I.
***
«Дорогой Бертольд. Иногда мне кажется, что я сам создал этот остров. Где-то между долготой и широтой раскрылась дыра и его выплюнуло оттуда. Сколько бы я о нём ни думал и не пытался соотнести с чем-нибудь конкретным, он остаётся подобным сингулярности — отправной точке моей жизни, с которой всё началось и которая не поддаётся никаким теориям. Каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, от моих рук на скалах появляются новые метки и надеюсь, что однажды они превратятся во что-то иное, доселе непознанное...»
***
— Мистер Браун, вам ещё снятся кошмары? — Нет. Точнее, снятся, но не так часто, как раньше. — Это хорошо. Можно сказать, что наша терапия начинает приносить существенные результаты. Райнеру не нравилось ходить к психологу. Чистый, словно вылизанный, кабинет напоминал палаты реанимации, которые его теперь пугали, а мистер Коллинз, пожилой врач и старый приятель матери Райнера, не внушал особого доверия и мало располагал к себе. Райнер ходил к нему только потому, что старик, игнорируя все правила сохранения врачебной тайны, разбалтывал миссис Браун все новости о сыне, а это значило, что Карина могла не беспокоиться о том, что её «дорогой мальчик» сходит с ума. Уж что-что, а лгать Райнер умел хорошо, к тому же вопросы этики в отношении себя его не сильно волновали. — Вы же ещё пишите те письма, о которых я вам говорил? Райнер кивнул. Странная психологическая практика, которую этот сухопарый старик называл «писать письма», плотно вошла в его жизнь: он просыпался, завтракал, писал письмо, запечатывал его и складывал в обувную коробку, к десяткам таким же конвертов, которые позже отправлял по своему адресу. В этой коробке Бертольд когда-то хранил коллекцию островных ракушек, которые, к сожалению, разбились ещё при переезде. Мистер Коллинз утверждал, что написание подобных писем помогает справиться с душевной болью, которая «притупляется путём сублимации в текст». Иногда он называл это очищением. — Ну вот и славно. Увидимся с вами в следующую пятницу, мистер Браун, — психолог закрыл блокнот, в котором ранее что-то записывал, и улыбнулся, давая понять, что сеанс окончен. Райнер кивнул, подхватил свои вещи, пожал врачу руку и вышел из кабинета, аккуратно прикрывая за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене и потёр переносицу пальцами. Больничная стерильность, постоянные «мистер Браун» и тошнотворная вежливость его утомляли. Хотелось поскорее отделаться от этого гнетущего еженедельного похода. Скоро, уже скоро. Улица встретила Райнера холодным ветром и дождевой моросью, летящей прямо в лицо. Конец осени никогда не радовал приятной погодой. Надвинув пониже капюшон куртки и сунув руки в карманы, Райнер быстрым шагом пошёл к остановке, оглядываясь по сторонам. Карина как-то предлагала сыну снова вернуться к вождению, но при одном упоминании чёртовых автомобилей у него начиналась нервная трясучка. Подъехавший автобус был почти пустым: только девушка в наушниках, читающая книгу, и старушка, теребящая в руках засаленный носовой платок. Водитель не глядя отдал Райнеру билет в ответ на протянутые за проезд деньги. Браун прошёл в конец салона, сел у окна, прислонившись виском к стеклу и просунув ноги под переднее сиденье. Дождевые капли снаружи окна устроили соревнование: кто же быстрее скатится вниз. Когда Райнер был ребёнком, наблюдение за ними помогало не замечать длительность поездок. — Маленькие почему-то всегда проигрывают, — раздался тихий голос сбоку, — думаю, что дело в их массе — они легче и поэтому медленнее скатываются. Райнер привык к тому, что Бертольд всегда появлялся неожиданно, зачастую не считаясь с его желаниями, и мог начать разговор в любой удобный ему момент. Это были очень живые действия. Браун повернулся. Бертольд сидел рядом, вытянув длинные ноги вперёд и чуть горбясь, чтобы не упираться головой в потолок. Голубая рубашка не промокла, чёрные волосы тоже были сухие, а на брюки не попало ни капли из придорожных луж. Райнер наклонился к Бертольду и тихо, чтобы услышал только он, сказал: — Давай, сделай ставку. Гувер улыбнулся и указал на маленькую каплю, только что упавшую