Степняцкие штучки

Руки у него в чём-то тёплом. Вязком. Он никак не может понять, в чём же. А, кровь. Конечно. Не в первый раз и не в последний. Он опускает взгляд на свои руки — красная-красная кровь на бледной, голой коже. Без перчаток. И напротив кто-то сидит; он поднимает голову. Артемий. Сосредоточен, возится с чем-то перед ним, аккуратно с ножом искривленным обращается. С чем это он возится? Между ними бык лежит. Огромный. Брюхом к небу, глаза тёмные и стеклянные, он видит свое отражение в них, но какое-то дёрганое и мутное, всё никак он не может спокойно приглядеться. Брюхо к небу, брюхо распорото, и грудная клетка гостеприимно раскрыта, что ребра торчат аккуратным частоколом, на копытах всё ещё осталась налипшая грязь, и сено, и твирь. Погоди, откуда здесь твирь и сено? Сейчас зима, а вокруг них белым-бело, конца снегу не видно; они сидят в степи заснеженной, и бык между ними, и от сердца быка поднимается тихий и смиренный пар. А от пара, кажется, на языке железный привкус, от которого почему-то уютно, как дома. Он снова возвращается взглядом к Артемию. У того лицо спокойное, почти безмятежное, такая безмятежность, которая бывает на лицах у людей, твёрдо уверенных в своей работе и своих руках. Славно. Нож, необычайно верткий и ловкий, лавирует между кожи, жира, органов и мышц, будто танцует загадочный танец, и Даниил завороженно за ним наблюдает, как он вырезает с живота быка небольшой упругий пласт мяса, кровь сочится, разрезает мясо на две части и останавливается, замерев в позе, которая означает конец танца и ожидание аплодисментов. Артемий выжидающе смотрит на него, пока кладёт нож на снег рядом с собой. Белый снег застывает в красные кристаллы. Он задумчиво подносит руку, нерешительно берет тёплое и мягкое мясо и ждёт, что же с ним делать дальше. Артемий напротив копирует его действие, а потом подносит тёплую, почти дымящуюся плоть ко рту, кусая её. После одного укуса он снова берёт нож и, лёгким движением надрезая шею быка, подставляет руки под забившийся, как родник, поток крови. И пьёт из своих ладоней. Мясо неприятное и невкусное. И скользит. У него весь рот в крови, которая тут же начинает засыхать и стягивать кожу. Кровь ещё одним слоем покрывает его руки, плещется сквозь пальцы, а на вкус… Он никак не может понять, какая она на вкус. Вокруг темно. Бурах сопит рядом, отвернувшись, хоть не храпит сегодня, и на том спасибо. Даниил, только что проснувшись, сжимает и разжимает кулаки, приходя в чувство и вспоминая нормальные ощущения. Ну и сон. Он аккуратно пытается слезть с постели, как назло, он всегда спит у стен, когда они с Артемием делят кровать, поэтому ему приходится перелезать через подножие кровати. — Э-э, куда? — сонно бубнит Бурах, всё же просыпаясь и недовольно на него воззрившись одним глазом. Выдохнув, Даниил уже менее аккуратно спускается на пол и быстрым шагом идёт к столу, где лежала его записная книжка. Пол холодит пятки. Зима, немудрено. — Сюда. — Твой гениальный ум даже во сне генерирует такие идеи, что записывать надо? — Не идея, а сон, идиот. А вот это Артемия уже заинтересовало, да настолько, что тот поднялся и сел на кровати, потирая глаза. Взъерошенный, смешной, как воробей зимой. — Что за сон, давай рассказывай. — Вот ещё, с чего бы мне это делать. — Не дури, рассказывай, здесь обычные сны не снятся. Тяжёлый вздох. Ему удалось вместить всё в пару предложений, после чего Даниил начал торопливо и не совсем разборчиво корябать карандашом в книжке, больше записывая ключевые слова. — Ну ты дурак, конечно. Карандаш остановился, не дописав слово. Сморгнув, Данковский возмущённо поднял взгляд, намереваясь колко парировать оскорбление. — Кто ж будет мясо сырым есть, там всякие паразиты водятся. И кровь тоже, это ещё зачем, — Артемий не остановился, даже заметив сигналы, что ему сейчас всю критику вернут с лихвой. — Вот ты бы мне и рассказал, зачем, Ворах, это ваши степняцкие штучки, а не мои. — Бурах. И нет, ойнон, раз уж тебе сны снятся, то штучки уже и твои, — даже коверкание фамилии не испортило настроения, и степняк, наконец вставая, подошёл к Даниилу, немного грубо взял из его рук карандаш да блокнот, а потом, крепко приобняв за плечи, свалился обратно на кровать, почти давя своим весом. Пошевелиться было невозможно. — А теперь спи нормально, Дань. Такие сны усталости не снимают. Выбора у него, в принципе, и не было. Из медвежьей хватки выбраться было невозможно, это он уже проверял. Если в обычном рукопашном бою у него ещё были какие-то шансы против Артемия, то когда тот ловил его своими лапищами, все упомянутые шансы тут же испарялись. А просто так лежать и назло ему не спать — ну, и правда глупость.