Чувство насыщения

Ему требуется всего три дня, чтобы получить в личном письме адрес, место работы и почти полную биографию ангелочка. Несколько звонков, пара лестных в нужное время и место разговора — всего-то. Файл весит меньше мегабайта, а Энтони уже успевает поставить парня с каждой фотографии в позы, которые находятся в разделе «избранное». Особенно, где Фелл сидит на коленях бывшего мужа: в улыбке больше невинности, чем в рукописных святых. Энтони напьётся сполна. Его информатор — женщина, не отвечающая на вопросы о возрасте и питающаяся лестью в обеденных перерывах, — посоветовала использовать презервативы и искать максимально чистую поверхность. Плавно ведя фильтром с золотым окаймлением, за которое цеплялось западное солнце, она говорила, что узнаёт этот бешеный огонёк в глазах — Энтони уже успел снять линзы после работы. Ей, конечно же, плевать было, но совет о том, что голову тоже включать нужно, она всё же вставила. Он поблагодарил её быстро, хлопнул дверью и сразу же позволил разлиться по всему салону душному предвкушению. Фелл живёт на другом конце города, почти на окраине. Как будто его выпихнули и за двумя дверьми забыли. Не докричишься ведь из-за стали и дерева. Хастур игнорирует его всю неделю, пока Кроули получает на свой счёт оплату за пару ритуалов от Фелла, а Энтони представляет на рабочем месте чужое тело над собой до полудня и под после. В перерывах он узнаёт, что ангелочек его не любит социум и работает в одиночестве в подсобках музея. Он занимается реставрацией, и Энтони как минимум раза четыре заменил очередной горшок с колотым горлышком на свой член в его руках. На сайте этого культурного заведения ни одной его фотографии, а сотрудники указаны безликими полными именами и должностью, поэтому он со скуки без нового клиента достраивает весь антураж. Энтони мог бы стать самым дотошным порнографическим режиссёром, чьи работы бы досматривали даже после, с салфетками в руках, чтобы насладиться деталями. Когда Кроули снимает склеры, потому что у кое-кого фетиш на полное визуальное погружение в рабочую атмосферу, Хастур всё-таки вырисовывается в отражении и даже ждёт, пока тот закончит. Чтобы в лицо высказать и в реальности позволить оценить выражение лица. — Можешь даже не пытаться выкручиваться и выдумывать — я по твоей роже вижу, что ни черта у вас ещё не было. Ты хватку теряешь, Кроули, — Хастур цокает через усмешку и качает головой. — Как же так? Наш великий и могучий и не можешь даже свою фантазию за яйца взять. Кроули шлёт его на пару ласковых настолько наплевательски, что Хастур даже жалуется, мол, совсем подстилка его мозги ему проела. Энтони всё равно — он высчитал, где можно почти точно встретить Фелла уже сегодня через пару часов. Информация про его рабочий распорядок дня, уровень дохода и вкусовые предпочтения складываются в место и время его маленьких вылазок. Энтони везёт просто дьявольски — у них с Богом договорённость, что Он никогда замешанным в подобных делах не бывает. Сначала быстро закончившаяся пробка, потом место на парковке, а после — знакомые кудри. Их слишком скоро отрезают от его взгляда автоматические двери местного супермаркета, но достаточно, чтобы удостовериться. Энтони совершенно не интересует ни отдел с хлебобулочными, ни рыбный — он даже не на все сто уверен, что машину закрыл. У него рябь волнами перед глазами по форме изгиба чужих волос на концах. Он уже начинает терять терпение: крупы шуршат Энтони вслед что-то ужасно оскорбительное, когда он полурыком проносится мимо. Кисломолочные выдыхают с облечением — в самом конце ряда неприметно ютится светлым пятном его цель, сжимая полупустую корзину в руке и слепо шаря глазами по сроку годности. — Могу ли я просить минуту Вашего внимания? — Энтони оказывается рядом быстрее, чем Фелл успевает внятно отказать. Он хлопает