II.
***
«Дорогой Бертольд. Утром, после того как меня вынесло на берег — с песком во рту, с солью в ушах и по щиколотки в воде, — мне показалось, что всё шло именно к этому последнему кораблекрушению. Я помнил только воду, башмаки и камни в животе, которые тянули меня на самое дно, к каким-нибудь вялым медузам. Я уже потерял счёт времени и не помню, сколько здесь нахожусь и сколько раз бывал раньше. Ландшафты, эти цвета и формы, уже настолько знакомы, что я мог бы вслепую бродить по скалам, не боясь оступиться и сорваться в море. Помимо этого, я всегда считал, что когда человек падает — он не должен закрывать глаза».
***
— Райнер. Просыпайся, Райнер. Как будто ничего и не было, сейчас утро, солнце проникает сквозь занавешенные окна и освещает смуглую кожу Бертольда. Райнеру пора на работу, но может быть они успеют поцеловаться ещё пару минут и посмеяться, и покурить, и... — Если ты захлебнёшься, я не смогу тебя вытащить. Нет. Райнер открыл глаза. Прямо над ним висело небо, огромное небо, укрытое тёмными тучами — только кое-где едва просачивались солнечные лучи, освещая редкие кусты и лишайники. На ноги Брауна мерно накатывали волны серовато-голубого моря. Ботинки совсем промокли, а штаны и куртку облепил песок. Рюкзак валялся чуть поодаль, аккурат возле Бертольда, который сидел на камнях, поджав ноги и положив голову на колени. Он в своей тонкой рубашке смотрелся на этом холодном острове совсем уж чужеродно. — Ты уснул прямо там. Я не мог тебя разбудить, — Гувер виновато опустил голову. Райнер на спине отполз подальше от кромки воды, чтобы окончательно не загубить единственную обувь, подложил руки под голову и снова закрыл глаза. Тишину местности пока что нарушал только шум моря: не было людей, ни морских животных, ни даже птиц. У скал Райнер заметил лодку с мотором, на которой прибыл сюда. Он помнил, как вытащил её на песок и оставил стоять прямо там. Её дно сильно треснуло, напоровшись на подводные камни у самого берега, и раскол напоминал молнию. Вода медленно просачивалась внутрь. Браун снял тяжёлый навесной мотор и отнёс его к камням. Всё равно он не собирался возвращаться обратно. В лодке, под брезентом, стояли две канистры с бензином, а в боковом кармане рюкзака нашлась пачка спичек, завёрнутая в зип-пакет.***
«Я сжёг свои мосты. Я поджёг лодку и смотрел, как она тонула. Разливаясь, бензин попадал на воду и образовывал химические пятна. Мне знаком этот запах, как вонь кондиционерной и тормозной жидкости из пробитого автомобиля, как внутренности двигателя, растёкшиеся по шоссе как вода — по земле под кактусом. Впервые я увидел его, когда ждал, пока тебя вытащат спасатели. Он сидел на обочине, периодически нюхая свои пальцы, словно не мог распознать запах. Говорил, что возвращался с рабочей конференции и остановился выпить перед поездкой, но следил за количеством алкоголя».
***
— Чайки больше не прилетают. В этом году я заметил, что они стараются избегать это место. Возможно, их отпугивает отсутствие рыбы. А может быть и я...— Райнер засмеялся и поднёс руки к лицу, вытирая его от капель воды и пота. Жар от горящей лодки согревал. Зашуршал песок, Бертольд подошёл ближе, остановился рядом с Брауном. Солнце больше не попадало на его кожу, потому что лучи теперь проходили сквозь него. Райнер отряхнул одежду от песка, набившегося, кажется, даже в карманы. Берег, на котором он уснул, был маленькой бухтой в одной из частей острова. Тут и там валялись обломки старых рыбацких лодок, покрытые заскорузлыми водорослями и песком, железные цистерны, изъеденные ржавчиной, старые бутылки.***
«Он до сих пор говорит, что не был пьян, а просто устал. Какое я имею право его судить. Когда я прибыл сюда, то был и пьяным, и уставшим. Разбил лагерь в бухте, среди останков старых лодок. На рассвете заметил маяк, возвышавшийся на скале, которая нависала прямо над берегом. Рядом с ним была лачуга, которую я и решил сделать своим временным пристанищем. В центре сурового островного пейзажа — гора, которая кажется искусственной. С неё видно антенну и буёк, горящий пылающим факелом каждую ночь. Откуда здесь электричество? У той антенны необыкновенное притяжение — может быть, там меня ждёт перерождение? Я часто приписываю окружающему мотивы или какие-то предназначения. Когда появился этот остров? Может быть, в тот момент, когда нас оторвало от сидений, а ремни безопасности тропами врезались в плечи и грудь — было похоже, будто машину кто-то встряхнул, как коктейль. Тогда?»
