Чувство насыщения

— И вам не хворать, — скалится Хастур, когда дверь сплёвывает два белых пиджака. — Мой ещё жив: что надо? — Ох, сегодня у нашей жабки не очень хорошее настроение. Что, температуру в террариуме не ту выставили? — оборачивается тот, что ниже, обретая расползающуюся усмешку с уголками на разной высоте. — Не покормили, скорее, — ухмыляется Кроули, потягиваясь и закидывая голову, — видимо, осенью все мухи его любимые спят, — голос сдавливается выгнутой трахеей. — Завались, а? Тебя кто вообще спрашивал? — Хастур грызёт слова, слизывая раздражение. Кроули только улыбается и ноги закидывает на соседний стол, советуя меньше злиться, потому что ненависть портит кожу. Кажется, когда-то эти двое представлялись. Кажется, даже как Мишель и Уриэль. Кажется, у них тоже пунктик на слабо маразматический стиль работы, потому что слишком сходится с уже существующими персонажами. А паспорт никто показать не просил. — Как там тебя? — пиджак с предполагаемой кличкой Мишель лениво кидает рукой в его сторону. — Что-то созвучное с «караул». Или ещё какой-то набор «к» и «р». — Кроули. Запомни уже наконец, — улыбка сморщивается. — Второй год уже сюда шляешься. — Мальчик, я с такими, как ты, работала раньше того, как ты мычать научился. Но довольно с этим: мы же друзья — должны помогать друг другу, — Кроули хочется желудок вывернуть от протухшей сладости в голоске. Второй пиджак скучающе волочит взгляд по комнате, не цепляясь ни за что, изображает брезгливость сморщенным кончиком носа и падает на стул у противоположной стены. — У тебя кто-нибудь собирается в скором времени окончить эту бренную жизнь, как там тебя? — Мишель давится звуками и щёлкает пальцами. — Кроули, меня зовут Кроули. Почитай про Алистера Кроули, если зрительная память лучше, — любое слово с таким мерзейшим тоном — условный стимул на рвотный рефлекс. — Нет у меня ничего, — он откидывается на спинку, — это к Хастуру целиком и полностью. Мне никто безнадёжный жизнь свою не вверяет. Максимум — самоубийство. — Самоубийцы — это выгодно. Им грехи можно отпускать, особенно, если родственники верят больше, чем мозг используют, — сквозит второй пиджак. — Ури, как так можно! — заходится кислым смехом Мишель. — Ты сама крестик на прошлой неделе с той утопленницы сняла, — Кроули убеждается, что её голос почти такой же противный. Только басит сильнее. — Она не утонула — у неё вода в лёгких была, — Мишель быстро поправляет засушенную лаком прядь. — Как думаешь, это её братец или тот странный молодой человек с цепями? — Дамы, вы уж меня извините, но мне искренне плевать, кто с кого и почему что снял, — у Хастура низко першит голос, и Кроули измазывает усмешкой кулак. — Не могли бы вы покинуть моё рабочее пространство? Мой больной сам себя не доведёт. — Ах, дорогуша, не стоит так навязчиво пытаться избавиться от моего общества. Я, между прочим, — она запускает серебряные ногти в карман, — такой трофей для жабки своей выискала. Просто прелесть! Хастур задирает подбородок, щурится и тянет широкую грубую ладонь. Мишель растягивает губы до зубов и двумя пальцами опускает на его мозоли золотой зуб. — Лично забирала, пока Ури оставшиеся зубы заговаривала. — Клептоманка чёртова, — с присвистом скалится Хастру. — Какой экземпляр! Коренной, да что б тебя через колено. — Всё ради лучшего друга. — А мне ты что-нибудь принесла? — Кроули всем корпусом подаётся. — Ты ему уже почти всю челюсть перетаскала, а мне? — Не дорос ещё, — улыбки на него не хватает — в ответ летит что-то о пожеланиях пройти на выход. — Самоубийцу получишь и первый мне донесёшь — я тебе лично побрякушку принесу, — басит ему в спину Ури. — Как мило с вашей стороны, — Кроули пихает Мишель взгляд, мол, смотри и учись, как надо дела вести, и закидывает голову, растягивая прямоугольник рта. — Сейчас стошнит, — Хастур поднимает два пальца, вываливая язык. — Увольте, но я после такого зрелища должен получить свою порцию никотина. Кроули почти давится смехом, когда Мишель пищит про аллергию на табачный дым и оставляет после себя только хлопок дверью