Волшебный пендель

Впрочем, стоит услышать стук захлопнувшейся двери и удаляющиеся шаги Боди, я моментально включаюсь. На всё не больше получаса времени, и я не намерен терять ни минуты. Перво-наперво прикрываю жалюзи на окнах — обойдёмся без свидетелей. Нарезаю тончайшими ломтиками сыр, ломаю шоколад, оставляя лакомства в барном шкафу рядом с бутылкой Блэк Джека. Немного вожусь у компа, выбирая из трёх самый жаркий трек, и ставлю на паузу. Хочу, чтобы всё было идеально, но наперёд знаю: этот саркастичный гад, даже со стояком в штанах, будет язвить, пока его наглый рот не заткнёшь чем-нибудь… убедительным. Хотя я всегда — за! С улыбкой вынимаю из пакета шляпу и розу. Верчу цветок в руках, примеряясь; шиплю, оцарапывая шипом палец, слизываю пряную каплю, и меня словно озаряет видением. Да! Именно так! Шляпа. Пиджак на голое тело… Ну, почти голое: чулки и чёрные кружевные боксёры — это та самая вишенка на торте. Да! Я сижу спиной к двери, и оценить сюрприз Бодя сможет, лишь приблизившись. Конечно! Музыка начинает звучать за миг до того, как дверь открывается, а значит, сидеть я буду здесь. Поглаживаю гладкую поверхность компьютерного стола, полностью убираю с него рабочий хлам и чуть сдвигаю принтер, скептически прикидывая, поместится ли моя кружевная задница между монитором и чудо-техникой. Хм. Вопрос… После пары экспериментов с закидыванием ноги на ногу, сгибанием одного колена в задумчивой позе и провокационным разведением бёдер в стороны, я понимаю, что первый вариант самый компактный и вполне меня устраивает. Даже позволяет выгнуться, опираясь ладонью о стол. А если при этом осторожно зажать зубами коварную розу и повести плечом, уронив пиджак… Ммм! Уверен, Бодя заценит! А там уж и я своего не упущу! Эх! Богдан Русланович! Не знаю, что ты там собираешься пробивать по возвращении, но этот вечер наш. Никого кроме. И я не я буду, если позволю какому-то загадочному клиенту хоть на йоту сдвинуть мои планы. Натянув на лицо одну из самых говорящих улыбок, сижу почти голой задницей на холодном столе и, кажется, чувствую кожей каждый завиток ажурного кружева. Чёрный капрон чулок идеально подчёркивает ярко выраженную мускулатуру ног, делая их при этом стройнее, и, если честно — встреть меня Бодя в таком прикиде, был бы завален там, где пойман. Бороться с искушением скользнуть рукой под кружево боксёров всё сложнее, но если этот трудоголик протянет с возвращением ещё минут десять — я за себя не ручаюсь! Прислушиваюсь. С минуту играю с розой, порываюсь уже снять шляпу — иначе взмокну под фетром — но снизу, наконец, раздаётся приглушённый хлопок двери. Не факт, что это Богдан, но пульс учащается в миг. Окатывает такой волной возбуждения, что в боксёрах становится тесно. Да! Шаги. По звукам… Блядь! Два? Три человека? Неужели снова не он? Скрежет ключа в замке обрывает все сомнения на корню — Богдан! Улыбаясь мартовским котом, врубаю танго, замирая на столе вполоборота с розой в зубах. Волнение мешается с возбуждением, подпитывается адреналиновым драйвом, я прогибаюсь, чуть откидываясь назад… и холодею от ужаса. Богдан не один! Блядь! Грёбаный трудоголик! Какого? Но да — голосов пока не слышно, но как минимум двое, воспользовавшись ключом, вошли в наш офис. Не успевая придумать ничего более подходящего, ныряю под стол в тот самый момент, как открывается дверь кабинета. Лапы в чулках едва умещаются, норовя выскользнуть из укрытия, скручиваюсь буквой «зю», проклиная свой рост, пока умащиваюсь, пускаю стрелку на капроне, и почти скулю, прокалывая шипом нижнюю губу. Сердце колотится где-то в горле. Мать твою! А если это новый клиент? Танго издевательски наращивает темп, будто подстраиваясь под учащённое биение пульса. Извернувшись, рассматриваю в узкую щель две пары туфлей, понимая, что обе пары знакомы. Те, что, чёрные, мы покупали