глазами и давится слогами. Налицо зарождающееся насилие в бывшей семье — социальная изоляция. Ангелочек почти боится незнакомца. — Вы что-то хотели, да? — и голосок скачет, и пальцы пластиковую обёртку ручки по кругу теребят. — Да, — Энтони проскальзывает взглядом по корзине: ничего для гипотетического кота, собаки или даже рыбки, хотя отдел заботы о братьях их меньших остался ещё два ряда назад. Возможно, он ещё более одинок, чем в предположениях — Энтони это только на руку. — Тебя. Я хотел бы тебя, — дистанция опадает дефектом ситуации, летя на грязный кафель вместе с мёртвой хваткой в уважительное обращение. — Кажется, Вы ошиблись. Обознались. Вам точно нужен кто-то другой, — Фелл семенит назад, прижимаясь спиной к полкам с заменителем натурального молока. — Нет, куколка, я не ошибаюсь, особенно так крупно. Ты же веришь в любовь с первого взгляда? — Энтони резко наклоняется ближе — Фелл почти на голову ниже. — Конечно, веришь, — ангел, который забыл крылья на верхней полке дома, вздрагивает и выглядит так, будто готов отдать и нимб, лишь бы не трогали. Это ещё учитывая, что он не подозревает о существовании ни одного, ни другого. — Как твоё имя, детка? Я, конечно, могу звать тебя и ангелочком, но всё же предпочитаю знать, во имя кого воспеваю эти глаза. Которые кажутся голубыми издалека, но на близкий просвет вблизи открывается удивительная глубина, серая и переливающаяся. Расчёт Энтони был проще примеров на первом занятии начинающих пикаперов. Дано: Внешний образ Внезапное внимание Комплимент с явным наклоном Вопрос: хватит ли чужого удивления и потери бдительности, чтобы свети всё уравнение к первому поцелуи с явным продолжением? Примечание 1: Последний член суммы является, конечно же, ключевым и стоит дороже всего. Примечание 2: Перемена мест слагаемых неуместна. Энтони даже не тратит время на вычисления, прикидывая в уме, что, да, всего хватает и даже больше. Устный счёт никогда не был его сильной стороной. Фелл резко отворачивается и поспешно тянет руку к верхней полке с соевому молоку. Чтобы скорее избавиться, сбежать — ясное дело. Конечно же, росточка не хватает, даже на цыпочках. Ангелочек не помнит про перья и балансирует на своих двух. Энтони усмехается и расточительно бросается благородством: сам поднимает руку, с лёгкостью оказываясь рядом с цветастыми коробками. Фелл тускло благодарит и пытается забрать из чужих рук, когда Энтони зацепляется пальцами за его бледное запястье, оголённое задравшимся рукавом. Вкладывает вместо заменителя свои фаланги. И мир на секунду решает остановиться, зевнув, чтобы посмотреть на итог. Кажется, ангелочек не оценил, — думает Энтони, когда Фелл рвёт руку на себя, ошпаренно обводит его зрачками и быстро, но спиной не поворачиваясь, сбегает из белоцветного от низа к верху отдела. Мир пожимает плечами и тут же забывает. Энтони забывает к третьему стакану, вспоминает к пятому. Матерится, режет пальцы о разбитое стекло, пока смахивает его в пакет и кончает за пару толчков. Пальцы липнут к ладони, пока он воспроизводит рваный бег радужки в опасении. Когда приходят деньги от клиентки с порчей, легче почти не становится. Только голос вспоминается в трубке и набор фраз, которые Энтони хочет, чтобы ему озвучили. Лично, вживую. К утру он решает, что выждет неделю. Во-первых, Фелл успеет успокоиться, во-вторых, сам же себя мыслями и разогреет. Вряд ли хотя бы раз не прокрутит эту сцену под веками. В слоумо или реверсе. А даже если нет, то Энтони позаботится о том, чтобы ангелочку было к чему возвращаться раз за разом с замиранием душонки до прорех. В следующий раз они встречаются в мясном отделе. Энтони выбирает очки, чтобы создать лишнюю иллюзию защищённости от него самого. — Ох, это опять Вы, — Фелл отдёргивает руку и прячет её за распахнутой полой. Сразу видно — быстро уловил