приходится сделать несколько глубоких вдохов, потому что горло саднит, глаза щиплет, и он ненавидит сам человеческий акт плача. Он не хотел, в тот первый раз, когда его тошнило, но его желудок был в агонии, и он давился и выплёвывал полный рот желчи в ведро, и Дин нежно гладил его по спине, когда Кастиэль наполовину свисал с кровати, всё тело дрожало, и как только его желудок успокоился, он попытался сделать вдох, а затем обнаружил, что не может дышать сквозь слёзы. Никогда, даже когда Мор захватил его сосуд, Кастиэль не чувствовал себя таким опустошённым. Как будто его собственное тело обернулось против него. Дин погладил его по спине, дал Кастиэлю поплакать, принёс воды и салфеток, чтобы вытереть лицо, а потом притянул Кастиэля к себе и шикнул на него, когда тот запротестовал, что он может заболеть, что он в порядке и что Дину не нужно оставаться с ним. Дин такой хороший, думает Кастиэль. Гораздо лучше, чем он считает, но Кастиэль видел его душу, держал её в самых глубинах себя, и знает Дина Винчестера так, как не знает даже его брат. И он знает, глубоко и бесповоротно, что Дин Винчестер — хороший человек, лучший из всех людей. Более того, Кастиэль знает, что не заслуживает его. С одеялом на голове становится слишком жарко, воздух застоявшийся и тяжёлый, но Кас не хочет двигаться. Здесь, в темноте, он может приостановить время и притвориться, что ждёт, когда Дин проскользнёт в постель позади него, поровняет их бёдра и плечи, упрётся подбородком в изгиб между плечом и шеей Каса; и Кастиэль повернётся в объятиях и обхватит руками крепкий торс Дина, подложит голову под его подбородок; и обнимет Дина, и прижмётся губами к впадинке его горла, и скажет ему, что он хороший, что он не один, что он любим. Он хочет заботиться о Дине так же, как Дин заботится о нём. Кастиэль не страдает иллюзиями: Дин никогда бы этого не допустил. Даже если бы он чувствовал то, что чувствует Кастиэль — потому что Кастиэль знает, что то, что он чувствует, отличается, глубже, отчаяннее и эгоистичнее, чем привязанность Дина к нему — Дин не позволил бы себя поддерживать. Он думает, что не заслуживает этого, и Кастиэль отдал бы всё, чтобы Дин увидел, что он этого достоин. Примерно через полчаса раздаётся стук в дверь Кастиэля, знакомая тяжёлая рука Дина. Стук — просто жест вежливости; Дин плечом открывает дверь, прежде чем Кас успевает ответить. Кас стягивает одеяло так, чтобы видеть сквозь край; Дин несёт поднос с дымящейся тарелкой супа, стаканом воды, бутылочкой аспирина, маленькой тарелочкой с крекерами. Когда он видит, что Кас смотрит, Дин улыбается. Это заставляет боль в груди Кастиэля раздуваться, давя на хрупкую кожу у основания его горла. — Привет, приятель, — говорит Дин и ногой захлопывает дверь. — Ты в порядке? Кас издаёт утвердительный звук и подталкивает себя в сидячее положение. — Ты не должен был приносить всё это для меня, — говорит он, и слова выходят хриплыми, потому что у него сдавило горло. Дин криво пожимает плечами. — Эй, баловать тебя, когда болеешь, — это круто. Ты всего лишь человек, сколько, шесть месяцев? Потешь меня. Прежде чем Кастиэль осознаёт, что делает, он говорит: «Я тоже хочу заботиться о тебе», и слова слишком мягкие и дрожащие, чтобы Дин мог неправильно понять эмоции, стоящие за ними. Слова едва слетают с его губ, когда всё тело Дина напрягается, руки с побелевшими костяшками сжимают ручки подноса, горло работает, когда он глотает. Кастиэль чувствует тепло на своих щеках и ушах, где — он знает — краснеет, но он отказывается отвести взгляд от Дина, потому что он сказал это, теперь он не