с Бодей вместе, а вот с бордовыми вставками… — Тоша, вам не стоило возвращаться. До понедельника документы могли подождать, — голос Богдана звучит твёрдо, но я явно слышу смешливые нотки, а когда этот зараза плюхается в кресло, вытягивая ноги, и поглаживает носком туфли мою голень… Блядь! Я рассекречен! Как же нелепо! Но даже не это главное! Тошшша! Эта сука снова здесь! Рядом с Богданом! В то время, как я… Полуголый, в блядском кружеве, драных чулках… Постыдно прячусь под столом! — Богдан Русланович, я просто хотел извиниться. И… Вот, — мямлит ни хрена не понимающий, явно нарывающийся Антон, шелестя каким-то пакетом. — Это что? — резко бросает Богдан, продолжая ребром туфли легко скользить по моей затёкшей ноге. — Ничего такого, — подходя ближе, бормочет Тоша, оставляя что-то мягкое на столе, — всего лишь новая рубашка. Я ведь испортил… Сука! Покупать моему мужику рубашки?! Ну-ну! Ярость. Гнев. Ревность. Не знаю, чем именно мне застит глаза, что лишает остатков здравого смысла и терпения, но я с грохотом выбираюсь из своего укрытия, с какой-то звериной силой отодвигая Богдана вместе с креслом, и выпрямляюсь перед ошалевшим Антоном в полный рост. Тот, бледнея, пятится назад, нащупывая руками угол шкафа, делает ещё шаг и вжимается в дверцу лопатками. Кажется, если я хоть на миллиметр двинусь в сторону этого бедолаги, он мешком рухнет на пол. Бодя, усмехаясь, поднимает упавшую шляпу, изящным поворотом кисти бросает её мне и ржёт, гад: — Олег Анатольевич, прикройся! Ты ж своим стояком совсем запугаешь пацана! Интуитивно ловлю чёртову шляпу, только сейчас осознавая, в каком виде стою посреди кабинета. Нет, дорогой. Одной шляпой всё это безобразие не прикроешь. Водрузив её на голову, делаю па в ритме танго, оставляя розу в руках Богдана, и тут же разворачиваюсь, смерив похожего на тень Тошу полыхающим взглядом. — Вернулся. Сам. Ты это зря, малышшшш… — голос просто сочится ядом, но, если честно, ситуация начинает меня забавлять. — А вот рубашку купил кстати, — руки сами тянутся к дрожащему, будто отчаянно пытающемуся уменьшиться до точки, секретарю, но я сжимаю кулаки за миг до того, как рванул бы его за ворот на себя. — Исчезни… — жёстко выдыхаю, не желая марать руки. — Живо! — ору, сгребаю со стола несостоявшийся подарок и впечатываю Тоше в грудь. — И шмотку свою забирай. Свобо… — Извините. Я больше никогда… — шелестит бесцветно Антон, по стеночке продвигаясь к выходу, и пулей выстреливает наружу. — Тебя я тоже стояком пугаю? М?! Богдан Русланович? — понизив голос до бархатного полушёпота, добавляю лёгкой хрипотцы и медленно стягиваю капроновый чулок с ноги. — Ммм… Знаешь, говорят капрон не оставляет следов при удушье, — подхожу ближе, хищно прищуриваюсь и облизываю Богдана плотоядным взглядом, плюхаясь задницей на стол. — Олег Анатольевич, как думаешь, может, выпишем Соловьёву премию? — сверкнув искрами на дне коньячных глаз, усмехается Богдан и, не вставая, подаётся вперёд, накрывая мои колени ладонями. — Если вот это вот всё… — Ещё слово об Антоне — и мы проверим капрон на прочность, — шиплю, прожигая Богдана горящим взглядом; обвиваю чулком за шею и игриво тяну на себя. — Ну-ну, горе-ревнивец! Может, для начала, уберёшь свой кружевной зад с нашего факса? — Богдан улыбается, скользит ладонью по внутренней поверхности моих бёдер, пуская волну дрожи. Коротит. — Ммм?! Так дело только за этим? — упираюсь стопой, затянутой в чулок, в плечо Богдана, пришпиливая его к креслу. Под обжигающие звуки знойного танго медленно веду бёдрами, чуть выгибаюсь, приподнимая задницу, запускаю подушечку большого пальца под резинку кружевных боксёров и игриво, удерживая сцепку наших затуманенных топких взглядов, приспускаю ткань с бёдер. Богдан, дрогнув ресницами, молча сглатывает, поглаживает мою щиколотку, сжимая в кольце пальцев, кашлянув, ведёт