на стекло. Браун выбрал своей фавориткой большую, стекающую с самого верха рамы. — Я выиграл, — удивлённо протянул Бертольд, когда его капля скатилась вниз и скрылась за краем окна. — Вот видишь, — пожал плечами Райнер, — а говорил, что маленькие проигрывают. — Ты поддавался, — Бертольд наклонил голову и прищурился, — я видел, как ты постукивал по стеклу, чтобы моя капля текла быстрее. Райнер улыбнулся. Бертольд всегда был проницательным, ему удавалось замечать малейшие изменения в Брауне. Он был единственным человеком, которому Райнер не мог соврать. Бертольд подался вперёд, немного сползая по сиденью, и положил Райнеру голову на плечо. Браун закрыл глаза, сосредотачиваясь на этом прикосновении, стараясь сделать его отчётливее и реальнее. Кончики неровно подстриженных волос щекотали Райнеру щёку и это ощущалось настолько реальным, будто Гувер и в самом деле был тут, живой и здоровый. Автобус тряхнуло на «лежачем полицейском» и Райнер выдохнул. Бертольд поднялся. — Приехали. Дом встретил Райнера множеством тёмных занавешенных окон, похожих на пустые глазницы. В подъезде всё также воняло подвальной сыростью, а лифт грохотал, тяжело поднимая Райнера на родной шестой этаж. Квартира пустовала несколько недель, но Браун оставлял форточки открытыми, поэтому затхлого запаха не было. Раньше он старался не допускать сильных сквозняков — Бертольд часто простужался, хоть и хвастался своим отменным солдатским здоровьем, поэтому Райнер держал квартиру в тепле. Сейчас такой необходимости больше не было и по дому можно было ходить даже не снимая верхней одежды.***
«Сегодня я вспоминал, как у меня однажды нашли камни в почках и ты пришёл в больницу, чтобы навестить меня. После операции, когда я только наполовину отошёл от наркоза, твоя речь и очертания были смазаны у меня в голове. Теперь мои камни смогли сбежать, превратившись в остров; они растворились, прямо как ты под грудами пьяного металла».
***
— У вас два новых сообщения, — пискнул автоответчик, заставив Райнера подскочить от неожиданности. Браун удалил их, даже не слушая, потому что точно знал, от кого были звонки: один от матери («Дорогой, как прошла встреча с психологом?»), второй — от Анни («Ты давно не звонил. Набери меня»). Всегда одно и то же, ещё и этим нарочито обеспокоенным тоном, словно он ребёнок, потерявший любимую игрушку. Стоящий на окне кактус заметно пожелтел и потерял много колючек. Бертольд иногда шутил, что садовод из Райнера никудышный — у него умирают даже кактусы. Сам же он был заядлым флористом. После похорон дедушка Бертольда забрал к себе все его растения, оставив только кактус. Райнер набрал в стакан воды из-под крана и вылил её в горшок, увлажняя землю. — Хватит, не лей больше, — раздался из комнаты голос Гувера. Он знал, что делает Райнер, даже если не был с ним рядом. Браун прошёл в комнату и открыл шкаф, рассматривая свой нехитрый гардероб: костюм, несколько курток на вешалках, футболки и рубашки, вперемешку накиданные на нижней полке. В зеркале, висевшем на дверце, виднелся Бертольд: он сидел в оранжевом кресле, которое они купили на распродаже, когда только заезжали в эту квартиру. Кресло было слегка потрёпанным, кое-где виднелись следы кошачьих когтей или капли давно пролитого чая. Но эта мебель была частью их дома, поэтому у Райнера не поднималась рука её выбросить.***
«Дорогой Бертольд, иногда мне кажется, что тебя и вовсе не существовало. Может быть, ты просто плод подсознания больного человека, моя несбывшаяся мечта? Иногда, в моменты ясности, я пытаюсь вспомнить всё, что мне когда-либо говорили о тебе, чтобы удостовериться, что это не я тебя придумал. Твоя мама рассказывала, что когда ты родился, все в палате вдруг замолчали, потому что на твоей правой щеке было большое родимое пятно, похожее на сердце. Никто не знал, что сказать и тогда ты закричал, чтобы хоть как-нибудь заполнить пустоту. Я всегда восхищался этим качеством твоего характера: своим голосом ты мог заполнить любую пустоту, которую находил. Пятно значительно уменьшилось к твоему пятилетию, а к нашей встрече исчезло совсем, но страсть к заполнению пустоты осталась с тобой».