ход игры. Ничего, Энтони ради своего ангелочка — ясное дело, никуда ведь уже не денется — готов даже рокировку совершить. Он кивает Феллу. Как будто от перестановки всё настолько сильно меняется. Зато в ситуацию явно добавляется элемент добровольности. Как будто жертва сама выбирает приползти и склонить голову, протянув вывернутые венами наружу руки. Как будто карточки с вариантами дальнейших действий перемешали без пристрастия, и на каждой написан разный исход. — Здравствуй, куколка, — Энтони не приближается, только улыбается и смотрит поверх очков. — До сих пор боишься меня? Нападать не буду — честное слово, — он демонстрирует поднятые вертикально ладони. Фелл поднимет глаза, и Энтони скорым движением, как будто случайно, возвращает стёкла назад, чтобы затемнить больную усталость напротив. Чтобы не отсвечивало нарывами. Ему на самом деле чуть больше, чем всё равно, ибо, напиваясь, ни разу не вспоминал тяжесть взгляда последнего любовника. Максимум — как хорошо тот отсасывал. В подавляющем большинстве — даже не утруждался поиском нового, сразу же чувствуя чужие губы около паха. — Извините за подобную наглость вопроса, но Вы правда так заинтересованы мной? Так настойчиво. И всё ради этого? — Фелл коротко впечатывается кистью в грудь. — Это так странно, невозможно, да и к тому же почти пугает — давайте будем честны, — у него слабо дёргаются уголки губ. Как неудачная улыбка, неудачная попытка, день и жизнь. Энтони готов стать видимостью счастливого пятна. Только Феллу не говорите про циклическое насилие. — Правда. Очень заинтересован. Ты уж прости меня за такой напор, но просто не мог удержаться, когда увидел тебя. Не мог упустить такое сокровище. Кто знал, что самые редкие и прекрасные жемчужины обитают между свиными рёбрами и куриной грудкой? — Энтони делает пробный шаг навстречу. Это почти интересно. Как игра. В которой важен сам процесс, а не результат. Он известен уже заранее. Азирафаэль остаётся на месте. Только настороженно подскакивает взглядом. — И я бы счёл за большую честь познакомиться с тобой поближе, — Энтони быстро, но осторожно ловит чужую кисть у третьей пуговицы сверху и, переждав лёгкую дрожь ангельской неуверенности, подносит к губам. Поцелуй короткий, едва ощутимый, но Фелл зубами придавливает к губам надрывный вдох. И тут же заливается краской, самой дешёвой и высыхающей комьями. Как привет из такого же неудавшегося детства. — Я, конечно, в Бога не верю, — Энтони наклоняется, пачкая медленным дыханием ушную раковину, — но в твою красоту я уверовал, — шёпот жжёт по хрящу и капает на напряжённые плечи Фелла. Он замирает. Настолько близко, что Энтони только пальцем пошевелить и весь в чужой душе перемажется. Сквозь шум холодильников он слышит, как сердечко ангела заходится жалобным трепетом. — Я, я, — Фелл сглатывает громкие звуки — голос не подчиняется. Видимо, вся концентрация уходит на то, чтобы удержаться. Как будто сантиметры между ними до сих пропасть мирового значения. Как будто у него до сих пор есть возможность врываться. — Ты, — следом выдыхает он. Энтони не собирается ждать, пока Фелл выскажет ему всё то, что он наизусть уже знает. Ему плевать на обрамление — суть одна и та же. Всегда. — Ты настоящее послание небес в этом затхлом месте. И я нашёл тебя, — у Энтони ещё несколько десятков подобных фраз, если ему угодно будет. Энтони уже готов взять его прямо тут. На пропитанной мыльной щелочью полу, если ангел не поторопится с успокоением своей гордости и неуверенности. Но сегодня ему дьявольски везёт. Фелл роняет голову вперёд, и ткань сжирает тихий стук. — Господи, — успевает он в последним вдохе, прежде чем весь мир со скоропортящейся гастрономией разваливается на периферии вычурностью пятен. Его целуют, резко подкинув сгибом указательного пальца подбородок. Быстро, требовательно, нагло. Энтони