Чувство насыщения

— Да, конечно, на Вас сильнейшая порча. И — Вы в жизни не поверите — от близкого человека! Как же так? Как так вышло — спросите Вы? А обычно так и бывает: самые родные готовы первыми предать, — Кроули откидывается на спинку стула, перекладывая телефон на другое плечо, пока на том конце связи идёт поток разочарованных всхлипов и имён родственников. Ничего нового — типичная реакция. — И вы, надеюсь, прекрасно понимаете, что дальше так продолжаться не может. Порча будет только усиливаться с каждым днём — это одно из её худших свойств. Если не снять, конечно же. А какие ещё свойства? Ужасные. Может перекинуться на Вашу дочь, — он даже имени не помнит. Одно наличие уже играет роль, а детали подскажут самостоятельно. — Или на маму — я чувствую, что у неё очень слабая энергетика. Очень легко сломать душевную защиту и навредить. Вы же не хотите этого? Вы только недавно оправились от потери дорого супруга, и тут снова траур по всему дому? Сомневаюсь, что Вы так любите чёрный, — присланные по просьбе Кроули фотографии горели цветом в одежде и нежностью к дочери, пытающейся оградиться от матери и сбросить руки с плеч — обычный подросток. Кроули облокачивается взглядом на спину Хастура, что сидит через два места, и терпеливо ждёт, пока ему в подробностях опишут, как сильно хотят помочь. Случай откровенно удачный — даже убеждать не надо, только кинуть пару клише и сочувствием смазать. Жажда утешения набухшей доверчивостью всплывает в голосе каждый раз, когда Кроули говорит, что выход есть. Да так сильно, что его почти начинает раздражать дребезг в словах полного согласия на все условия. — Да, Джейн, Вам просто необходимо снять порчу. Поэтому нужно как можно скорее отправить мне деньги, чтобы я немедленно приступил к работе. Но послушайте — это очень важно. Когда пойдёте в банк, никому не говорите о том, что собираетесь начать борьбу со своим душевным злом — это только насторожит энергию порчи и обозлит, да так, что силы могут попытаться насолить Вам как можно сильнее напоследок. Могут вплоть и до летального исхода. Вы меня поняли? Да, конечно, не благодарите — я пока ничего ещё не сделал, только предупредил. А дальше уже выбор Ваш. Но, кажется, я чувствую, что Вы на правильном пути. До свидания, Джейн, и помните, что судьбы Вас и Ваших близких сейчас находятся в Ваших руках, — Кроули хлопает бакелитом по корпусу аппарата и считает до трёх. Хастур оборачивается на двух. — Почти на рекорд идёшь, — он односторонне скалится, наблюдая за тлеющим недовольством на чужом лице. — Ты достал уже, ты это понять можешь? — Хастур поворачивается к нему целиком и даже наклоняется, как будто подобными дешёвыми приёмам можно как-то повлиять на него. На очередную разведёнку с отсутствием навыков общения — вполне. Но это уже почти профессиональная деформация — Кроули бы точно так сказал, если бы самому смешно не становилось. — Я не мышь тебе подопытная, чтобы реакцию мою проверять. Ещё раз ты хлопнешь своим телефоном или ещё чем-нибудь — я по твоей дурной голове так же постучу. — С клиентами ты куда более ласково общаешься, — Кроули подмешивает обиженный тон и наблюдает за тем, как лопается у Хастура под пальцами желание врезать ему или же второй раз за неделю попросить Вельзевул перевести его на смену с Лигуром, а не с этой ошибкой природы и акушера на пару. У Кроули к этой даме куда более интересные вопросы: например, почему при далеко не малом уровне дохода у них до сих пор проводные стационарные телефоны? Может, ему куда удобнее с клиентами работать, методично перемещаясь по помещению, а не сидя в одном углу? Отвратительная организация — честное слово. Но доводить до очередных сентенций коллеги или физических увечий он не особо стремится. — Пойдём на площадку, а? — Кроули задаёт вопрос быстрее, чем Хастур успевает отреагировать на прошлую реплику. — Я знаю, что твой больной позвонит минут через двадцать. А сейчас будни, так ещё и три часа — обед уже закончился, значит, звонить очень вряд ли будут. Убеждать его не надо — к концу слов Кроули он уже размашисто хлопает по карманам и крутит головой по сторонам, чтобы через полминуты стоять у двери