Веселые истории агентства Шервуда

Лунная соната Бетховена, подобно алкоголю, медленно пропитывала его органы чувств, словно смягчая зачерствевший бисквитный корж. Корж, которому легче закрыться от всего мерзкого окружающего мира, покрывшись толстой коркой скептицизма, цинизма и эгоизма. Но стоило только тонким пальцам некоторого одаренного музыканта затронуть гладкие клавиши фортепиано, производя на свет первые триоли легендарного произведения, его любимая композиция водопадом наслаждения утоляла его музыкальную жажду. Людвиг ван Бетховен и впрямь был одним из самых великих гениев классической музыки. И только его выдающиеся творения были способны заглушить дикий блажной крик обездоленных душ. Они отчаянно молили о помощи, буквально орали от переполняющей их горечи, снова и снова захлестывающей соленым раствором глубокие резанные раны, не заживающие долгими мучительными годами. Адам частенько заглядывал в этот небольшой уголок района Хакни лишь по одной причине. Эта мелодия... Заслышав ее, казалось, даже сами птицы стихали, давая ему возможность насладиться ею и почувствовать себя человеком. Особенным, чистым, счастливым, живым. Если он не читал молитвы на богослужениях или не умирал от скуки по ту сторону исповедальни, он выкраивал для себя минутку-другую заглянуть в этот, скрытый от посторонних взоров, небольшой парк, посреди которого стояло забытое Богом фортепиано. Черный лак, покрывающий поверхность инструмента, потрескался, некоторые клавиши отсутствовали, но это ничуть не мешало музыканту умело воспроизводить столь изумительное творение музыкального искусства. — Н-Не хотелось б-бы прер-рывать с-сию идиллию, но у м-меня к тебе есть п-просьба. Скрипучий, словно скрежетание изветшалой открывающейся двери, вывел священнослужителя из размышлений. Едва заметно поморщившись, Адам слегка повернул голову в сторону неизвестно откуда рядом объявившегося Рэя. — Ты... Мешаешь, — скрестив руки за спиной, священник принялся тяжелым взглядом буравить мужчину, пытающегося подпалить помятую сигарету, торчащую изо рта. — Твоей н-немой симфонии? Ах, изв-вини, — Рэю-таки, спустя несколько тщетных попыток, удалось зажечь дрожащий на ветру кончик. — Так, в-вот. Насчет моей п-просьбы. Не успел Рэй и рта раскрыть, дабы продолжить свою речь, как богослужитель вспыхнул, подобно полыхающему краешку его дымящейся сигареты. — Я не нанимался к тебе в помощники, Рэй Хамильтон! Я полагал, мы ограничимся одним-единственным <<одолжением>>, но ты приходишь ко мне уже в шестой раз, да и еще в такое неподходящее время! — Рэй с едва скрываемым наслаждением смотрел, как венки на побагровевшем лице священника в такт сердцу пульсируют у него на лбу. — А теперь я попрошу тебя оставить меня в покое, я желаю дослушать эту восхитительнейшую сонату и отправиться обратно в церковь на вечернюю мессу! — Вот это тебя грешники доводят... — шутливо присвистнул Рэй. Присутствие духа-музыканта безмала растаяло в воздухе. Неприятный холодок, недавно бегавший по чуть сгорбленной спине Рэя, постепенно покидал его, а птицы на деревьях вновь возобновили свое беззаботное щебетание. — Ушел... — горестно вздохнув, прогневленный Адам резким движением пригладил назад выбившуюся из бесцветного хвоста прядь волос, а затем утомленно произнес, не глядя на, делающего последнюю неестественно долгую затяжку, мужчину. — Чего ты хочешь, Хамильтон? — О, я р-рад, что ты поин-нтересовался! — Веселым тоном выпалил Рэй, после чего губы священослужителя скривились в возмущенную, перевернутую дугу. — Меж-жду машинистами поезд-дов тут и там проскальзыв-вает слушок, что у станции Ханки Централ неодн-нократно видели неупокоенного призрака с того мом-мента, как произошла недавняя трагед-дия. Проезж-жая мимо остановки, горож-жане то и дело замечают какой-то рас-сплывчатый силуэт, отчего в обществе прор-растает зернышко пан-ники. Теперь люди боятс-ся выходить на эт-той станции или вообще сн-новать в близи Ханки Централа, что выз-зывает некоторое беспок-койств-во в мэрии, а точнее встревож-женность по причине нем-малой убыли с н-не купленных билет-тов. — Сделав небольшую паузу и растерев кончиком вычищенного ботинка тлеющий окурок, Рэй выразительно воззрился в непроницаемые глаза священника, — К-Короче говоря, ты зн-наешь, что делать. *** Тишина будто острыми осколками врезалась в кожу, ее словно можно было физически почувствовать, дотронуться до нее, крепко сжать в своих ладонях. Не было видно ни единого человека, вокруг будто бы испарились любые признаки