Чувства

Среда, четыре тридцать две утра. Сизый сигаретный дым попадает в глаза и ещё долго висит в воздухе, несмотря на распахнутое настежь окно. Луна рисует на полу широкую дорожку, и это единственный источник света, но большего и не требуется, чтобы видеть всё, что хочется видеть. Чуя прикрывает глаза и запрокидывает голову, выдыхает дым в потолок. Натруженные мышцы ноют, в голове — блаженная пустота, в теле — почти неподъёмная тяжесть, но от томящего предвкушения вновь поджимаются пальцы на ногах и теплеет внизу живота. Эта ночь ещё не закончилась. Дазай сидит напротив него на развороченной, измятой постели, опираясь о спинку и зачем-то прикрываясь простынёй, словно стыдится или пытается скрыть то, на что Чуя так любит смотреть. Его тело. Самое прекрасное, что когда-либо попадало Чуе в руки. Самое желанное, чем ему посчастливилось обладать. Чуя знает его до последнего сантиметра ещё не остывшей после близости кожи, каждый шрам, каждый изгиб, каждую родинку — всё, от оттенка тёмных глаз до рисунка синих вен на внутренней поверхности бёдер, с которой засосы сходят лишь тогда, когда они расстаются надолго из-за работы. Чуя знает это тело лучше, чем своё собственное, потому что оно принадлежит ему почти каждую ночь, а его обладатель позволяет делать с собой всё, что захочется — а Чуе хочется многого. Каждый чёртов раз, как первый, снова и снова, словно нет всех этих лет и сотен ночей, на протяжении которых они вместе, полностью друг в друге, телами, разумами, душами, всем сразу, не отвлекаясь на внешнее и неважное. Каждую ночь Чуя исследует тело Дазая — руками, губами, языком, порой ему хочется стереть себе память, чтобы забыть всё, что знает о том, как доставить Дазаю удовольствие, и изучать его заново, шаг за шагом, как самую увлекательную в мире науку, то осторожно и чувственно, то жёстко, почти болезненно, но неизменно искренне и по-настоящему, так, как между ними было с самого начала и есть сейчас. Немного жаль, что время не повернуть вспять и этих эмоций первого узнавания не пережить вновь. Немного — потому что взамен у Чуи есть другое. Безоговорочное доверие и такое же безоговорочное знание, что нужно сделать в каждый конкретный момент, чтобы Дазаю было не просто хорошо — идеально. Так, как нужно именно сейчас. Чуя давно перестал разграничивать его и своё удовольствие, ведь они переплелись так прочно и неразрывно, что одно без другого просто не существует. Сейчас Дазай пытается спрятаться от его взгляда, при этом гневно сверкая мутными от возбуждения глазами — но это всего лишь часть их обоюдной игры. Самого главного всё равно не скрыть, да и Дазай крайне неубедителен, пытаясь делать независимый и грозный вид, когда выглядит вот так. Затраханным до изнеможения, обессиленным, покорным — и счастливым, как бы ни старался придерживаться роли, которую сегодня сам для себя выбрал. Если бы хоть один мудак из тех, кто сталкивается с Дазаем в судебных процессах, знал, что лучший адвокат Канагавы, грозный, гениальный, высокомерный Дазай Осаму может быть таким, наверняка постарался бы использовать это в своих целях. Но Чуя уверен, что такого Дазая, кроме него, не видел никто — потому что лишь ему первому Дазай показал истинного себя. Открылся до конца, доверился, несмотря на страх и пережитое предательство, почувствовал, что Чуя никогда не причинит ему боль. Если, конечно, Дазай сам об этом не попросит. Дазай просит, часто, не всегда словами, чаще телом — но это совершенно другое. Он просит и сейчас. Вернее, напрашивается. Чуя курит, сидя в кровати, жадно рассматривает его. То ли не выдержав, то ли демонстрируя протест, Дазай