и кивать. — Пойдём, секс-символ малолеток, — Хастур бросает ручку тут же, чтобы второй обязательно не успел поймать или же — куда лучше — получил деревянным углом по рукам или же другим выступающим частям. Кроули даже не реагирует на обращение — за привычку говорить томным голосом на сеансах ему только обращаются чаще, а Хастур и близко не может ничего подобного из своих хрипов изобразить. Вот и бесится, хуже псины подзаборной — ей хотя бы пристало лаять на всех. На подоконнике лестничной площадки две банки с водой. Мутные, но не до той степени, чтобы кто-то из них наконец взял с собой в уборную и вылил, после наскоро сполоснув. Такое случалось реже, чем озарение среди их аудитории. Хастур закуривает сразу же и сыплет пеплом на пол — пока он отвечает на обвинение в явном саботаже против чистоты плитки, Кроули успевает вытащить себе сигарету и даже прижать к концу уже зажжённой. Привыкший к бесцеремонности напарник никак не комментритирует, только запоздало дёргает рукой от чужой наглости, кроша пеплом — но ему уже всё равно. Они стоят молча, ибо обсуждать очередного отчаявшегося — скука смертная. А другие темы в горло не лезут в запертом пространстве с презрением. Да и для этого нужно знать о другом человеке чуть больше, чем собственное мнение — точно подонок, по лицу видно — и профессия, а Кроули совершенно не стремился. Ему скучен Хастур как личность, ибо его ритуалы куда менее вариативные, до потери внимания банальные и поверхностные. Почти не даёт погружения: если позвонит бывалый, может даже разочароваться. Но пока таких случаев не было, поэтому он до сих сидит через два стула и три метра от Кроули и тянется раз за разом к телефону, представляясь космоэнергетом с уклоном на терапевтическую деятельность. Кроули же расслаивается мягкостью голоса, называя себя потомственным оккультистом-медиумом. И обещал все блага за символическую плату. Не сказать, что подобный словесный карнавал был ему сильно по душе, но перечисления на карту в конце каждого месяца с неизвестных ему номеров перекрывали любое недовольство. Он не был злым — даже на нормального злодея, за которым хотя бы подростковая треть увязалась во все глаза и слюни, не тянет. Скорее, ему плевать. Что в детстве, когда он за рассказ о том, как топили щенят, лениво отдавал конфеты за съеденный до конца суп и после говорил, что лучше бы диабет заработал. Что в юности, когда не звонил родственникам с соболезнованиями после очередных похорон. А потом познакомился с Мариной около деканата — их одновременно вызвали, что вручить документы. Даже уйти по собственному желанию не предложили, сволочи. Они ведь всего лишь не посетили большую часть лекций, зачётов и мероприятий для дополнительных баллов к репутации. У Марины были сожжённые домашним окрашиванием волосы, из-за чего в итоге пришлось уйти в натурально-убогий, и умение выбивать бесплатный кофе в автомате — Марина ещё любезно предложила ему самоубеждение, что эта жижа не самое худшее, что он пил за свою жизнь. А примерно через полгода, за который они бросили друг другу не больше ста слов, если не считать полустоны через имена, она позвала Энтони к себе и, смазав поцелуй в губы до щеки, рассказала о своём новом деле. У неё, оказывается, ещё со времён старшей школы была знакомая, которая повёрнута на мифологии и околорелигиозных темах и прогуляла столько уроков по экономике, что так и не поняла, что такое честный заработок. Поэтому к концу второй бутылки на пару она всерьёз задумалась об открытии своей эзотерической конторы с изюминкой в именах из священных текстов и с отсылками к магической сфере. — А нынче идиотов больше, чем у тебя заскоков и фетишей, а мы, — с теплейшей улыбкой, с винирами в виде клыков, сообщала Марина, которая уже почти срослась с рабочим псевдонимом Дагон, — мы как детишки умные и расчётливые извлекаем выгоду — никакого криминала, только умение красиво говорить. Да и кому нынче не нужна надежда на исцеление, воссоединение семьи и избавление от храпа с помощью четверостишия и пучка травы с ближайшей свалки. Почти благое дело. Она себе, кстати, Вельзевул выбрала, как тебе? Энтони поморщился, мол, у него из