бурной лондонской жизни. На минуту Адам остановился, дабы разгладить слегка помявшиеся полы шерстяной рясы и внезапно увидел его... Бездвижно стоявшего духа у самого края железнодорожного перрона и глядевшего в сторону, откуда обычно должен был появиться поезд. На вид это был щуплый мальчишка лет шестнадцати в просторных джоггерах, с массивным рюкзаком, свисающим с худощавого плеча. Священник также на мгновение застыл, оценивая опасность ситуации и расценив, что беспокоиться не о чем, неторопливо двинулся навстречу призраку. Тот, в свою очередь, даже не дрогнув, оставался в прежнем положении. Силуэт его просвечивался в свете мигающего уличного фонаря. Казалось, мальчишка даже не заметил бредшего к нему постороннего. — Вы не простыли? — Внимательно следя за реакцией духа на его обращение, богослужитель неспеша запустил руку в скрытый передний карман рясы, и, нащупав рельефный золотой крест, крепко сжал его. — На улице довольно прохладно. Но мальчишка не шевельнул ни единым мускулом, все так же вглядываясь в бесконечную вечернюю даль огромными незрячими глазами. — Молодой человек? С Вами все в порядке? На этот раз дух стремительно повернул голову в сторону беспокоившего его голоса, и рот Адама вмиг слегка приоткрылся от легкого удивления. Перед ним стоял не жилистый парень-подросток, как священнику показалось на первый взгляд. Призраком оказалась молодая симпатичная девушка с негодующим, возмущенным выражением лица. — Послушайте, сэр. Со мной все в порядке, ясно? Я просто жду свой поезд, и вы свой ждите. Не нужно заводить пустые беседы, только оттого, что Вам нечем заняться! Этот голос... Адам судорожно вздрогнул от нахлынувших на него, словно штормовая океанская волна, воспоминаний. *** — Простите, святой отец, я согрешила. В полумраке душной исповедальни, тяжело дыша и трясясь от озноба по вине въевшейся в тело влаги сентябрьского тумана, девушка обняла себя худыми ручками, дабы хоть немного согреться и стала покачиваться взад-вперед на узкой, жесткой, деревянной скамейке. — Слушаю, дитя мое, — за перегородкой послышался приглушенный мелодичный баритон, приглашая посетителя исповедальни вымолить прощение за свои даже самые стыдные грехи. — Я не чтила отца своего и мать свою, святой отец, — Тишина по ту сторону подтолкнула девушку продолжать. — Я... Я желаю им смерти, святой отец. Я грешна? — За что же ты худо мыслишь о родных своих? Откровенно скажи все, что соделала ты или близкие твои. — Лавочка слегка скрипнула под весом посетительницы, когда та стала ерзать и попыталась принять более удобное положение, то и дело обнимая себя, успокаивая, пытаясь собраться с мыслями. — Они плохие люди, святой отец. Мать моя прелюбодействует, напрочь забыв о своем браке и о детях своих, а отец... Он... Он не хорошо обращается со мной... С нами... Он! — Она стала что-то неразборчиво бормотать себе под нос и изредка всхлипывать, посему Адаму пришлось мягко прервать ее заученной, на все варианты развития исповеди, фразой и дать немного времени, чтобы привести роящиеся раздумия в порядок: — Как зовут тебя, дитя мое? — А?.. Ева... — Ева, здесь невидимо присутствует Христос, принимающий исповедь твою. Не стыдись и не бойся и не помысли скрыть что-либо от меня, но откровенно скажи все, что ты соделал, чтобы принять от Господа нашего Иисуса Христа прощение соделанного тобою. Минута, две, три... Напряжение витало в затхлом воздухе тесной коморки. Адам терпеливо выжидал продолжения рассказа. Капельки пота струились по его вискам и лбу, но он не позволял себе стряхнуть их рукой, а по-прежнему выдержано сидел на одном месте, не разрешая себе ни на миллиметр сдвинуться, дабы не сбить настрой молодой девушки. Вдруг она, не в силах более сдерживать свои переживания, вспыхнула оглушительным криком. — Он убил его, святой отец! Он убил моего братика! — Ева разразилась рыданиями, уже не пытаясь сдерживать вихрь эмоций и чувств, пожирающий ее изнутри длительное время. — Пусть он причинял мне боль! Пусть он осквернял меня, мою мать, да кого, черт возьми, угодно! Но он выбрал его! Он мучал моего братика! Он убил его! Он убил Адама! Священник на секунду опешил. Все слова будто умерли у него внутри, не успев вырваться наружу. Он смотрел лишь на узорчатую перегородку, разделявшую его от стонущей от боли Евы, дрожащей всем своим естеством. Такой маленькой и покинутой Богом девочки, мучающейся от погибели младшего брата. Адама... Какое странное совпадение. — Почему? Почему, святой отец? Если Бог существует, если