и запах лака. Уриэль бесцветно хмыкает и плетётся за ней. — Ненавижу женщин, — мятая пачка стукается углом о стол. — И после этого пидор я, — хмыкает Кроули, подползая пальцами к полупустой гангрене. — Не я после работы потрахиваю своего клиента, — Хастур успевает выхватить пачку. Кроули заходится матом под гогот, забывая, что хотел озвучить нарезки лучших моментов из их последней встречи спецаильно для представителей гетеросексуальной части населения. « — Тони. Азирафаэль едва шепчет — большая часть звука не выбивается из горла, сползает со слизью и глушится в пищеводе. Энтони приходится напрягать слух, когда за окном начинает выть скорая. Вроде не худший район — Энтони начинал в тех местах, где было удачей, если нож пихали под подбородок один раз за день. Даже школ несколько поблизости есть — он надеется, что большая часть этих выродков не доживёт до возраста согласия. А всё равно постоянно одно и то же. Он, между прочим, хочет слушать стоны ангелочка, а не гудки. Мат и звуковые сигналы. Они уже под два месяца раза в неделю занимают двухместный номер на пару часов. Конечно, все всё понимают — возможно, кроме той новенькой на ресепшен, но, кажется, и она уже начинает догадываться. Энтони явно считывает дёргающееся отвращение в приподнятой верхней губе. Гомофобка. Ничего, потерпит, пока в лицо говорить и от кулака быстро уворачиваться не научится. Или если место потерять не хочет. Хотя, например, ту уборщицу с дряхлым голосом, которая провожает их пожеланиями гореть в аду за постоянно испорченные засохшей спермой простыни, подобная перспектива совершенно не пугает. Энтони и похуже слышал. Ему желали сдохнуть от разрыва прямой кишки, а труп чтобы насиловала свора бездомных собак, отрывая когтями разложившуюся плоть и срывая суставы нижней челюсти детородным органом в его сгнившей крови. Он обожает, когда люди изгаляются, практикуясь в красноречии, чтобы сильнее оскорбить его. Такие смешные. Азирафаэль прижимается взмокшими кудрями к его груди и ерзает, сдвигаясь выше и сипло выдыхает медленными урывками. — Тони, — он начинает снова, и Энтони приходится кивнуть, выгнув бровь и опустив взгляд. — Тони, ты правда любишь меня? Ты не думай, что я сомневаюсь, просто… Энтони тысячу раз подобные слышал, а после сравнивал с не самой плохой брошюрой по бытовой психологии. Оправдания, куда без них? Для себя, для другого, да хоть для личного бога. Он же без перерывов смотрит сверху, только в уборную иногда отлучается. А потом сразу на пост, чтобы слушать ложь и провокации. И страх, конечно, страх. Его столько, что божок может омолаживающие маски от пигментных пятен из него делать ежедневно. А Азирафаэль боится. Ужасно, отвратительно боится. Боится потерять Энтони, упустить свой шанс на ту установку, которую вручили в ежедневных профилактических разговорах перед школой. Мол, найти хорошую жену — на третьем курсе он всё осознал после той ночи с другом детства, но маме так и не признался. Потом создать семейный очаг, родить сына — упс, снова осечка — и заработать на добрую старость. Последний пункт тоже в котельную преисподней летит, потому что зарплаты музейных работников не особо сильно отрываются от прожиточного минимума. Вот и цепляется за первую категорию. Энтони ведь мужчина завидный — по глазам видно, что чуть не идеал. Но, сколько бы Фелл ни завтракал мыслями об очередной встрече, обедал планами сменить, наконец, фамилию бывшего мужа сразу же на нового супруга и с закрытыми глазами ужинал фантазиями о члене Энтони, факт, что его бросили, ложится спать на голую половину кровати с ним. Выбирает ему сны, гладит по голове и, целуя в висок, говорит, что история повторится. Только на это раз ещё хуже и быстрее. Чтобы успокоиться, ему нужно всего ничего, почти не имеющее веса, как зрачок, — подтверждение. Чтобы Энтони лично сказал ему, что он будет рядом, что не уйдёт, что останется, что будет принимать и поддерживать. Что всё будет хорошо. Что он, прости Господи, любит его. — Конечно, куколка, я тебя люблю. Иначе всё это было бы более, чем странно. Азирафаэль