отворачивается, облизывая губы. Они все в мелких ссадинах от укусов, ярко-алые и такие опухшие, словно Чуя хлестал по ним, а не целовал — практически безостановочно, отрываясь лишь для того, чтобы дать Дазаю вдохнуть глубже. Тёмные волосы спутаны и растрепаны, шея и плечи все в вереницах засосов, ярких и припухших, больше похожих на кровоподтёки. Саднят и ноют они наверняка почти так же — с той лишь разницей, что это напоминание не о боли, а о любви. Чуя знает, что таких напоминаний на теле Дазая, скрытом под простынёй, которую тот натянул до груди — десятки, если не сотни. Будь его воля, на Дазае живого места бы не осталось, но, к сожалению, он всего лишь человек, и даже его выносливость имеет пределы. А жаль, ведь Дазай выглядит так, что его хочется трахать без остановки, до полной отключки, до отказа всех систем. И что-то подсказывает Чуе, что системы первыми откажут точно не у него — передоз эмоций во время их близости чаще всего случается именно у Дазая, потому что Чуя позволяет ему полностью отпускать контроль, берёт на себя заботу о безопасности и удовольствии их обоих. И ему нравится такой расклад. Очень. Ему нравится, с какой лёгкостью Дазай передаёт ему власть над собой, а от того, с каким желанием он отдаётся, позволяя творить со своим телом всё, что Чуе заблагорассудится, к чертям сгорают последние предохранители. — Ты похож на шлюху. — Чуя буквально смакует эти слова, продолжая смотреть на Дазая в упор. Он знает — Дазай обожает, когда он не сдерживается в словах в постели. Сегодня он даже не пытается сдерживаться — Дазай сам виноват. Нехрен его провоцировать. Пусть даже все эти провокации тщательно спланированы ими обоими. Их играм и чувствам эта запланированность не мешает ничуть. — А ты чёртов садист, — цедит Дазай сквозь зубы, дёргая правой рукой, пристёгнутой наручником к изголовью кровати. — Мне больно. — Я знаю, — жёстко отвечает Чуя. — Я этого и добивался. — Зачем? — Даже в темноте видно, как глаза Дазая вспыхивают демонстрируемой яростью, словно он на самом деле зол — но Чуя знает, что это не так. Несмотря на то, что насчёт боли Дазай точно не врёт, эта реплика имеет совершенно противоположный подтекст. Не «больше не надо», а «хочу ещё». Дазай возбуждён и раззадорен не меньше, чем он, а, скорее, даже больше, потому что так ни разу и не кончил — Чуя просто не позволил ему, и кто бы знал, как его ведёт от этого грёбаного могущества. Он медленно растягивает губы в улыбке. — Потому что тебе это нравится. Боль. Дазай действительно любит боль, но лишь ту, которую причиняет он, Чуя. От этой боли у Дазая слетают тормоза, будто их не было вовсе, и это именно то, чего они добиваются в такие ночи — полной свободы от мыслей и слов. Должны остаться только чувства. Ощущения. Иначе у Дазая ничего не получится. Чуя тушит сигарету в пепельнице, переставляет её с кровати на пол и решительно тянет на себя простыню, в которую настырно вцепился Дазай. Тот протестующе мотает головой, но Чуя сильнее. Гораздо. Он отбрасывает мешающую тряпку в сторону и придвигается к Дазаю, по-хозяйски кладёт руки на сведённые вместе колени. Он пока не предпринимает усилий, чтобы развести их в стороны, просто удерживает на месте, но Дазай сверлит его взглядом и плотнее смыкает губы, вжимаясь в спинку кровати. — Раздвинь ноги, — низко, почти угрожающе командует Чуя. Он представляет, как ведёт языком по дорожкам вен на бёдрах Дазая, и вдоль позвоночника проносится горячая волна, ведь всегда, когда он так делает, Дазай не в силах справиться с похотью, и превращается в его руках в нетерпеливый комок обнажённых нервов, мечтающий, чтобы