***
Браун пошарил в глубине шкафа и достал красный походной рюкзак, который они с Гувером когда-то брали с собой в горы: слегка пыльный и в некоторых местах штопанный, но всё ещё надёжный. Несколько книг, немного одежды, содержимое аптечки, обувная коробка с письмами, фонарик, свадебная фотография Бертольда в костюме — внутрь полетело всё без разбора. — Куда ты собрался, Райнер? — Бертольд встал и подошёл ближе, беззвучно ступая босыми ногами по полу. — В Дамаск, — хрипло рассмеялся Браун. — Теперь я почти как настоящий миссионер в своём прощальном паломничестве. Последней в рюкзак попала Библия, принадлежавшая ещё дедушке Бертольда. Райнер слегка привстал и снял с верхней полки шкафа плотную папку, заполненную документами. — Как всё-таки забавно, — он покрутил её в руках, — вся жизнь человека может уместиться в таком маленьком месте. Документы: доказательства его жизни и смерти, рождения его детей и брака, развода, делёжки имущества, завещание. Вся наша жизнь крутится вокруг чёртовых подписанных бумажек. — Ты оставишь их здесь? — Конечно. Там, куда я иду, они мне могут понадобиться только для розжига костра. Райнер положил папку на тумбочку у двери, чтобы её точно заметили, когда откроют дверь. Документы на квартиру, свидетельство о смерти, паспорт Бертольда, бумажки, бумажки, бумажки — всё было тут — немым свидетельством твёрдого решения Райнера Брауна. — Тут было хорошо, — протянул Бертольд. — Тут был дом. — Ты идёшь? — Конечно. Я же всегда следую за тобой.***
«После операции, когда я лежал в процедурной, насквозь провонявшей апельсиновым антисептиком, а доктора светили мне в глаза фонариком, чтобы проверить реакцию зрачков, мне казалось, что я смотрю со дна глубокого колодца на освещённое луной небо. По его краям ходили люди, но я не мог понять — был ли среди них ты?»
***
Браун вышел в коридор, надел непромокаемую походную куртку, высокие ботинки, натянул шапку и закинул рюкзак за спину, в последний раз оглядывая квартиру, в которой прожил столько лет. Форточки он не закрывал — а зачем? Воровать у него всё равно нечего. Единственное сокровище Райнера уже давно в земле. — Прощайте, диван и кресло, прощайте, кактус и автоответчик, прощайте, мистер Коллинз, мама и Анни. Райнер открыл дверь, вышел в перегородку и хотел было ещё раз оглянуться, на прощание, но услышал над самым ухом голос Бертольда: — Не надо, иначе не уйдём. Райнер улыбнулся и, закрыв дверь на три оборота, спрятал ключи во внутренний карман куртки. Когда по-старчески дребезжащий лифт поехал вниз, в квартире громко зазвонил телефон.***
«Дорогой Бертольд. Наверное, это станет моим последним письмом. Интересно, собираются ли они сейчас в кучу внутри нашего почтового ящика? Зачем я до сих пор посылаю их домой? Возможно, я могу представить, как забираю их после возвращения, которого не будет, и увижу тебя, уснувшего в кресле у телевизора с книгой на груди. Мои письма окаменеют, как временная капсула. Ты и я — мы не такие, как жена Лота, у нас нет особого желания обернуться назад. Там нам не на что смотреть. Я начну своё путешествие в бумажной лодочке без дна. На ней я полечу на Луну».
***