подушечками линию вдоль голени вверх — к колену. И наблюдает. Ловя каждую эмоцию, каждый вздох и ещё не сорвавшийся стон. Читает меня, поощряя манким движением кисти продолжить. Воздух кажется вязким и буквально плавится от напряжения. Сердцебиением оглушает. Выгибаюсь, соскальзывая ягодицами со стола. Между мной и Богданом расстояние натянувшегося струной чулка. Наматываю капрон на кулак, сокращая его до минимума. Бодя дёргается, подаваясь навстречу, но я не позволяю — с нажимом оглаживаю стопой его грудь, солнечное сплетение, мягко надавливаю на низ живота и упираюсь пяткой в пах. — Ты был плохим мальчиком, Боденька, — вжимаю сильнее, балдея от хмельной поволоки в тёмном поплывшем взгляде. — Нравится? Кто-то хочет пожёстче? Богдан с шумом выдыхает и прикрывает глаза, притягивая меня за голое бедро ближе. Уголок его крупного рта вздрагивает в усмешке. В этом танце невозможно угадать, кто ведёт, а кто ведомый — всё может измениться в одно мгновение. Но то, что происходит в данный момент, Богдану нравится. Нет. Сводит с ума нас обоих. Ещё один оборот капрона о кулак. Стопу сменяет колено, и расстояние между нами — меньше выдоха. Рыкнув, Бодя припечатывает ладони к моим ягодицам, сминает их, оттягивая тесное кружево, и почти скулит, когда наши губы соприкасаются. Не целую — жадно вгрызаюсь в его рот, толкаюсь языком глубже, трахая и слизывая рваные стоны. Мягко засасываю, снова нетерпеливо углубляю поцелуй, ударяясь зубами о зубы — наши языки танцуют, оглаживая друг друга, борясь за первенство. Ярко. Остро. Жгуче. Башку ведёт. Мы оба за шаг до капитуляции. Богдан улыбается в поцелуй и в одно движение рвёт кружево боксёров с ягодиц, освобождая мой стояк. Чёрный капрон трещит по швам, сползая по бедру. Эрегированный член призывно раскачивается, мажет головкой по ткани рубашки, и меня будто переключает. Когда и как Богдан лишается тесных брюк, грёбаной рубашки и остальных предметов одежды, кажется, не понимаем ни я, ни он. Из колонок льются первые аккорды очередного танго, мешаясь с гулким стуком наших сердец, горячечным дыханием, и от этих звуков плавятся мозги. Зрачки топят радужки, растворяясь в глазах напротив. Мои колени упираются в жёсткие поручни кресла, влажная головка мажет по скуле Богдана, норовя скользнуть в приоткрытый рот, но этого не нужно — его губы ласково смыкаются на ней кольцом сами. Веду бёдрами, мягко проезжаясь стояком по языку Богдана, несдержанно толкаюсь глубже, вызывая у него задушенный стон, и тут же вынимаю член, оглаживая головкой горячий припухший рот. Бодя урчит, ловит её губами, отирается щекой о стояк, кайфуя от собственных действий, и если минутой ранее мне хоть немного удавалось зацепиться за реальность, то от него такого тормоза лётом выгорают в ноль. Собираю подушечкой большого пальца влагу с уголков губ, чуть оттягиваю нижнюю и, прожигая Богдана адреналиновым взглядом, снова толкаюсь в жаркий отзывчивый рот. Уговаривать никого не нужно — Богдан, урча и глухо постанывая, сам насаживается на стояк, забирая его до половины, ласкает языком головку, срывая с моих губ короткие всхлипы. — Ммм… Бодя… Бля… Кактычтожтакое… Ещё… — хрипло шепчу, пропуская каштановые пряди волос между пальцев. Не притягиваю за затылок, позволяя голове Богдана двигаться свободно, но этот зараза прекрасно знает, как я люблю. Оглаживая кольцом губ, снимается со стояка, жарко выдыхает на головку, лаская шалой улыбкой ствол, а после, рыкнув, забирает его до основания. Расслабив горло, позволяет головке скользнуть глубже, с силой сминает ягодицы, лишая возможности отстраниться, и я теряюсь в ощущении, кто кого имеет сейчас. Не важно. Кажется, я весь там — в тесном вибрирующем горле Богдана. Волной жара размазывает. Перед глазами звёздная метель. Зажмуриваюсь, хватаю ртом обжигающий воздух и на рваном всхлипе