его трахнули поглубже и пожёстче. — Не хочу, — отвечает Дазай, но в его взгляде — одна сплошная противоположность. Это — часть игры, необходимая и достаточная для того, чтобы внутренний тумблер, отвечающий за рациональное, перешёл в положение «выкл». Дазай хочет. Как же сильно он хочет. Его вожделение передаётся Чуе — через прикосновения, взгляды, противоборство, которое добавляет их близости необходимого перца и чувств. Чуя упирается коленями в постель, возвышаясь над Дазаем. Склонив голову к плечу, окидывает его тело собственническим взглядом, задерживает его на полувозбуждённом члене и медленно приподнимает бровь: — Уверен? — Он смотрит Дазаю в глаза и иронично ухмыляется, словно поймал на глупом и ненужном вранье. — Да, — цедит Дазай, и если бы Чуя знал его чуть хуже, то мог бы подумать, что он действительно против. — Тем хуже для тебя. Потому что я хочу. Дазай с шумом выдыхает сквозь зубы, его взгляд становится откровенно вызывающим, но Чуя крепко стискивает его запястье и тянет ко второму наручнику в изголовье, и Дазай подчиняется, тем самым в момент сводя на нет все свои возможные вызовы. Щелчок замка в окружающей тишине оглушает. Чуя проверяет крепление, возвращается на исходную — у ног Дазая, всё ещё сведённых вместе, — и, с силой раздвинув их, подаётся вперёд, вжимается в напряжённое тело Дазая, ощущая его возбуждение, как своё собственное.. Дазай вздёргивает подбородок и пытается сопротивляться, но только лишь для того, чтобы поддержать игру. Чуя отодвигается, тянет его на себя, удерживая за бёдра и вынуждая улечься на спину, и наваливается сверху, прижимая собой к кровати. За последний год благодаря постоянным тренировкам он неплохо раскачался, набрал мышечную массу, и хотя внешне ничего особо не изменилось, разве что, плечи слегка раздались, весом тела он вполне способен обездвижить более худого и жилистого — Чуя предпочитает слово «изящного» — Дазая, который штанге и гантелям предпочитает беговую дорожку. — Отпусти меня, — шипит Дазай, дёргаясь под ним, словно пытается сбросить с себя, неловко выворачивает скованные руки, но всё бесполезно. — Ты этого не хочешь, — беззаботно мурчит Чуя, вылизывая его шею поверх засосов. Скользит языком от ключицы до уха, прихватывает губами мочку, посасывает её и оттягивает, слегка прикусывая. Его руки беспрепятственно гуляют по телу Дазая — гладят, сжимают, ласкают, Чуя знает все его эрогенные зоны, знает, как нужно касаться Дазая, чтобы выключить в нём всё разумное и рациональное, и в попытках быть ближе Дазай вжимается в него, потираясь вставшим членом о живот. — Ублюдок... — Его голос срывается, когда Чуя с нажимом проводит ребром ладони между его ягодиц, потирает пальцами, пока не проникая внутрь и наслаждаясь его совершенно не протестующими стонами. Вопреки собственным словам, Дазай притирается к нему, безмолвно прося больше контакта, но когда Чуя тянется к его губам, отворачивается и выдыхает: — Нет. Кровь ударяет Чуе в голову, заставляя на долю мгновения дать волю ярости и шлёпнуть его ладонью по бедру. Но он сразу же успокаивается, принимая новое правило — никаких поцелуев, пока Дазай не попросит о них. Это, блядь, просто с ума сводит. Когда Дазай сделал так впервые, заставив добиваться себя, уже будучи распластанным под ним, с его членом в заднице, Чуя на какое-то мгновение буквально обезумел. Лишённый возможности целовать Дазая тогда, когда ему захочется — а хочется ему всегда, — он даже разозлился, потому что его власть поставили под сомнение. Но потом выяснилось, что запрет делает цель желаннее — и поцелуи с Дазаем ещё никогда не были такими сладкими и