явно имеет парочку аргументов против, но Энтони подтягивает его ближе за челюсть. Он сегодня не принимает апелляции и оставляет поцелуи с языком на чай. Когда он откидывает голову, расслабляя лицо, а Фелл с выдохшимся писком падает подбородком чуть ниже ключицы, Энтони решает, что он сегодня просто как сын Божий по щедрости, но всему нужно знать меру. Он, конечно, тоже посадил здоровье бессвязными ночами, и организм не собирается сразу же после оргазма функционировать в обычном режиме. Поэтому это не всё ради Фелла и его комплексов, но Энтони его посвящать не собирается. Но всё хорошее заканчивается, люди разводятся через двадцать лет, а дети забывают об их дне рождении. Даже если Энтони в этот раз очень понравился интерьер номера — ангел быстро понял, что мрачно вычурная роскошь — его эстетический фетиш. Сексуальные предпочтения он уже после второй встречи познал. По личику и слезам взахлёб видно, что Фелл поклонник традиционных ценностей. Выяснилось, что даже легкие оскорбления влекут за собой истерики до полуобморока и исповедь, где половина звуков — заикания, а другая — бессвязные жалобы на бывшего. Имя его оказывается слишком сложным, чтобы выговорить, а Энтони не собирается подобное в памяти хранить. Он не то чтобы остаётся разочарованным, скорее, пусто возбуждён — не особо приятно говорить дежурные фразы о неплохом завтрашнем дне со стояком. Слезы — плохая смазка. Она высыхает и липнет к коже. А в остальном Азирафаэль готов терпеть, каждый раз снимая кольцо с мизинца — что-то там было про памятный день, но ангелочек слишком много щебечет, чтобы слушать его дольше двух минут. Энтони не любит лишних звуков — даже не упоминает про стоп-слово. Регулирует чужое состояние на глаз. Когда бьёт слишком сильно, начинает объяснять, что всё у него в порядке — Фелл верит и подставляет другую просоленную щёку. Энтони называет его шлюхой про себя. У Бога таких с лихвой. Поэтому для Азирафаэля найти очередной номер или комнату под скинутое расписание — одна из простейших частей. Энтони не стеснялся в пожеланиях и скидывании финансовой ответственности — платит всегда Фелл. Энтони всё более, чем устраивает. Он даже не собирается выяснять, сколько тому платят в музее. Фелл ведь тоже неплохую физическую разряду получает, так ещё и моральную заодно — Энтони раскрывает на случайном развороте бульварный роман, который забыла у него очередная курица с желтоватым блондом и замашками литературного гения, и запоминает первый не самый отвратный троп про любовь. Я без тебя, как вокзал без бездомных. Энтони закрывает книгу, решая, что Азирафаэль подобную романтику не оценит и, может, даже не поймёт, заново полагаясь на случай. Его любовь к ней увеличивалась быстрее, чем размер одежды любительницы мучного. Он усмехается, но всё же перелистывает. Она влюбилась в незнакомца быстрее, чем стухли яйца в её холодильнике. Энтони решил остановиться на этом, заменив на цветы, потому что они всегда отсылают к высоким чувствам. И на первое лицо, конечно же. Он сообщает об этом Феллу и спихивает его с груди в мятую черноту синтетических наволочек. Азирафаэль молча подтягивает к сгорбленным плечам колени и смотрит. Смотрит, как Энтони вправляет в шлёвки ремень. Как оставляет верхнюю пуговицу вне петли. Как усмехается, глядя в телефон. И ни разу не ловит его взгляд. Энтони знает, что по его лопаткам стекает почти обиженная серость. Знает — поэтому игнорирует. Чтобы Фелл сам открывал клетку своей тревоги. А она, сука тупая, мыслить не умеет и ничего, кроме попыток стараться ещё лучше, выдумать не может. — Я пойду. До встречи, куколка, — Энтони проворачивает ключ и тянет на себя дверь. Ему уже не нужно проговаривать, что адрес нового места должен быть у него на почте не позже, чем за два дня. Зачем нового? Чтобы ангел не привыкал, чтобы просчитать ни черта не мог, чтобы обезоружен был? На самом деле Энтони просто интересно было, насколько хватит чужой целеустремлённости и фантазии. И, конечно же, безоговорочной привязанности к нему в степени «психотерапевт использует нецензурщину». — Дорогой