прокусываю губу, но не трезвею — металлический вкус собственной крови только ещё больше дурманит. — Так. Да. Охтыжбля… Бодя! — роняю севшим, охрипшим от частого дыхания голосом, вскрикивая, когда умелые пальцы моего напарника настойчиво оглаживают тугую задницу, недвусмысленно надавливая на сжатые мышцы. А секундой позже я захожусь в беззвучном крике, крупно дрожа и насаживаясь на его пальцы сам. Или толкаясь пульсирующим стояком в горло. Всё мешается. Кайфом оглушает, контрастами размазывает, я буквально рассыпаюсь на атомы, а Богдан лыбится с членом во рту, сглатывает, вылизывает, целует под головкой и снова обнимает её губами, продолжая наглаживать мою задницу изнутри. — Ты же не думаешь, что так просто отделаешься от меня, м? — хриплый низкий голос едва прорывается сквозь дурман. Бодя улыбается сытым котом, облизывая припухший натруженный рот. Пытаясь навести резкость, что-то бессвязно мычу, оседая назад, ёрзаю, толкаясь на его пальцы, мажу животом о стояк, и касанием, словно током, прошивает. Слова застревают в пересохшем горле, но Богдан приходит на выручку. — Да. Накажи меня по полной, Леж-жа, — бархатное урчание кружит голову. Протяжное «ж-ж» будоражит, тягучей патокой возбуждения стекая к паху. Я ловлю губами шершавый рот, вгрызаюсь в него, жадно вылизывая, мешая наши вкусы со стонами, опускаюсь ниже, зацеловывая скулы и плечи, цепляю зубами сосок, скашивая тёмный хмельной взгляд затуманенных похотью глаз на лицо Богдана. Он в лёгкую считывает мои намерения, оглаживает лопатки, слитным движением ладоней скользит по рёбрам и чуть отстраняет меня, хрипло выдыхая: — Развернись. Давай, мой мальчик, — шлёпнув по ягодице, оттягивает резинку всё ещё болтающихся на бедре боксёров и шало лыбится, облизывая меня голодным взглядом, — я обожаю тебя, Леж-жа. Колени предательски дрожат. Отпихиваю ногой сползшую к щиколотке кружевную тряпку, медленно разворачиваюсь и, упираясь одной ладонью в компьютерный стол, опускаюсь на колени к Богдану, притираясь задницей к горячему стояку. — Не спеши… — хриплый полушёпот приятно ласкает слух, — смазка в выдвижном ящике. Нащупываю дрожащей рукой нужный пузырёк и свинчиваю крышку зубами. Возбуждением топит. Протягиваю смазку Богдану, обжигаясь об полыхающие угли его глаз. — Сейчас, мой хороший. Хочу, чтобы хлюпало, — урчит, щедро льёт прохладный гель на копчик, собирает его, оглаживая и перебирая в горсти мошонку, мажет ребром ладони по расселине, и без труда загоняет внутрь два пальца. — Бодя, блядь! — шиплю, прогибаясь, — Да трахни меня уже! — ёрзаю, завожу руку назад, обжимая его стояк у основания, и сам направляю головку в скользкую растянутую дырку. — Всё, что пожелаешь, моя прелесть, — мурлычит этот гад, притягивая меня за бёдра и насаживает на стояк до шлепка. Замираем оба, силясь отдышаться. Ярко и обжигающе горячо. Бодя шумно дышит, поглаживает меня по ягодицам, успокаивая и позволяя привыкнуть. — Двигайся! Ну! — сжимаюсь, массируя распирающий мышцы ствол гладкими стенками, падаю грудью на стол, прогибаясь в пояснице, но Богдан не позволяет — тянет меня на себя, разводит колени шире, вжимает лопатками в грудь и, рыкнув, прикусывает мочку уха. Перехватив рукой за шею, мощно толкается бёдрами, а дальше… Дальше всё как в сладком тумане. Влажные шлепки разгорячённых тел, протяжные стоны, перетекающие в рваные всхлипы, скулёж и бессвязный горячечный шепот. Мне много, мало, снова много и почти насквозь. Кончаем вместе — Бодя догоняет сразу, крупно дрожит и не торопится вынимать член. Обжигая дыханием, собирает губами испарину с загривка, откидывается на спинку кресла, укладывая меня лопатками на грудь, и ласково, медитативно размазывает сперму по дрожащему животу. Я глупо улыбаюсь — кажется, мой темпераментный напарник сначала высосал, затем вытрахал все мысли из моей, звенящей