чувственными, как в ту ночь. Дазай всегда мастерски пользуется согласием, как одной из главных составляющих их секса. Без его согласия Чуя и пальцем до него не дотронется, несмотря на то, что они в отношениях уже несколько лет. И сейчас Дазай решил повторить. Вот только он не учёл, что времени прошло довольно много, и самоконтроль Чуи теперь практически безупречен. В конце концов, это его обязанность — такая же желанная и взятая на себя добровольно, как и отношения с Дазаем: держать под контролем всё, что происходит между ними в постели. Всё для того, чтобы было хорошо им обоим, чтобы они оба получили то, в чём нуждаются больше всего, чтобы ещё сильнее укрепить их связь. Они ни в чём никогда не клялись друг другу и ничего друг другу не обещали, но эта связь гораздо крепче любых обещаний и клятв. — Серьёзно? — Чуя оставляет на шее ещё один засос, поверх прочих. Он знает, что Дазаю больно, и это подтверждает негромкий стон. Его любимый мальчик всегда был невероятно чувствительным, но Чуя отлично умеет балансировать на грани между болью и удовольствием. Не своими — теми, которые испытывает Дазай, ведь то, что испытывает Дазай с ним, всегда было для Чуи главным. Особенно в такие ночи, как сегодня. Ночи накануне важных для карьеры и репутации Дазая дней. В такие дни он абсолютно спокоен, сосредоточен и уверен в себе — потому что всю неуверенность, сомнения и мандраж Чуя вытрахивает из него по ночам. — Зря ломаешься, — шепчет Чуя в горящее ухо перед тем, как вылизать его. — Есть ещё куча мест, куда я могу тебя поцеловать. — Делай, что хочешь, — хрипло отзывается Дазай, но выворачивает шею, подставляясь, и разочарованно стонет, встряхивая прикованными к изголовью руками. — Обожаю, когда ты строишь из себя недотрогу, — ухмыляется Чуя. — Это охуеть как сексуально, ты себе не представляешь. Дазай сглатывает, всё так же безучастно глядя в сторону. Приподнявшись над ним на локтях, Чуя рассматривает чёткий профиль на фоне чёрного шёлка и хочет затрахать Дазая до полусмерти, довести до трясучки, только бы заставить его просить. Он приступает к своему плану — целовать его везде, где хочется, — и выдержка Дазая даёт сбой уже на первом десятке таких поцелуев. Чуя крепко удерживает его за талию, не позволяя вырваться, ласкает языком твёрдые соски, вылизывает ярёмную ямку, считывая жаркое биение пульса под кожей, и Дазай глухо стонет сквозь зубы, трётся о него бёдрами и членом, стремясь получить хоть какую-то стимуляцию, потому что сам себе помочь не в силах. Сейчас Дазай целиком и полностью подчиняется его воле, и от осознания этого факта Чуя чувствует себя властелином грёбаного мира. — Подожди… — Моя очередь говорить «нет». — Чуя спускается ниже, оставляет на его теле новые следы, вылизывает внутреннюю сторону бёдер — здесь кожа нежнее и моментально загорается под его губами. У него, чёрт бы всё побрал, вечный долбаный фетиш на ноги Дазая, длинные, стройные, идеальные, и Чуя целует — всё подряд, то спускаясь к паху, то поднимаясь к коленям, ведёт ладонями поверх новых следов, удовлетворённо отмечая, как дрожат от напряжения мышцы под руками. Дазай тяжело дышит над головой, подаётся навстречу, насколько возможно, и Чуя знает наверняка, о чём он хочет попросить, но у них уговор, которому они оба должны следовать. Чуя даже представлять не хочет, что испытывает Дазай, лишённый возможности кончить из-за сдавливающего основание члена кольца, но одновременно завидует оргазму, который он испытает, когда Чуя позволит. — Шире ноги, детка, — приказывает он — на этот раз гораздо мягче. Дазай адресует ему горящий, почти ненавидящий взгляд — и