почти сразу пускает в ход руки, запуская по локоть. Фелл почти сразу оседает, слабо цепляясь. Мнимая опора. Тактильный голод льётся из его рта, и он жмётся к Энтони. Замедленно, прирастая к чужой груди по ребру за один поцелуй. Энтони знает, что дозволение бьёт его по затылку, замахиваясь, чтобы любой самоконтроль за раз снять, поэтому откидывает голову и оглядывается. В этом чёртовом магазине должны быть подсобки. Куда сотрудники заглядывают раз в неделю, когда их особенно достанут требованиями найти тот самый товар. У каждого жизнь следом за штукатуркой за прилавками крошится, а тут подобный бред. Они тут же сбегают курить через запасной выход с незакрывающейся дверью, откуда постоянно сквозит. Он хватает Фелла за руку, выдёргивает его из дезориентации и тянет за собой. Ангел следует за ним без единого вопроса, только спину обжигает тоскливой серостью. Подсобка оказывается в самом конце магазина — если бы Энтони обращал внимание на что-нибудь, кроме пульсации в паху, заметил, как всхлипывает Фелл на каждом резком повороте. Кажется, боится, что тот ему кисть вывернет. Особенно в таком состоянии. Дверь со сползшим косяком проезжается лязгом по полу, и Энтони запихивает его перед собой. Глаза слепнут сразу же, потому что лампочку в последний раз меняли под прошлый Новый год. Он сдирает очки, кидая в верхний карман, и тяжело промаргивается, выхватывая взглядом светлый ореол. Затем проступают стеллажи по обе стороны, затолплённые коробками. Они раскрывают затемнённые пасти и вздрагивают, когда Энтони вжимает Фелла в ближайшую стойку. Между ними душно, будто проветривали ещё в прошлой жизни. Стены голо усмехаются и слепо смотрят сквозь, как Энтони шарит пальцами у чужого горла и толкает пуговицы внутрь, оттягивая ткань. Фелл обрывочно шепчет про божье благословение, и Энтони даже в обычном состоянии бы связь не уловил. А сейчас он только способен оценить, что Фелл сжимает на нём плацы только сильнее, как будто сейчас сползёт и обрушится на колени. С закатившимися глазами, а не податливо раскрытым ротиком. Он смещается всего на пару метров вдоль стеллажа, сметая спиной размякшую пыль. Фелл ожидаемо оказывается тяжелее всех его барышень — Энтони напрягается, чтобы усадить его на среднюю полку. Конечно, ему приходится горбится, чтобы влезть с головой и не биться макушкой. Энтони подтягивает его за бёдра, и Фелл помещается в наклоне, сипло всхлипывая. Тихо, но достаточно, чтобы Энтони повело. Это как удушье от спёртого воздуха, неизбежность, которую он хватает высохшими губами. Как подростковые зависимости и детский алкоголизм на улицах спальных районов. Так всегда, только бороться никто не хочет. Как и признаваться. Энтони готов потерпеть чуть дольше, чтобы получить не утешительный приз, а что-то посолиднее. Как мягкая кожа под клетчатыми брюками. — Имя, скажи мне своё имя, — он резко оттягивает Фелла за кудри, пока тот не падает лбом на его плечо. — Азирафаэль, — он дышит тяжело, вдох прогибается до брюха. Энтони ладонями бы проследил, как желудок уходит назад, но хочет хотя бы сейчас сосредоточиться на месиве паспортных букв. — Азирафаэль Фелл, — он трётся взмокшей кожей о черную ткань. — Как мне тебя называть? — Зови Энтони, — он не даёт Феллу пискло на выдохе выплеснуть очередную вежливость — вжимается в чужой рот с зубным стуком. Чтобы разорвать поцелуй через пару секунд — моторика ни к черту, как и их обоюдное пристрастие к рубашкам. Азирафаэль сипло шепчет что-то про грязь, антисанитарию, заикаясь, когда приходится опираться сильнее на лопнувший лак под ладонями, чтобы приподнять таз. И тут же ищет опору на чужих предплечьях. Энтони ни слова не слышит — он вымазывает лопнувшими капиллярами от шеи и вниз. В уголках глаз накапливается стыд, а у Фелла руки заняты — вытереть не может. Так и покрывает весь, следом