особых предпочтений только немного садизма и анал, но согласился быстрее, чем его спросили, готов ли тот на это — Дагон же не декан, в конце концов. И да, она просчитала всё более, чем верно: бесчувственности, на которой стелился их секс без обязательств, вполне хватило и на обман, и на ложь, и на провокации. Ему уже через пару дней выдали телефон, новое имя в честь мага и инструкцию — давить до последнего. Кроули бросает окурок в воду и, облокотившись на узкий подоконник, откидывает голову назад. Когда только после университета у него были длинные волосы, Хастур каждый раз говорил, что скоро он помоет их в их любимой банке. Кроули было всё ещё плевать, и он специально выгибался сильнее, чтобы нарваться на поток шуток и про эту его привычку. Их офис, как пафосно отзывалась большая часть сотрудников, был на шестом этаже, и в окна постоянно били отросшие ветки. Сейчас — с ещё не начавшими гнить листьями. Осень в этом году была ленивой и плевала на календари, а, может, до сих пор пыталась отыграться у лета. На раздевание ведь кто с ней играть станет — в ход время идёт. Кроули не любил осень, особенно запоздавшую, когда дожди начинаются на несколько недель позже и зонта никогда рядом нет. А романтизм с ним со времён средней школы и Вальтера Скотта не совместим, да и экология у них не слишком хороша, чтобы радоваться текущим по лицу каплям. На самом деле он ни одно время года не любил. И того мальчика с выпускного — тоже. Он просто придумал, что он якобы похож на ангелочка, чтобы быстрее развести его на минет на заднем сиденье отцовской машины. Кроули бы обязательно вспомнил, как оставил ему случайный набор цифр, вместо своего номера, и отказался подвезти до дома, оставив в миле от школы с воздушным поцелуем, но резкий звонок выкатывается из-за незакрытой двери быстрее. — Это твой сто процентов, — Хастур пихает его под рёбра. — Мой глуше и приятнее звучит. Кроули морщится, сплёвывает «зато голос у тебя хуже некуда», но отталкивается спиной от стены и через пару секунд уже закидывает ноги на соседний стол, поднося трубку к уху. — Эзотерический центр «Aves». Оккультист-медиум Кроули к Вашим услугам, — он улыбается: так у звуков стираются углы. — Здравствуйте, меня зовут Азирафаэль Фелл, и у меня огромные проблемы в личной жизни, — Кроули удерживает себя от того, чтобы переспросить имя, понимая, что сближение с переходом на «ты» явно случится не так скоро. — Мне посоветовали обратиться за помощью в это агентство. Говорят, что Вы почти не ошибаетесь, и реанимируете совершенно безнадёжные случаи. И, не хочу, конечно торопить события и делать поспешные выводы, но, кажется, я именно такой. — Да, мистер Фелл, Вы точно обратились по адресу. Расскажите мне подробнее о Вашей проблеме, и я с огромной радостью помогу всем, чем смогу. А у меня опыт большой, — Хастур, наконец соизволивший вернуться на рабочее место и даже прикрывший за собой дверь, тихо шипит у свободного уха, что это единственное, что у Кроули большое. И отскакивает быстрее, чем прирождённый оккультист успевает задеть его резкостью отброшенной кисти. — Не беспокойтесь, всё будет в порядке, — он успевает выровнять голос до мягкого уверения. Как тепло рук, которого не хватает большей части его клиентов. Азирафаэль почти всхлипывает — Кроули подмечает — и начинает сбивчиво пересказывать историю своей жизни и то, как от него ушёл муж. Ничего особо нового: ранняя свадьба, десять лет с печатью в паспорте, но только один носил кольцо долго и верно, а другой уже через пару лет спрятал в серванте в той самой коробочке, которую видят раз в год, поднимая все вещи со дна ящика. Мистер Фелл постоянно сбивается и заменяет пустоту на линии «боже, простите, я так ужасно с Вами поступаю, когда не могу удержать свои эмоции» и «извините, просто это, оказывается, так больно снова проговаривать это вслух». Кроули, конечно, всё понимает и успокаивает — «тише, спокойно, всё хорошо», «а если сейчас всё не так гладко, как Вам бы хотелось, то мы это исправим». Когда Азирафаэль рассказывает о новой работнице — его муж был начальником, получившим эту должность явно позже согласия выйти замуж и решившим, что