может взять слова обратно, и он хочет, чтобы Дин понял, что он действительно хочет вернуть услугу — он хочет сидеть у постели Дина, когда тот болен, и прижимать холодные компрессы ко лбу, и убирать потные волосы с висков, и предлагать тепло тела, и приносить ему домашний суп на подносе, он хочет быть рядом с Дином так, как он никому не позволит быть рядом с ним. Но больше всего он хочет, чтобы Дин позволил ему, он хочет, чтобы Дин хотел, чтобы о нём позаботились. Дин откашливается, переминается с ноги на ногу. — Верно. Ну, я не болен, так что… так что тебе не стоит об этом беспокоиться. Ладно, Кас? Просто позволь мне позаботиться о тебе, — улыбается он. Это не касается его взгляда. — Позволишь мне? — тихо спрашивает Кас, когда Дин ставит поднос на прикроватный столик. Дин застывает на мгновение, частично склонившись над Касом, а затем выпрямляется по одному позвонку за раз и складывает руки. — В чём дело, Кас? — спрашивает Дин, и его глаза смотрят на Кастиэля, и он хмурится, только немного, уголки его рта изогнуты вниз. Кас должен собрать немного слюны, чтобы ответить, потому что у него во рту внезапно пересохло. — Ты всегда заботишься обо мне, — говорит он, тщательно подбирая слова, — и о Сэме, и о Кевине, и… и обо всех остальных. Ты думаешь, это твоя ответственность, и… — Это моя ответственность, — говорит Дин, но Кас игнорирует его и продолжает. — …и ты никогда не просишь, но я… должно быть, бывают моменты, когда ты не можешь… когда было бы лучше, если бы кто-то предложил тебе свою помощь. Я знаю, тебе это не нужно, но я бы… если бы ты этого хотел… я бы дал тебе это, я был бы рядом, если бы ты позволил, но ты не… ты так добр ко мне, и я тоже хочу быть добр к тебе, но ты… ты тратишь так много времени на заботу о других, но… ты никогда… ты никогда никому не позволяешь заботиться о тебе. И я… я могу. Если ты позволишь. Дин делает глубокий вдох, его губы приоткрываются, глаза отводятся от Кастиэля. Кас наблюдает за ним, гадая, не сказал ли он слишком много, не сказал ли недостаточно, имеет ли смысл то, что он только что сказал. Они оба замерли на какое-то неизмеримое мгновение. Кас чувствует, что если бы он напрягся достаточно сильно, то смог бы услышать сердцебиение Дина так же ясно, как если бы его голова лежала на его груди. Дин снова дышит. Тишина нарушается. — Кас, — медленно произносит Дин. — Ты должен понять, старик… Я… Смотри, это моя работа — заботиться о тебе, окей? О тебе и Сэме, и Кевине, и Чарли, когда она здесь, потому что вы, ребята, моя семья, верно? Это… дружище, ты должен знать… я не… это… — Дин, — тихо говорит Кас, потому что Дин борется со своими словами, его глаза широко раскрыты, а руки сжимаются и разжимаются у боков. — Я не хочу, чтобы ты заботился обо мне, потому что считаешь, что должен, — он проглатывает тяжесть в горле. — Ты не… ты не обязан заботиться обо мне. Это не… Это не твоя работа, — я хочу, чтобы ты хотел заботиться обо мне, думает Кастиэль, но не говорит. — Я занимаюсь этим всю свою чёртову жизнь, Кас, — говорит Дин. Его руки сжаты в кулаки с побелевшими костяшками. — Я забочусь о людях. Вот что я делаю. Я заботился о маме, и после её смерти я заботился о Сэме, и я заботился о папе, потому что это то, что я должен был делать, и я должен был заботиться о тебе, потому что ты… — Я что? — говорит Кастиэль, и он не хочет, чтобы его голос прозвучал так резко, но это так. Он соскальзывает с кровати, в спешке сбрасывая одеяло. На нём только боксеры и тонкая футболка, одна из тех, что были на Дине. — Я — ответственность? — Нет… это не… не надо говорить за меня. Господи! — Дин