мой, стой, подожди, пожалуйста, — Фелл дёргается, вскакивает, наступая коленями на ткань и одновременно пытаясь прикрыть наготу и жалость к себе в подключичных ямках. Энтони становится интересно — у сучки голос порезался. — Ты бы не мог, — он сглатывает, ёжится от слов, — не мог бы немного одолжить мне? Всего ничего — я тут же верну. Или заплатить в этот раз. Этого больше не повторится. Пожалуйста? — Прости, ангел, но ни копейки с собой, — ложь не успевает протиснуться в щель между косяком и стеной и остаётся гнить, оседая на голые колени Фелла. Она даже не пытается укусить, за ладони, когда Азирафаэль гладит её по плешивой спине. » — И ты правда думаешь, что он настолько тупой, чтобы оставаться с тобой так долго? — Хастур промаргивается, смотря вверх. Склера встала криво ещё с самого утра, а дойти до зеркала — сегодня он явно не готов на такие широкие жесты. — Жабка, ты поясни, кого ты в виду имеешь? Меня или Энтони? — Мне всё ещё плевать, чем ты занят за дверьми — хоть в сук в течке отлавливай. На тебя мне, в целом, тоже плевать, но у меня не было сегодня ежедневной дозы людской эмоционально незрелой реакции на бытовые вещи. А всё из-за того, что та вечно беременная шлюха с моего этажа помирилась со своими новым хахалем, — Хастур морщится. Видимо, представляет звуки примирения парочки вместо благоприятного выяснения отношений. Мол, ты, козлина, мне жизнь испортил, а ты, дура, мне всю плешь уже проела. И так по кругу под аккомпанемент бьющейся посуды — четвёртая чашка за месяц. — Так Кроули с ним и не спит, — он наклоняется, расставляя руки плоской ящерицей и капая оскалом с природными выдающимися клыками на расслабленность Хастура. Увы, ему всё равно. Только слабо бровь выгибает. Лениво так. — Кроули, между прочим, добросовестно выполняет свою работу. Он привязал к своей услуге клиента, подсадил на эффект. А Энтони, — Кролуи усмехается тонкой щелью рта, — он умело пользуется тем, что под руку подвернулось. — Правильно, — мешает с гоготом Хастур, — никто другой ведь не даёт. — Он получил, что хотел, — Кроули откидывается назад — что ж, его дешёвые приёмы обесценились ещё сильнее и как не работали на человека с минимальным опытом общения с обычными людьми, так и не работают. — Так что он поуспешнее тебя будет, — Хастур плюёт на его стол что-то про то, что Кроули ни черта не знает — сам, что ли, в трусы залезал и свечку держал? Но ему уже не очень интересно — полное ощущение победы хлопает его по плечу. Да и у него есть дела поважнее — телефон разевает пасть и требовательно дребезжит, повисая на полдне и отрываясь на уснувшей от похмельной головной боли тишине. — Добрый день, Эзотерический центр «Aves». Оккультист-медиум Кроули слушает, — он улыбается — так голос приятнее. — Ах, это Вы, мой любимый клиент, — конечно, он говорит это каждому, звонящему больше трёх раз. — И как Ваши дела, мистер Фелл? Вы что-то давно не звонили. Вы пропустили прошлый сеанс. Не стоит извиняться, что Вы. Сами знаете, что только себе этим вредите. Упустите же своё счастье. А я вижу, как он Вам дорог. Вспомните только Вашего мужа: Вы растеряли всю энергетику, вот он и покинул Вас. А сейчас Вы почти на грани, мистер Фелл — жизнь бросает Вам непомерные испытания, источая силы. А партнёры всегда чувствительны к подобным изменениям. Особенно те, с которыми у вас особая эмоционально-духовная связь. Я помню, как Вы говорили, что жили душа в душу со своим мужем, какой идеальной семьёй были. Вот, про что я и говорю. А как Ваш нынешний партнёр? Как внезапно вспыхнули чувства? А сколько любви между Вами? А теперь представьте, что вся она превратится в боль, когда он уйдёт. Да-да, именно дыра в душе. Вот видите — всё прекрасно понимаете и сами. А из-за Ваших пропусков мне придётся сегодня проводить обряд особой силы. — Твою мать, опять сейчас выть начнёт, — застонал Хастур, с нажимом проводя ладонью по щеке и оттягивая кожу. Кроули задирает один уголок губ, скаля резцы и слушая, как на грани скулит в трубку Фелл, что-то разъясняя. Те подробности своей жизни, которые