***
Поднимаясь по скалистому склону, Райнер отмечал запустение острова: помимо отсутствия людей и любых животных и птиц, растения совсем окаменели. Здесь всё дышало смертью: море было слишком грязным для рыб, воздух слишком разреженным для птиц, а почва (Браун успел заметить, когда поднимался) усеяна костями: скорее всего, животных, но может... Вдалеке виднелись заброшенные, покосившиеся дома. Возможно, здесь пасли животных, но как они питались такой травой? Бертольд шёл рядом. Для него подъём был похож на лёгкую прогулку, он часто оглядывался, будто осматривая родной дом, в котором давно не был. — Я слышал, что человеческий пепел отличное удобрение. Представляешь, останки наших рук и рёбер могу вырастить лес и даже вернуть в этот залив рыбу. Интересная метафора. Райнер посмотрел на Бертольда и почти сразу отвёл взгляд. Когда-то он очень любил такие прогулки: они могли подолгу идти и разговаривать, разговаривать, разговаривать — обо всём на свете. Теперь Бертольд говорил сравнительно меньше, чем раньше. — Смотри, — Гувер окликнул Райнера и остановился. Они уже почти дошли до маяка. — Отсюда море такое спокойное. Браун остановился, глядя на водную громаду, простирающуюся до самого горизонта. Вдали виднелись остальные части архипелага, похожие на спящих гигантов. Райнер вдруг поймал себя на мысли, что Бертольд видел море всего лишь второй раз в жизни. В первый раз он видел его с ним: они бежали по пляжу в Кромере и там не было обломков лодок и кораблекрушений. Сейчас это воспоминание казалось очень далёким. Браун снял рюкзак с плеча и, порывшись в нём, достал книгу в потрёпанной обложке. — Это что за книга? — спросил Бертольд, подходя ближе. — Из библиотеки. Её не брали с 1974 года, так что я решил, что она никому не понадобится и забрал с собой, спрятав под куртку. Редактор написал в прологе, что Крюгер, автор книги, был болен сифилисом, когда приплыл на этот остров, так что не стоит доверять суждениям человека, медленно теряющего рассудок. Странно, но моим последним спутником станет книга, написанная умирающим человеком, — Райнер тоскливо улыбнулся. — Крюгер пишет, что когда-то здесь жили пастухи, а эта хижина, — он кивнул на видневшееся впереди покосившееся деревянное здание, — была построена в начале восемнадцатого века, когда выпас скота уже стали называть профессией. Первым погонщиком был какой-то Рейсс, выделявшийся высоким положением в своей стране. Он приплывал сюда каждую осень, строил этот дом и мечтал когда-нибудь обзавестись семьёй и стать родоначальником собственного рода. Правда, — Райнер пожал плечами, — его мечтам не удалось осуществиться: он подцепил от своих коз какую-то заразу и умер через два года после окончания строительства. Для него некому было вырезать линии на скалах. — Что за линии? Какая-нибудь местная легенда? — заинтересовался Бертольд. Райнер хмыкнул. — Когда кто-то был при смерти, умирал или так сильно болел, что не оставалось никаких надежд, он царапал на скале две параллельные линии, обнажая белый мел. Люди на большой земле или в рыбацких лодках, увидев этот знак, понимали, что на остров нужно отправить лекарства или средства защиты и ждать, пока паразиты не вымрут вместе со своими носителями. В своё время тоже так сделаю. — Райнер... — Бертольд протянул к нему длинные руки. — Не надо. Не надо.***
«Дорогой Бертольд. Я не спал всю ночь, не мог сомкнуть глаз из-за тупого буйка, так что я сидел на краю скалы, смотрел на него и думал, думал, думал...Мне кажется, что я никогда не разгадаю тайну этого острова. Эту глупую антенну видно с любой части острова, она — безмолвное напоминание о моей цели. Ты всегда говорил, что у меня доброе и чуткое сердце, сейчас же оно — мусорная свалка из несбывшихся надежд, которые никак меня не согревают. Тебя не видно уже несколько дней. Сейчас раннее утро, так что я пишу это письмо, кутаясь в одеяло, которое привёз с собой. Этот пляж не самое подходящее место для смерти. Старик Рейсс умер где-то у глубине острова, на утёсе, Крюгер отправился умирать домой. Думаю, что моё преимущество в развитости, в технологическом прогрессе. Кто-то построил антенну, которая своим светом ведёт меня через остров и маяк, который освещает для меня этот путь. Чувствую, что это мои последние дни на острове. С тех пор, как я сжёг лодку, веяние болезни ощущается всё отчётливее. Вещей в лачуге, где я жил эти дни, было мало: сломанная кровать, на которой нельзя увидеть снов, сменная одежда, книги, мои письма. В своё последнее утро я сожгу всё это и создам собственную антенну».