теперь, головы. Словно в полудрёме, веду бёдрами, позволяя члену выскользнуть, мазнуть головкой о ягодицу и уютно устроиться под моей задницей. — Бодь? — М? — Я жрать хочу… — А я — курить. — А ещё хочу замереть вот так, — улыбаюсь, бездумно глядя в потолок. — И тебя совсем не волнует открытая дверь, м?! — тёплые губы мажут улыбкой по виску. — Пофиг… Или ты думаешь, он бессмертный? — выдыхаю со смешком. По венам растекается приятное уютное тепло, и я знаю — Богдан чувствует то же. — Выпишем премию, или уволим? — накрывая мой член ладонью, Бодя мягко оглаживает его, приподнимает и, играючи, шлёпает головкой по животу. — Прекрати, чудовище! — шикаю, ёрзая, и нехотя выворачиваюсь из его рук. — Поехали домой, м?! — облизываю расслабленное тело ласковым взглядом, поднимаюсь в полный рост и перехватываю смеющийся взгляд Богдана. — А поехали, — Бодя ныряет рукой куда-то слева от кресла, выуживает рулон бумажных полотенец — то, что осталось от неутомимого Тошеньки — отматывает метровую простыню, остальное кидает мне. — Оботрись. На блядь похож. — На твою — поправочка! Да и не похоже, чтобы ты жаловался, — отвечаю в тон, шутливо играя бровями. Собираемся быстро, не упуская ни единой возможности ввернуть друг другу острое словцо. В этом весь Богдан — прожжённый, саркастичный циник, но… Надеюсь, мой план сработает, потому что, именно рядом с этим человеком я хочу засыпать и просыпаться. Дышать одним воздухом, строить совместные планы. За почти два года он должен, наконец, решить. Пока ждём такси, я вспоминаю про нарезку; Бодя, смущённо улыбаясь, вынимает из холодильника хрустящую упаковку с пирожными. — Это… — Твои любимые, — опережает вопрос, пожимая плечами, — шоколадные с шоколадом… — И с хрустящим безе, — с улыбкой заканчиваю я, обнимая Богдана со спины. — Полдня искал! Чёртов изврат! И не слипнется?! Ржём вместе — недосказанные слова не нуждаются в озвучке! Богдан подтверждает диспетчеру вызов, сгребает с пола ставшее тряпьём кружевное бельё, надевает на мою голову шляпу, буркнув: — Тебе идёт, детка! — и пинками выпихивает меня к двери. — Ульяновых-23, — выдыхаем хором, срывая усмешку с губ водилы. Ехать минут пятнадцать. Богдан совсем рядом и ещё пахнет сексом — нашей с ним близостью. Ладонь сама тянется к его колену, накрывает, сминая через ткань брюк, норовит соскользнуть и огладить бедро с внутренней стороны. Ни звука. Только жёсткое дыхание и биение сердец в унисон. Наверное, воздух в авто кажется вязким и горячим не только нам. От напряжения разве что не коротит. Кашлянув, водитель включает радио, пару секунд шипит им, настраивая станцию, и в следующее мгновение в салоне разливается, набирая обороты, наше с Бодей недавнее аргентинское танго. Рука водилы дёргается переключить, но я опережаю: — Оставьте, пожалуйста! — Желание клиента… — бурчит тот, сжимая баранку, и становится прозрачным. Дальше едем, не проронив ни слова, но вечер кажется волшебным. Разрозненные события, словно пазлы, удачно складываются в общую картину, и каждое кажется значимым. Тоша, шляпа, танго, пирожные, эта поездка, и моя рука на колене Богдана… Ревность — это далеко не всегда недоверие к партнёру. Скорее, недоверие к тому, кто положил глаз на «моё». А если кто-то положил глаз на мое, значит, глаз этот явно лишний… Нехрен. Трогать. Моё! Поднимаемся, отирая друг другом стены в подъезде. Ржём, будто под дурью, зажимаемся, целуясь до головокружения. Искрит так, что я готов разложить Бодю прямо на лестничной клетке, впечатав лопатками в стену, но до желанной квартиры всего пара шагов. Оба на взводе. Руки Богдана дрожат, ключ тычется в замочную скважину, соскальзывает, снова попадает в паз, и после недолгой возни Богдана да пары-тройки душевных матов, замок таки поддаётся, со скрипом распахивая перед нами дверь. Вваливаемся внутрь, на ходу стаскивая