проводит рукой по лицу. — Смотри. Это не так. Это. Ладно. Ты… ты не ответственность, ясно? Я… чёрт, я хочу присматривать за тобой, Кас. — Ты не должен лгать, Дин, — боль в груди Кастиэля распространилась на горло, руки, глаза. — Когда ты… когда я болен, ты… ты так близко, и ты… ты обнимаешь меня и… и… ты прикасаешься ко мне, как будто я… как будто я что-то значу, но ты… когда мне лучше, ты никогда… как будто этого никогда не было, и я знаю, что ты не всерьёз… — А кто, чёрт возьми, сказал, что я не всерьёз? — требовательно спрашивает Дин, но Кас игнорирует его, слова вырываются из его рта, он был таким эгоистичным так долго: — Но это больно, я… не обращайся со мной так, как будто я стою для тебя больше, чем на самом деле, Дин, пожалуйста, я не могу… я не могу принять это, я не могу принять это, Дин, тебе не нужно вести себя так, как ты… как ты заботишься обо мне таким образом, я знаю, что ты не… ты даже никогда не ведёшь себя так… как будто это имеет значение. Я всегда думаю, что это значит что-то большее, но если ты просто… если это просто ответственность, — говорит Кас срывающимся голосом, — если это просто ответственность, Дин, я не хочу этого, я не хочу быть работой. Я не хочу быть для тебя ещё одной обузой. У тебя их уже и так много. Кас втягивает воздух, задыхаясь, и боль разливается по всем частям его существа, по ногтям, по прядям волос, по выступающей ключице, по изгибу живота. Слова ещё не кончились, но он уже устал. Каждый слог был вырван из глубины его души, и в пространстве, где когда-то жила его благодать, остались выемки. — Кас, — говорит Дин, только его имя. Он бледен, губы плотно сжаты, плечи сгорблены. —Ты… Кас, ты никогда… ты не ответственность, ты, тупой сукин сын, ты никогда не был грёбаной ответственностью, или работой, или ещё какой-нибудь ерундой, о которой ты говоришь. Обуза? Чёрт возьми, Кас, почему ты думаешь, что я забочусь о тебе, а не о Сэме? Это потому, что я чертовски хочу. Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Я… ты думаешь, я… я бы обнял тебя, или… или смотрел бы с тобой дурацкие фильмы, или оставался бы с тобой всю грёбаную ночь, пока ты изрыгаешь свои кишки из-за какого-то грёбаного чувства ответственности? Я делаю это, потому что люблю тебя, грёбаный идиот, но ясно — ясно, что ничего из этого не прошло через твой толстый череп, так что знаешь что — забудь об этом, просто, просто забудь, ладно? — лицо Дина красное, дыхание прерывистое, голос хриплый и тонкий. Его глаза холодные и зелёные, и только потому, что Кас убаюкал душу Дина своей благодатью, он знает, что он ломается. — Если ты любишь меня, — говорит Кас, и он знает, что плачет, ему даже наплевать. — Если ты… если ты действительно любишь меня, тогда почему… почему ты должен скрывать это? Если ты хочешь… обнимать меня, смотреть со мной дурацкие фильмы и оставаться со мной, что тебе мешает? — Всё, — выдыхает Дин. — Всё. Я не… я не получаю хороших вещей, Кас, я их разрушаю… — Не смей, — говорит Кас. — Не надо… не надо. Ты… ты хороший, Дин, ты достойный, ты, ты не смог бы погубить меня, даже если бы попытался… Дин пытается рассмеяться, но это больше похоже на всхлип. — Ты этого не знаешь. Ты, чёрт возьми, этого не знаешь, Кас. — Я держал твою душу, — говорит Кас срывающимся голосом. — Даже после сорока лет Ада ты был самой яркой, самой красивой, внушающей благоговейный трепет вещью, которую я когда-либо видел. Дин, ты… я знаю тебя, — он делает глубокий, прерывистый вдох. — Я верю в тебя. Дин смотрит на него широко раскрытыми зелёными и яркими глазами, и он открывает рот, но все слова, которые