подчиняется. Разводит ноги шире и выгибается со стоном, когда Чуя начинает ласкать его изнутри сразу тремя пальцами, предварительно вылив на них полтюбика смазки. — Умница, — хвалит Чуя, медленно трахая его, не столько растягивая, сколько дразня и распаляя, готовя для кое-чего побольше и подлиннее. Дазай рвано дышит, кусает губы, судорожно цепляясь скованными руками за спинку кровати, запрокидывает голову, сладко вздрагивая от каждого слова и движения Чуи. Он восхитительно раскрыт и расслаблен, Чуя сам об этом позаботился, трахая его во всех позах в течение нескольких часов и не давая кончить, но это не мешает ему хотеть ещё. Он обожает трогать Дазая внутри — пальцами и языком, обожает чувствовать, как тот возбуждается, обожает контролировать этот процесс, зная, что оргазм Дазая полностью зависит от него. Это такая охуенная власть, что Чуя ни на что её не променяет. Знать, что у того, кто тебе по-настоящему дорог, чьё удовольствие для тебя важнее своего собственного, едет крыша от тебя и того, что ты с ним делаешь, что он готов на всё, только бы ты был с ним и дальше — потрясающе. — Но сегодня ты был очень плохим мальчиком, правда? — интересуется Чуя почти лениво, хотя собственный член уже болезненно ноет, прижимаясь к животу. Чуе хочется вставить Дазаю, трахнуть его пожёстче и погрубее, каждым толчком утверждая своё безусловное право на это тело, которое может и должно принадлежать только ему. Дазай сводит брови, постанывая и откликаясь на каждое движение пальцев в нём. Чуя аккуратно обхватывает второй рукой его истекающий смазкой член, неторопливо водит вдоль ствола, поглаживает головку, раздумывая, заслужил ли Дазай сегодня оральные ласки. — Я… — Дазай, кажется, собирается что-то возразить, но у него не получается, потому что в этот самый момент Чуя надавливает на простату, массирует её, жадно вглядываясь в лицо Дазая, чтобы не пропустить ни единого из сменяющих друг друга оттенков эмоций. — Ты такой горячий внутри, — хрипло сообщает Чуя, добавляя ещё один палец и размышляя, сможет ли протолкнуть в Дазая всю ладонь или даже кулак. От одной мысли об этом по телу прокатывается волна мурашек, а возникшую перед глазами картинку хочется воплотить в жизнь немедленно, но самым краем сознания, не вовлечённым в процесс, Чуя понимает, что тогда не сможет остановиться, и, как следствие, Дазай утром не сможет встать. Поэтому он оставляет это на следующий раз и с вожделением наблюдает, как его пальцы погружаются в тело Дазая до самых костяшек. — Такой растраханный. Я так хочу тебя, детка. — Тогда… — Дазай стонет громче, выгибая длинную шею, и Чуя давит на его бедро, раскрывая сильнее. — Чего ты, блядь, ждёшь... — Единственная блядь здесь ты, — усмехается Чуя, мимоходом поражаясь своему самоконтролю. Перед ним — Дазай, обнажённый, с засосами и синяками от пальцев по всему телу, готовый принять его член, а он медлит. — Ты ведь не будешь этого отрицать? Дазай закусывает губу и ничего не отвечает. — Или будешь? — Чуя, не торопясь, вытаскивает пальцы, и Дазай на автомате подаётся бедрами следом, не желая разрывать контакт. — Не думаю, мы ведь оба знаем, как ты любишь трахаться. Они оба любят. Секс для них не только удовольствие, но и возможность сблизиться ещё больше, хотя, кажется, некуда, но всякий раз получается узнать друг о друге что-то ещё. Чуя никогда не перестанет восхищаться тем, как Дазай на него реагирует, заводясь будто по команде и отдаваясь так, словно ничего важнее нет в жизни. Он интуитивно понимает, что Дазай достиг предела терпения. Этого не объяснить, Чуя просто чувствует, что дольше тянуть не стоит, и, наклонившись, целует