за потом. Энтони его не насилует. Это не так называется. Даже если согласие впихнуто в глотку, занесено с очередной дрянью под кожей, чтобы после по диспансерам таскаться, пока реальное что-то не подцепишь. Чтобы был настоящий повод страдать и вести себя, как сука. Последняя и жалкая. Такую даже ногами не пинают. Обходят, желательно метров за сто и по соседней улице. Энтони просто берет то, что ему полагается. Он ведь не плохой человек, и всё такое. Азирафаэль не против, даже если он это чертово имя не выговорит. Азирафаэль ведь так хорошо вмещается задницей между коробок с сухим молоком и оливковым маслом. Специально так расставляли, чтобы Энтони удобнее было хватать, брать, мять. Чтобы эрекцией упираться в мягкое бедро. Фелл скулит и сам себя обрывает: Энтони — дерьмовый психолог, но тут налицо прошлый брак. Ничего, бывает. Как будто большая часть браков удачная. Брак вообще вещь отвратная. Как и отношения в целом. Как люди и их проблемы. Энтони ничего из этого не интересует — ему важен только собственный член и минимальный уровень согласия, где хотя бы не сопротивляются и орать не собираются, когда он лезет в чужую ширинку. Зачем ради секса заморачиваться? Зачем выстраивать крепкую эмоциональную связь, узнавать другого человека так, что за него психологический тест с почти таким же результатом сделать сможешь? Зачем, если всё в итоге сводится к линейными предложениям и звукам из губ в зубы? Энтони плевать, кем Азирафаэль был до, кем станет после. Сейчас он повесил на него маску ангела, в которого можно кончить и забыть. Пару раз. Может, десять, может, чуть больше. Плевать как-то. Он ведь не сопротивляется, даже сам ручонки тянет. За шею цепляется, губы раскрывает. Спасибо, что не плачется в плечо на тему бывшего и ужасного прошлого. Хороший мальчик, приученный, понимает, что не нужно никому подобное. Правильно суть ситуации уловил. В него просто засовывают член во вторую встречу. Даже растянут перед этим — всё по протоколу. Энтони устраивает на все сто. Азирафаэль тоже не выглядит слишком удрученным по этому поводу. Зато по нему видно, как он устал: Энтони замечает это, потому что цепляется за детали с детства. Конечно же, чтобы после воспроизводить было легче и кончать быстрее. У Фелла мешки под глазами и взгляд на дно тянет. Где те самые проблемы, которые даже без попытки озвучить тошноту вызывают. Энтони научился игнорировать подобное. Может, после ради приличия спросит. После того, как закинет презерватив за дальние коробки. Энтони кажется, что Азирафаэль был создан для его члена. Что вся его сраная жизнь была подлатана самим Господом Богом для этой ситуации. У Господа Бога много дел — порефлексировать не успевает. Ему постоянно кажется, что Он создал что-то совершенное, а после всё заканчивается на жалобных стонах, которые Энтони приходится затыкать ртом. Резко так, со стучащими зубами. Потому что, оказывается, Азирафаэль не научился терпеть боль молча. Даже с супругом-тираном. Может, он даже после спросит Фелла, что такого между ними произошло. Точнее, происходило. Потому что явно не два дня работы тут было. Личный интерес в своих целях. Никакого сострадания. Может, использует после на работе. Азирафаэль всхлипывает тонко, работая горлом, и Энтони даже замедляется. Потому что, кажется, нельзя травмировать ангелов. За такое можно и в чёрный божественный список попасть. Бог любит негодяев, но только до тех пор, пока они не ломают Его игрушки. Плюшевые такие и с вечно грустными глазами непонятного серого цвета. Как будто кисточку не вымыли и в новую краску тут же опустили. Не то чтобы Энтони жаловался. Ему хорошо. Очень даже хорошо. Особенно учитывая обстановку, хотя оправдание с желанием, как в чертовой старшей школе, работе тоже неплохо. Ему как будто снова шестнадцать, и он трахает в раздевалке свою третью, если