***
***
«Дорогой Бертольд. Я проезжал отрезок трассы между Экстером и Бристолем больше двадцати раз. У меня были показания свидетелей и отчёты, которые я сверял с топографическими картами, но я так и не сумел найти нужного места. Мне казалось, что должны были остаться хоть какие-нибудь следы, я был уверен в этом. Оно где-то там и всё же мне так и не удалось найти его. Я собрал все письма, которые писал тебе и надеялся отправить, если вернусь на большую землю. На самом деле я собирал их в той коробке на дне своего рюкзака. Сначала я раскидал их по всему пляжу, а потом собрал и сделал кораблики, спрятав частичку тебя между сгибом и в чернильных буквах. Когда солнце садилось, я отправил свою флотилию плыть по водам Атлантики и долго следил за тем, как ты, расколотый на части, тонул. Всё-таки и от мистера Коллинза была какая-то польза. Когда я карабкался вниз по скалам, то упал и поранил ногу. Кажется, у меня сломано бедро и в рану точно попала инфекция: кожа бледно-розовая, яркая боль накатывает волнами. Я вернулся обратно к лачуге, чтобы отдохнуть, но отчётливо понимал, что на самом деле у меня только одна дорога. Из обломков деревянного стола, найденных в доме, я соорудил себе подобие костыля, а лекарства, которые я привёз с собой, неожиданно пригодились — они помогут мне дойти до моей конечной точки. Мои письма к тебе стали мыслями, воспоминаниями, стянутыми порванными ремнями безопасности. Я поднимаюсь по скалам, оставив за собой ещё один костёр, чтобы хоть как-то согреть этот остров, горстями глотаю болеутоляющие, но уже ощущаю слабость своего сознания. Я снова слышу скрежет порванного металла, а фары меня ослепляют. Кажется, я лежу, прижатый к тебе, как мы лежали в наши тёплые ночи в первой квартире, и слышу звук охлаждающегося двигателя. Твоё сердце больше не бьётся, а я тяну по своему телу нить инфекции, пробирающейся всё ближе к моему, тащу раненую ногу за собой, как покорёженную легковушку с пробитыми шинами. Я начал своё путешествие в бездонной бумажной лодке, которые ты так любил топить в осенних лужах ещё в школе, и в ней я полечу на Луну».
***
***
«Дорогой Бертольд. Горная тропа скользкая от росы. Я надеюсь, что моя нога не сгниёт окончательно прежде, чем я доберусь до вершины. Я согнут, как пьяница, как утопленник, как сломанное чаячье крыло — наша форма непостоянна, твоя и моя. Скоро я взлечу и ты будешь со мной. А он ведь не был пьян, Бертольд, он вовсе не был пьян. Он просто устал — все его пути вели к тому столкновению. На камни садятся чайки...но тут ведь никого не было, совсем никого! В одно из своих восхождений я нашёл на скалах у моря гнездо с яйцами. Жизнь возвращается сюда, Бертольд, и наши кости станут её основой. Птицы кричат, кричат о тебе и обо мне, о нашей старости, которой никогда не будет, о детях и внуках, которым не суждено родиться. Больше мне некуда подниматься. Шрамы у моих лопаток станут крыльями и поднимут моё тело в воздух».
***
Райнер стоял у подножия антенны, стремящейся в небо. Эрозия почему-то не тронула её и чёрный металл выглядел так, будто его поставили совсем недавно. Браун снял рюкзак, достал из него таблетки, высыпал остатки на ладонь и, давясь, проглотил. Его вещи остались внизу, на скалах, сложенные аккуратно, как любил Бертольд. Фонарь мигал в такт сердцебиению, лестница казалась непрочной и слегка раскачивалась под весом Райнера. Он взбирался медленно, не отводя взгляда от яркого огня, свет которого уже расплывался из-за тумана и слабости зрения. — Райнер. Он остановился, прижимаясь грудью к холодному металлу и посмотрел вниз. Бертольд был похож на гиганта — сейчас Брауну казалось, что у него несоразмерно длинные руки и ноги. В конце концов, он был всего лишь воспоминанием, удерживающим страдающее сознание Райнера на краю. — Мы как те параллельные линии в скале, о которых писал Крюгер, — у Брауна уже почти сел голос, говорить было всё труднее, но он знал, что Бертольд его услышит. — Только мы всё-таки пересеклись. Гувер улыбнулся, кивая.***
«Дорогой Бертольд. Этот остров стал моим Дамаском. Я сжёг все свои вещи, все бумаги, эти доказательства жизни и смерти. Будет здесь ещё кто-нибудь, кто вспомнит и обо мне? Мои камни снова соберутся в остров, я сам стану маяком, стану антенной — и тогда обо мне не забудут. Нас всегда будет тянуть сюда. Бертольд, я теперь буду подобен птице, а ты — гнездо для меня, мой дом, куда я всегда возвращаюсь».
«Вернись!» «Вернись...»
***