выступающую косточку над бедром. Выпрямляется, закидывает длинную ногу себе на плечо и упирает в него пяткой, чтобы угол проникновения превратил Дазая в изнывающее от желания, дрожащее, похотливое месиво. — Я…да... — пытается Дазай, но захлёбывается стоном, когда Чуя входит в него — так же медленно, без рывков и толчков, крепко сжимая бёдра, буквально насаживая на себя. Входит — и останавливается, положив одну руку Дазаю на живот. Внезапное желание почувствовать ладонью, как движется член внутри, почти нестерпимо, при одной мысли об этом по коже продирает сладким ознобом, но это нормальная реакция на любую мысль, связанную с тем, что Дазай принадлежит ему — безоговорочно и безусловно. На самом деле, это единственное, что им обоим нужно для счастья: всегда быть вместе. Чуя двигается тягуче, не торопясь, наслаждаясь каждым движением и зрелищем — он до умопомрачения любит смотреть. На то, как его член входит в тело Дазая, как жадно сжимаются вокруг него мышцы, как Дазай отчаянно хочет больше, глубже, быстрее. Но быстрее — не сейчас, так у них сегодня уже было: быстро, грубо, жёстко, до синяков и красноречивых следов на заднице, когда Чуя трахал Дазая сзади, крепко удерживая за волосы и хлестал ладонями по ягодицам, не сдерживая силы удара. Сейчас всё иначе — медленно, чувственно, но как же собственнически. Чуя меняет угол, и Дазая под ним начинает трясти. Он задыхается, втираясь в Чую всем телом, насколько позволяют скованные руки, шепчет пересохшими яркими губами: — Чуя… пожалуйста... — Что? — рычит Чуя, чуть ускоряясь, но продолжая погружаться в него так же глубоко, как до этого, и, кажется, сейчас ощущения только острее. — Позволь мне кончить! — хрипит Дазай — голос он сорвал ещё в тот самый первый, быстрый раз. — Освободи меня, пожалуйста, умоляю! — Хочешь кончить? — Чуя с нажимом ведёт ладонью по его бедру, по животу, целует под коленкой и расстёгивает грёбаное кольцо. Рывком подаётся вперёд, практически складывая Дазая пополам и зажимая его член, твёрдый, мокрый, горячий, между их животами. Проворачивает ключи в наручниках сперва на правой, потом на левой руке, и те расстёгиваются с громкими щелчками, словно ставя точку в том, что любой нормальный человек наверняка назвал бы по меньшей мере неприемлемым, но для них всё это — жизненная необходимость, их общий на двоих воздух. Дазай обнимает Чую за плечи, скребёт пальцами по спине, — Чуя знает, что останутся царапины, — скрещивает ноги на пояснице и прерывисто, в такт толчкам, выдыхает сплошным речитативом на грани слышимости: —Спасибо~да~господи~я~так~хочу~кончить~я~устал~не~могу~больше~Чуя~пожалуйста~позволь... — Я люблю тебя, солнце, я так тебя люблю, — с улыбкой шепчет Чуя ему на ухо, и, как и всегда, когда он говорит о любви в постели, у Дазая окончательно срывает крышу. — Давай, детка, я хочу посмотреть на то, как ты кончаешь, давай. — Чуя… — Дазай оставляет на его виске смазанный след губ, сжимает пальцы на плечах, — поцелуй меня. Чуя накрывает его руку, безвольно упавшую на постель, своей, переплетает их пальцы, сжимает крепко, не позволяя вырваться, и вминается в его губы, они горячие и сладкие, опухшие и наверняка болезненно ноют, но Дазай отзывается на поцелуй с жаром и кончает в тот момент, когда Чуя вновь шепчет о том, как сильно любит его. — Умница, дай мне минуту. — Чуя почти безумно улыбается сквозь рваные вдохи, продолжая втрахивать Дазая в кровать, целовать и трогать везде, куда дотягивается, и Дазай отвечает ему, несмотря на то, что наверняка остался совсем без сил. Это не ролевая игра — это настоящая жизнь. Они живут этим — близостью, которая