не брать в расчёт ту девчонку, которая его отшила, любовь. Ничего особо с тех пор не изменилось, просто ставки немного поднялись. Ангелы не на каждом углу его поджидают на перекуре после очередного партсобрания. Бог редко выкидывает на прилавок добродетель и покорность, потому что самому наверху не хватает. Не то чтобы внизу в ней сильно нуждались. Она сгниет после первого же раза, а утилизацию душ ещё не придумали. Так и ходит: уже все комнаты провоняла своей болью, а проветривать не даёт. Холодно ей, видите ли. Как вообще можно здесь согреться? Только физически, только телом о тело, только не дуя на чужие раны, чтобы якобы пожалеть — ветер-собственник тут же сгребает оставшееся тепло себе, распихивая по карманам. Физику тоже Бог выдумал, так-то. Как и секс по пьяни. Энтони достался билет с локацией «подсобка» и трезвость. Чтобы запомнилось лучше и чувствительность повыше была — честное слово. Ни черта святого. Азирафаэль кончает первым без единого прикосновения — задыхается, жмурится, и ресницы дрожат. Энтони кадром запоминает острые морщинки от глаз. Конечно, Феллу повезло: вряд ли бы Энтони стал тратить время на чужой член. Пьяный отец, который утверждал, что умные детки ждут, пока родители напьются, и всё запоминают, говорил, что сам о себе заботься — всем остальным плевать. Возбуждение — личное дело каждого. Энтони вполне согласен, ибо для другого расклада нужно делать вид, что любовь не отмазка для обоюдного согласия. Его почти прельщает то, что Азирафаэль не пытается сразу же соскользнуть. Только дышит надсадно и руки забывает убрать — всё держится. Ему не хватает всего минуты — пара десятков толчков и медленное движение пальцев от его плеча до надплечья. Энтони кончает молча и, сбросив чужие руки с себя, наклоняется, просматривая коробки. В третьей слева стопкой сложены тряпки. Он усмехается и выуживает белую, бросая ангелу. — Тони, — его так называли в последний раз, когда никто из них ещё не научился лгать про чувства, — это что-то значило? Все твои слова и, — у Азирафаэля слова поперёк горла встают — около кадыка выпирают. — Или же всё это было только ради этого? — Фелл поднимает на него озябший взгляд. — Нет, ангел мой, конечно же, нет, — Энтони почти удивляется: ни грамма мольбы в чужих глазах. — Как ты только мог подумать? Ни слова лжи. Да и разве можно лукавить о таком? Азирафаэль отворачивается, делая вид, что подол рубашки куда интереснее подобных разговоров, и пожимает плечами. Даже что-то тихо отвечает, сжимая до сих пор чистую тряпку. Не слишком сильно похоже на односложное «нет» или «да». Энтони не вмешивается — даже обклеенный изолентой картон более внимательный слушатель. У него свои методы. Его алгоритмы выдают [успокоиться и на этом и дверь за собой прикрыть, чтобы металлически не визжала] и [сыграть на чужих слабостях]. У второго вариант высвечивается в процентах вероятность повторения выше в разы. Он забирает из чужих рук тряпку и, раздвинув его бёдра, размашисто трёт кожу. Насухо, начисто. Азирафаэль вздрагивает, но не рвётся. — Ты теперь мой ангел, — Энтони откидывает ткань в обрамлённый плесенью угол и за подбородок ловит Фелла. За прощальный поцелуй, кажется, Азирафаэль готов поверить в его слова. — Где мы встретимся в следующий раз? — Фелл отстраняется первым и трёт губы друг о друга. — В выходные работаешь? — Энтони поправляет пиджак и расправляет дужки очков. — Нет. Встретимся в это же время в субботу? — он кивает Азирафаэлю. — До встречи, куколка. Не забывай меня, — Энтони неряшливо проводит по его волосам и через пару шагов уже морщится от дверного скулежа, пока Фелл подтягивает колени к себе и разбавляет залежалую боль слабой улыбкой. Через два дня Кроули отвечает на звонок, и клиент, от которого совсем недавно ушёл муж, благодаря ему впервые почувствовал счастье за рёбрами.