бесполезны при шантаже, убеждениях и наводящих вопросах. Кроули обрывает его через полторы минуты, когда Хастур изображает новую гримасу отвращения. И начинает низким голосом шептать непереводимый на любой современный язык набор слов: Кроули от Энтони достались несколько лет обучения латыни в старших классах и общее понимание механики языков. Немного практики, сбора отзывов и внимание к чужой реакции — и у Кроули готовая коллекция заговоров на все случаи жизни. Так как люди возвращались иногда не единожды, так еще и с разными случаями, он всё же минимально, но менял порядок произносимых звуков. А потом ещё и объяснение для особо одарённых и волнующихся выдумал: мол, так надо, потому что на английском ни одно божество вести диалог не станет. Нужен особый подход. Феллу с этот момент велено — это было оговорено ещё в первый раз — медленно водить раскрытыми вверх ладонями перед собой и следить за дыханием. А после, когда он скажет точное время, в которое на счету Кроули окажутся деньги и получит дополнительные инструкции, должен будет поблагодарить Вселенную за внимание к своей персоне. А если забудет — у Кроули есть курс, как задобрить и Её. Ангелочек слушается его и старательно выполняет всё, что от него требуют. Всю посуду в доме моет уксусом, читая заговор на продолжительную удачу, рисует в воздухе особые знаки рядом со всеми углами в доме и ни с кем за час до того, как отправляет деньги, не разговаривает. Всё, как ему говорили. Из раза в раз. Снова и снова. Пока однажды не замолкает опять. Энтони даже не считает, сколько времени прошло. В его жизни есть навыки куда полезнее. Кроули умеет, но только когда дело касается денег. Поэтому каждому своё: синоптики врут о том, что на этой неделе будет снег, а жилищные службы уверяют, что никаких новых видов осадков не будет, пока они прошлогоднюю листву до конца не уберут. Кроули, например, это вполне устраивает: он выстилает сворованную у Хастура подсохшую горбушку жирной ложью и измазывает ею губы, не достаточно широко раскрывая рот. Ему отлично: он смеётся, когда говорит, что у Вельзевул явно фетиш на крылатых — что имя с двукрылыми связала, что контору свою с пернатыми. Ему точно не важно, что один из клиентов давно не звонил, — подумаешь, у него их столько, что погрешность в один-два не значит почти ничего. У него, например, до сих пор висит на трубке Джейн, которая теперь каждый день ищет в ближайшем парке засохшие цветы и варит из них чай. А всё для того, чтобы новый муж её дорогой доченьки никуда от неё не делся. Энтони почти всё нравится. Кроме того, что ангелочек последние встречи постоянно говорил, что его голос кажется ему до крайности знакомым и как будто он буквально вчера его слышал где-то и что эти самые последние встречи были почти две недели назад. И если с первым пунктом можно достаточно легко справиться простым «тебе кажется, куколка, я уверен, что это совпадение» и дальнейшим игнорированием развития монолога, то вторая проблема занимала Энтони гораздо сильнее. В какой-то момент Азирафаэль даже на связь выходить перестал — игнорировал все письма, а Энтони даже не собирался на угрозы переходить. У него достаточно быстро переболит, чтобы на подобное время тратить. Сколько таких ангелочков ещё по их заплёванным улицам? Он с десяток только методом проб и ошибок — Энтони иногда делает вид, что не просто так отсидел десять лет за слишком низкой для его роста партой — найдёт. А если минимально постарается — дальнейшие рассуждения обычно его не занимали, так как всегда в настоящем был отвлекающий фактор. А теперь, в его отсутствие, появлялась неприятная пустота с липкими краями, на которые навешивались желания, граничащие с уголовно наказуемыми. Не то чтобы Энтони это когда-либо останавливало, но для чего лишние телодвижения, когда всё готовое уже должно быть? Фелл явно нарывался. Он вылавливает ангелочка в дверях музея. Тот закрывает лицо от валящейся от усталости тьмы шарфом и пальцы прячет по карманам. И всё равно дрожит перед Энтони. А потом слёзно умоляет дать ему свой номер телефона, мол, у