откровеннее любых слов, а роли выбраны ими вовсе не на время. Чуя приказывает — Дазай подчиняется, безусловно, без разговоров, это то, что нужно им обоим, их зона комфорта, их территория свободы, их выпущенные на свободу демоны, которых нужно подкармливать время от времени, чтобы не сожрали изнутри в попытке утолить тот безумный голод, которым они страдают, когда находятся вдали друг от друга. Оргазм накрывает его предсказуемо, но от этого не становится менее желанным. Чуя замирает и стонет в губы Дазая, коротко целуя его, не в силах оторваться всё то время, пока кончает, вцепившись в его бедро и вжимаясь в горячее тело. Дазай гладит его по спине, его рваное шумное дыхание ласкает слух, и на несколько минут Чуя сосредотачивается на этих звуках, постепенно приходя в себя. Он не понимает, как после таких ночей они утром смотрят в глаза друг другу без малейшего стеснения или стыда. Более того — такие ночи словно сближают и связывают их ещё сильнее. Это не значит, что они не ссорятся или не спорят о важных мелочах вроде того, какой фильм посмотреть вечером или куда смотаться в отпуск на внезапно выдавшуюся свободную неделю, но тому безоговорочному взаимопониманию, которое между ними есть, подобное не мешает. — Ты в курсе, что мы буквально протрахали четыре часа жизни? — интересуется Дазай низко и хрипло. Чуя лениво думает, что до завтра его голос точно не восстановится. — Во сколько у тебя процесс? — спрашивает он, целуя покрытые испариной шею и плечи — совершенно иначе, нежели совсем недавно, на этот раз ласково и нежно, успокаивая, а не возбуждая. — В десять. — Дазай неторопливо гладит его по голове, взъерошивая волосы, и со стоном опускает ноги на кровать. — По шкале от одного до десяти — насколько сильно ты меня разукрасил? — Двенадцать. — Подняв голову, Чуя встречается взглядом со взглядом Дазая и усмехается. — Придётся водолазку надеть, иначе отстранят от дела за неуважение к суду. — Пусть попробуют. — Дазай усмехается ему в тон. — Но вообще, ты прав: с этим судьёй у меня не сложилось, так что лучше не провоцировать. — Называй вещи своими именами. — Чуя осторожно выходит из него и, чмокнув в плечо напоследок, падает рядом на кровать. — Ты не хочешь, чтобы тебе завидовали и чтобы это повлияло на решение по делу. — Да, именно так, спасибо. — Фыркнув, Дазай берёт его руку в свою и гладит костяшки пальцев. — Ничто так не раздражает, как чужая счастливая личная жизнь при отсутствии своей собственной. — А ты со знанием дела говоришь. — Потому что я знаю, о чём говорю. — Дазай переворачивается на бок и перекидывает через него ногу. — Волнуешься? — спрашивает Чуя, наматывая на палец прядь его волос. — Уже нет. Ты вытрахал из меня всё волнение, я просто выжат. Завтра порву всех, — усмехается Дазай и, ткнувшись поцелуем ему в губы, шепчет: — Спасибо. — Не благодари меня за секс, это глупо, — говорит Чуя, поглаживая его по щеке. Дазай опускает голову ему на грудь, бормочет: — Это не секс, — и спустя минуту он уже спит. Чуя закрывает глаза и, вслушиваясь в ровное дыхание, думает о том, что это и правда не секс. Это что-то… большее. То, без чего они оба не чувствуют себя живыми. Друг без друга и всего, что их связывает. Это не просто любовь, или секс, или всё вместе — это какое-то странное, но потрясающее родство душ, когда чувствуешь другого человека лучше, чем себя самого, и вся эта невероятная, запредельная близость тому доказательство. Чуя не собирается искать этому названий или объяснений. На свете хватает вещей, нуждающихся в объяснениях. Их с Дазаем чувства — не нуждаются. Достаточно того, что они просто есть.