обувь. Шляпа, полупальто, пиджаки — оседают небрежной горкой у входа. Вгрызаюсь в рот Богдана, напираю, оттесняя его к спальне; рубашки, брюки — роняем, где придётся; путаемся, чертыхаемся, переступая через мешающее шмотьё, жадно слизываем рваное дыхание друг друга, и на постель я укладываю свою добычу уже в первозданном виде, любуясь внушительным стояком. — Блядь, Леж-жа… — хрипит Богдан, прожигая меня пьяным взглядом, и увлекает за собой, оплетая ногами. — Не-а! Теперь ты — блядь, мой сладкий, — выворачиваюсь, рывком тяну его к краю кровати, широко развожу колени, вклиниваясь между бёдер, и, перехватив кольцом пальцев запястья, впечатываю руки в матрас над головой. — Всё, что захочешь, Леж-жа, — тянет, усмехаясь, прекрасно осознавая, что это его Леж-жа разбивает мой самоконтроль на атомы. — Захочу. По полной программе, — наказываю усмехающийся рот жёстким поцелуем, слизывая солоноватую каплю с прокушенной губы. — Мой. Бод-дя… — Твой… Не знаю — час, два, три. Кажется, в нашей спальне зависает время. Я выматываю Богдана до бессознательного состояния. Воздух в комнате становится густым и пряным. Запах пота мешается с запахом спермы, крови, алкоголя и табачного дыма. Внутри — выжженная пустыня. Мы плавимся друг в друге, ненадолго прерываемся, но лишь затем, чтобы перевести дыхание и продолжить снова. И снова… И снова. Бодю потряхивает, колени дрожат и разъезжаются, когда я собираю губами капельки спермы с его раскрасневшихся от шлепков ягодиц. А когда я вылизываю его изнутри, оглаживая языком припухшую пульсирующую задницу, стараясь толкнуться глубже, Богдан уже даже не всхлипывает — рвано поскуливает, без сил заваливаясь грудью на ворох влажных сбитых простыней. Улыбаюсь, оставляю наливающийся багрянцем засос на копчике, бережно оглаживаю исцарапанную спину Богдана, ёрзаю, подтягиваясь к изголовью кровати, накрываю любимое тело собой и, кое-как натянув на плечи плед, не замечаю, как и когда проваливаюсь в сон. Утром просыпаюсь первым. Солнце ещё едва окрашивает небо в нежно-розовый, Бодя ровно дышит, собственнически придавив меня лапой, и это раннее утро кажется мне самым счастливым в жизни. Два года! Два чёртовых года! Невзирая на непогоду, степень алкогольного опьянения, затраханность до полуобморочного состояния, глаза шрековского кота и остальную хрень, Богдан был непреклонен. Быстрый душ и такси на Карла Маркса/7. Каждый, даже самый романтический вечер, заканчивался для меня именно так. И да! Я куплю Соловьёву мартини, если Богдан, проснувшись, не произнесёт эту набившую оскомину фразу. Бодя сладко потягивается, жмурится в полудрёме и медленно открывает глаза, встречаясь со мной тёплым, ещё мутным ото сна взглядом. И мир не рушится! Солнце не закатывается за горизонт, у кровати не подламываются ножки, и даже не обваливается на головы потолок. Я и Богдан. Рядом. В одной постели. — Доброе утро, Леж-жа, — едва продрав глаза, подмигивает, зараза, скашивая недвусмысленный взгляд на утренний стояк. — А как же душ?! И Карла… — Давай попробуем, — меняясь в голосе, затыкает мой фонтан ехидства Богдан. — Добро пожаловать в мой мир теней и призраков из прошлого. Знаешь, я до последнего думал, что тебе это не нужно. Мои ночные кошмары… — Нужно, придурок. Ты — нужен. — Тшш, — останавливает, мазнув подушечкой пальца по моим губам. — Мы попробуем. Попробуем, родной. Уже. Пробуем. — Спасибо, — шепчу дрогнувшим голосом. — Напомни в понедельник купить бутылку мартини. — М? — рука Боди лениво перебирает пряди моих волос, пытаясь убрать особо непослушную со лба. — Тошеньке! За волшебный пендель! — И премию! Этот мальчик ещё долго не сможет развидеть выскакивающего из-под стола шефа в круж… Договорить Бодя не успевает — ловлю его смеющийся рот губами, и утягиваю в медленный головокружительный поцелуй. Что ж! С добрым утром, новая жизнь!