поторопился быстрее, чем они обоюдно надоели друг другу, — его голос комкается и бьётся о края трубки, а Кроули решает повременить с тем, чтобы называть бывшего супруга мудаком и остальными лестными синонимами. — И Вы хотели бы вернуть его? — начинает он, когда у Азирафаэля с третьего раза не получается выстроить фразу, где логики больше, чем междометий. — Нет, нет, конечно же, нет. Это будет одно мучение, что для меня, что для него. Гавриил, может, и любил меня вначале, но сейчас ничто уже не сможет заставить его вернуться ко мне. Да и его новая Мишель так красива, стройна, что, — мистер Фелл пропускает через сомкнутые зубы пару долгих вдохов, — я не смогу дать ему такого же счастья рядом с собой. — Но Вы боитесь одиночества? — Кроули говорит тише, чтобы привлечь, обострить, заставить доверчиво вывернуть всё, что есть. — Это так очевидно? — Азирафаэль устало усмехается. — Господи, как же это глупо со стороны. — О, нет, мистер Фелл, что Вы! Это ведь базовая потребность любого человека — быть любимым. Это непостыдное желание — это необходимо всем. И, Вы знаете, я могу помочь с этой проблемой. Азирафаэль сдаётся достаточно быстро, особенно после воспоминания о маме, которая умерла одна, а муж, который по морально-социальным законам уже таковым не являлся, но юридически — вполне, даже на похороны не явился. И Кроули начинает рассказывать ему об обрядах: о снятии запрета на чужую любовь, о заклинании на удачное знакомство в скором времени, о заряженных на порядочных людей амулетах и о списке наговоров на появление в доме новой чистой души. И, так как сегодня чётный день недели, Кроули просит прислать ему личную фотографию, где отчётливо видны глаза клиента. Был бы нечётный — попросил бы прислать локон не менее пяти сантиметров. Хастур, например, подобным и близко похвастаться не может: больные на последних стадиях, конечно, и не таким пожертвовать готовы, лишь бы им солгали о скором выздоровлении, но всё же не всегда есть чем. Кроули иногда даже смешно становилось после получасовых лекций о том, почему правильный порядок разложенных камней с зарядом на энергию солнца и природной силы помогает от рака почек или лёгких — главное, в случаях не запутаться. Но он давится своей же усмешкой, что тут же застряла между бронхов, когда видит фотографию. Кроули специально не доставал её больше суток после получения — не то чтобы слишком важные дела были, просто было интереснее послушать заглянувшую к ним кои-то веки Дагон с рассказом об очередном умершем наркомане от эликсира мужества, рецепт к которому она лично сочиняла почти целую неделю. Ему просто было немного всё равно, мол, чем этот, с непроизносимым именем, отличается от десятка других? Зачем торопиться? У Фелла на фотографии с выцветшими цветами была внешность, как у того ангела, который отсосал ему лет десять назад. Только без натяжек в виде «тут больше жалости, чем невинности» и «ладно, в глаза можно и не смотреть — ему всё равно не до этого будет». У Кроули встаёт быстрее, чем он успевает ноги скрестить, а в горле сохнет так, что только чужие ручонки на его шее вытянут. — У, а у нас тут, оказывается, приз за личную симпатию, — Хастур выхватывает у него фотографию и тянет ближе к слепым глазам. — Какой смазливый — тебе под стать. От него, что, муж ушёл? Так это неудивительно — я бы тоже трахнул и сбежал сразу же. Только, вот, пидор у нас тут ты, — Кроули изворачивается, и помятый в правом углу листок возвращается в его пальцы. На очередную шутку без капли юмора про ориентацию он слова даже тратить не собирается: подкалывать Хастура, вертя задницей перед ним, мол, в оправдание, куда забавнее, чем давать потешаться со своей реакцией. — Но, если серьезно, ты же понимаешь, что думать о том, чтобы найти его за пределами, ты не будешь? Я же первый об этом узнаю по твоей роже счастливой и молчать не стану, даже если у вас любовь и он будет стонать, как первая шлюха всего континента на твоём члене. Кроули не отвечает: знает, что Хастуру плевать больше ровно на разницу в стаже и что через неделю максимум он запомнит чёртово имя этого ангелочка, когда услышит его лично — один на один и выдохом в губы.