ему не плевать на нас, почему он не спас моего брата? Почему он позволил погибнуть пятилетнему ребенку? В чем он согрешил? Он был ангелом, самым непогрешимым из всех людей, которых я когда-либо знала! У Адама не было ответа. Иногда он и сам сомневался в своей вере. Ему приходилось слушать по нескольку, иногда уж больно трагических, исповедей в день, и иногда он сам поражался, насколько жизнь может быть сурова к этим несчастным людям. И всегда он отвечал каждому одним и тем же предложением: <<Господь и Бог наш, Иисус Христос, по благодати и щедротам Своего человеколюбия, да сохранит тебя и простит тебе, чадо, все согрешения твои, и я, недостойный иерей, властью Его, мне данною, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во имя Отца и Сына и Святого Духа>>, но сейчас он не мог. Просто не мог вымолвить и слова, слушая прерывистые истерические рыдания по ту сторону тонкой стенки. Наконец Адам взял себя в руки и, тяжело глотнув, молвил: — Ева, ты обращалась в полицию? — Нет, святой отец... — Почему? — Папа занимает высокую должность в местной мэрии. Никто и слушать меня не станет. Он всем скажет, что отправил Адама в школу-интернат, и никто не спохватиться. Если нажалуюсь полиции, он узнает и... И... — Я считаю, тебе все же стоит попробовать обратиться за помощью, Ева. Церковь мало чем тебе сейчас действительно может оказать поддержку. — Я хочу отомстить ему, святой отец, — Адам едва заметно покачал головой. — Не стоит пачкать руки свои в крови, дитя мое. Убийство — грех, и Бог накажет отца твоего за все его гадкие деяния. — Я не стану ждать, пока кто-то, кто, быть может, даже не существует, покарает этого мерзавца... — Она помалу поднялась с насиженного места, горячие слезы все так же ручьями стекали по ее круглому личику, затем, достигнув острого подбородка, беззвучно падали, разбивались о деревянный пол. — Я сама совершу правосудие! — Ева... — Я не стану ждать помощи от Бога, святой отец. Понятия не имею, зачем я вообще сюда явилась, но спасибо. Теперь я точно уверена, что стоит делать дальше. Я не смогу спокойно жить, зная, что этот человек убил единственное святое, что было у меня в этом поганом мире! Девушка молниеносно схватила рядом лежавший огромный рюкзак и пулей вылетела из тесной комнатушки, рывком громко затворив старенькую дверцу исповедальни под грузным взглядом угрюмого священника. — Аминь. *** Он заставил себя шагнуть ближе к призраку. Приказал себе собраться и методично сделать свою работу, но что-то не давало ему покоя. Вопросы, один за другим, рождались в его сознании, словно трепещущиеся, дикие, чернокрылые вороны, затуманивая своими крыльями его рассудок. Богослужитель пытался вспомнить все разделы криминальных хроник лондонских газет, которые могли попасться ему на глаза за прошедшую неделю. Даже прекрасно понимая, что ход жизни не изменить, судьба непоколебима, а на все есть воля Божья, Адам пытался найти в глуби своей веры ответы. Но они ловко ускользали от него, словно их не было совсем. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных. — А? — Девушка вопросительно уставилась на подозрительного собеседника, недоверчиво сощурив изумрудные глазки. Адам незамедлительно выудил из широкого кармана старинный священный крест, параллельно направив реликвию прямо на недоумевающего призрака, и сжал его настолько сильно, что костяшки его рук стали белее перводекабрьского снега. — Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое! — Что прости? — Ева озадачено переминалась с ноги на ногу, поглядывая на внезапно возникнувшего сумасшедшего, да еще и с крестом в руках. Здраво оценив ситуацию, она решила немного погулять по окрестностям, дабы подождать, пока этот псих не исчезнет отсюда, но только она хотела сдвинуться в противоположную от Адама сторону, как с ужасом подметила, что не может сдвинуться с места. — Какого? Мужик, что ты такое творишь? Что за шутки? — Да будет воля Твоя и на земле, как на небе, хлеб наш насущный дай нам на сей день! Испуганная девушка то и дело переводила взгляд с наводящего ужас мужчины на свои приросшие к земле ноги, и снова на мужчину, продолжавшего декламировать малопонятные молитвы на разных языках. Вдруг он мгновенно замолчал, не опуская вытянутой руки и сохраняя полную сосредоточенность. — Ева, ты помнишь, что произошло? — Что? О чем ты говоришь? — Она снова попыталась сделать хотя бы крошечный шажок назад. — Я жду поезда, чтобы забрать брата с садика! Послышался протяжный вздох. Вечно они не помнят последние