он пытается сказать, умирают где-то между голосовыми связками и губами. — Я просто хочу позаботиться о тебе, Дин, — говорит Кастиэль. — Я хочу, чтобы ты знал, каково это, когда о тебе заботятся, потому что ты такой хороший, Дин, ты так добр ко мне, но никогда не позволяешь мне помогать, никогда не позволяешь мне заботиться о тебе. Я хочу сделать тебя счастливым. — Кас, — говорит Дин. Он делает резкий шаг вперёд, снова произносит имя Кастиэля. — Кас. Кастиэль. Ты… ты делаешь меня счастливым, старик, ты должен это знать. Просто… заботиться о тебе, быть в состоянии… заботиться о тебе, это делает меня таким чертовски счастливым, Кас, ты должен мне поверить. Кастиэль делает глубокий вдох. Дин стоит всего в нескольких футах от него, глаза умоляющие, руки безвольно опущены. — Дин, — шепчет Кастиэль. — Я… если я… если я скажу, что хочу, чтобы ты заботился обо мне… это… это сделает тебя счастливым? Дин сглатывает, горло громко щелкает. — Да, — выдыхает он. — И если… если я скажу, что это тоже делает меня счастливым, но иногда я хочу… я тоже хочу заботиться о тебе, — говорит Кастиэль, слова застревают у него в горле. — И это… это сделало бы меня таким… счастливым, если бы ты позволил мне, если бы ты хотел, чтобы я заботился о тебе… ты бы дал мне шанс? Мускул на челюсти Дина дёргается, когда он сжимает губы. Кастиэль ждёт, чувствуя боль в груди. Наконец Дин коротко и отрывисто кивает. — Да, — говорит он. — Если это сделает тебя счастливым. Да. Кастиэль придвигается на шаг ближе. — Я не хочу, чтобы ты соглашался, потому что считаешь, что это пойдёт мне на пользу, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты согласился, потому что хочешь, чтобы я заботился о тебе. Не всё время. Тогда, когда тебе это нужно. Морщинки вокруг глаз Дина углубляются, его губы сжимаются, он отводит взгляд. — Кас… ты же знаешь, я… — Дин, — говорит Кастиэль. Дин крепко зажмуривается. — Да, — говорит он. — Я… когда мне это нужно. Я… ты можешь позаботиться обо мне, Кас. Думаю, мне бы это понравилось. Не всё время. Но… иногда. Когда мне это нужно. — Дин, — снова говорит Кастиэль. Он делает ещё один шаг вперёд. Дин на несколько дюймов выше его, так близко, что Кастиэлю приходится слегка откинуть голову назад, чтобы поймать взгляд Дина. Горло Дина на мгновение сжимается; Кастиэлю знакомо это чувство. Их груди просто соприкасаются при каждом вдохе. Его голос мягок, когда он говорит: — Ты позаботишься обо мне? — Всегда, — говорит Дин таким же мягким голосом. Его рука натыкается на руку Кастиэля, а затем снова, и пальцы Дина свободно обхватывают его запястье. Кастиэль наклоняется вперёд, кладёт подбородок на плечо Дина, как всегда хотел, прижимается щекой к его щеке. Они стоят так, кажется, целую вечность. Когда Кастиэль делает вдох, Дин выдыхает. Кастиэль наклоняет голову, прижимается лицом к шее Дина. Он чувствует его сердцебиение. — На самом деле я не болен, — говорит Кастиэль некоторое время спустя. Слова приглушаются у шеи Дина. Дин поднимает руки, чтобы свободно обхватить Кастиэля за талию. — Хм, — говорит он. — Я просто хотел, чтобы ты остался со мной, — говорит Кастиэль. Руки Дина напрягаются. — Ладно. — Да? Дин прижимается щекой к макушке Кастиэля. Его тёплое дыхание касается лба. — Да, — говорит он. — У тебя есть я. Кастиэль закрывает глаза. — У тебя тоже есть я, — говорит он. Он скользит руками по спине Дина, кладёт одну из них ему на затылок, другую — между лопаток. Шея Дина тёплая и твёрдая на широкой ладони Кастиэля. Дин делает глубокий, прерывистый вдох. Его руки напрягаются. — Ладно, — снова шепчет он. — Хорошо.