события своей жизни. Точнее... — Твой брат мертв, Ева. Как и ты. Ее широкие глаза раскрылись еще шире. Казалось, они занимали половину ее лица, маня своей загадочной зеленью. Повторяя про себя одно и то же слово <<Нет>> снова и снова, к ней урывками начали возвращаться все кусочки пазла и складываться воедино. — НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ! — Вокруг Евы начала собираться искрометная темная аура, что очень и очень не пришлось Адаму по душе. Если все пойдет так и дальше, и хаос вперемешку с ненавистью охватит саму сущность девушку, то это значит, что придется применить более мощную молитву, и тогда ее душа отправиться в забвение без шанса на новое перерождение. — У МЕНЯ НЕ ВЫШЛО! Я НЕ СМОГЛА ОТОМСТИТЬ! НЕ ВЫШЛО! НЕ ВЫШЛО! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ТАК ЖИТЬ! НЕ МОГУ! КАК Я БУДУ ЖИТЬ БЕЗ БРАТИКА? Аура все сгущалась, молнии стали все ярче и могущественнее. Деваться было некуда. — Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Quoniam Tuum est regnum et virtus et gloria in saecula! Factus sum servus meus! Вокруг священника и призрака образовались глубокие трещины в асфальте, которые расползлись по площади всего перрона. Небо покрылось густыми черными тучами, готовыми обрушить свое негодование прямо на грешников, пытающихся убежать от своей судьбы. Тело Евы перестало напоминать человеческое, теперь оно являлось скоплением потусторонней энергии, вихрем кружащейся на одном месте, пытаясь вырваться из цепких оков молитв богослужителя. Но текст молитвы уже был почти прочтен. Оставалось последнее слово. Схватка была окончена. — AMEN! Теневой сгусток адской энергии вмиг растворился в ночном небе, будто секунду назад его и не возникало посреди опустевшей железнодорожной станции. Трещины стали сами собой затягиваться, словно заживающие человеческие раны, пока Адам, тяжело дыша, пытался переварить произошедшие с ним события. Дух отправлен восвояси, еще одно задание от Рэя выполнено, пора возвращаться в церковь. Богослужение он все равно уже пропустил, так что торопиться некуда. Но все же ему не давало покоя некое чувство, что в этом мире все идет не совсем так, как должно было бы. Невинные люди обречены на страдания, а грешники купаются в божьей снисходительности. Адам тут же повелел себе отмахнуться от этих невеселых мыслей, но они просто так не хотели покидать его. Всю дорогу обратно до церкви, он рассуждал на тему религии, связывал сегодняшний день со своими убеждениями, а когда не находил сходств, откладывал думы свои на дальнюю полочку воспаленного от философствования сознания, обещая себе вернуться к ним позже. И он возвращался. Каждый раз, у исповедей, при мессе, при служении, при <<одолжениях>> для Рэя, он вновь и вновь пытался оправдать Отца своего перед детьми, коих он породил, но затем вспоминал, что не его ума сие размышления, что Бог знает лучше грешников, как устроен этот мир, и что все люди находятся под покровительством Его. *** — Как-к и вс-сегда! — Рэй легким движением бросил в священнослужителя небольшой тряпичный мешочек, и тот ловко, одной рукой, поймал награду. Фортепиано мертво молчало. Дух-музыканта так и не возвращался с тех пор, хотя Адаму до умопомрачения хотелось послушать лунную сонату Бетховена в последний, прощальный раз. — Ж-Жалко девч-чонку, конечно... — Рэй оперся обеими руками о трость, перенося нагрузку с больной ноги. — Отец хорошен-нько побил ее, когда та уст-троила бунт и воспрот-тивилась его пристав-ваниям. А затем бед-дняжка просто не выд-держала. Д-Даже врагу бы так-кого зла не пож-желал. Хотя... Постойте-к-ка... Он с веселым огоньком в двух волнующихся океанах устремил взор на Адама. Но тот не разделял его веселья, все так же хмуро уставившись на потрепанное жизнью фортепиано. — Мне пора. Скоро начинается месса. Неуспешно пытаясь сыскать в потертых брюках хотя бы немного остатков табака, Рэй раздосадовано цокнул языком, поговаривая: <<Наверное, в офисе оставил>>, как что-то мелькнуло в полуметре от него. Едва он краем глаза завидел бледное сияние, обернувшись по направлению к обнаруженному явлению, как оно тут же успело растаять, не приобретя какие-либо очертания. Обернувшись и лицезрев лишь гордо выпрямленную спину удаляющегося священника, Рэй увлеченно присвистнул. — А в-вот это уже очен-нь интерес-сно. Словно в подтверждение его слов, во мгновение ока силуэт снова приобрел более четкие формы, и Рэй, лукаво приподняв один уголок рта, игриво подмигнул следовавшей следом за богослужителем Еве.