него нет теперь доступа к своему компьютеру — через пару задыхающихся реплик Энтони узнает, что тот продал его, — а с рабочего он писать страшно боится. Потому что вокруг постоянно коллеги, а он почти панически боится, что кто-то о чём-то узнает. Фелл ёжится и шмыгает носом — холод опадает на плечи мятыми сгустками. Энтони требует объяснений, потому что какого чёрта. Почему он должен кого-то выискивать, куда-то ехать, о чём-то постороннем думать. Кончено, напоминает Азирафаэлю, что эти встречи были одним из лучшим в его жизни, и отражает пустым блеском черного стекла чужую боль. А у Фелла в голосе одни нарывы — он срывается и говорит-говорит-говорит. О том, что его жизнь спотыкается, падает, ломая колени, и не замедляется у основания, у начала и самых истоков. О том, что ему срочно постоянно нужны деньги, что у него есть в жизни одно мероприятие, требующее огромных затрат. Но страшно действенное и страшно нужное, поэтому он никак не может остановиться. Энтони сдерживается и не кривит тонкие губы: он не спрашивает, что же такое случилось у Фелла, что ему нужно столько денег. Даже если бы он не знал — всё равно бы не спросил. Ему плевать. Его интересует только то, когда ангелочек собирается возвращать их прежний график. Вместо ответа получает повисшее на себе тело и уткнувшиеся в грудь осунувшиеся щёки. — Господи, Энтони, дорогой мой, ты бы знал, как я устал, как я бы хотел, чтобы ты был рядом со мной, — воет Азирафаэль. — Мне плевать, где — лишь бы ты был. Лишь бы я мог видеть тебя. Ты был моим светом, а сейчас темнеет так рано, так мне ещё и электричество отключили. И я не могу больше, не выдерживаю без тебя, без твоего тепла. Мне нужен ты, только ты. И тогда всё наладится, — Фелл захлёбывается воздухом, словами, своей болью и только губами шевелит. — Я все свои проблемы с деньгами решить смогу, я обещаю. Но только проблема в том, что я боюсь, что я тебе такой не нужен, — уже тише, сильнее прижавшись к грудной клетке Энтони. — И поэтому я решил сам всё с корнем вырвать, чтобы мне же потом больнее не было, когда ты мне об этом скажешь. Ведь, чем раньше, тем легче, правда? Только я обсчитался — я тебя забыть, кажется, не смогу. Я возвращался каждый день домой, пока мог, и тебя видел везде. Как будто это ты сгорбился на кровати, а не скомканное одеяло. Или ты стучишь на кухне по деревянной доске, пока у тебя нож срывается, а не за стеной что-то прибивают. Я чувствовал тебя, когда глаза закрывал, а после заставить себя открыть не мог. Мне страшно становилось. Я знаю, что тебе было хорошо со мной, когда всё было в порядке, — я не виню тебя за это. Это обычный порядок вещей: надо было давно привыкнуть. Но я так бы хотел значить для тебя больше, чем развлечение после рабочего дня, — и трётся виском о него с нажимом, как кот, который ничего, кроме ласки, не знает, не выучил от этого мира. Всего несколько секунд — как будто каждую под бешеный процент берёт или за переломы фаланг — а потом отстраняется, оставляя после себя пятно сентиментальности. Энтони бы подписался под последними словами, немного дополнив, мол, да-да, ангелочек, ты прав, ты всего лишь выглядишь, как та самая невинность, за оскорбление которой готовы душу взамен положить. У Энтони её не наблюдается, да и Азирафаэль себе цену особо не набивает, только как будто про гордость в последний момент вспоминает — не валяется у него в ногах, вымаливая любые условия. Фелл поправляет сбившийся шарф и тянется к переулку, потому что понимает прекрасно, что больше никто не собирается выслушивать очередной каскад якобы исходящих от сердца фраз. Энтони уверен, что просто он понахватался всего понемногу от культурного достояния, вот и выдаёт в нужный момент. Все ведь в какой-то мере должны действовать с расчётом. Даже такие, как его куколка. Его, например, расчёт на сегодня — не дать уйти Азирафаэлю. Энтони оказывается рядом за два больших шага, за быструю хватку — у чужих губ. — И ты правда веришь в ту чушь, что сказал? — и вжимается в его протест. Сминает ртом и готовится в перерыве сплюнуть на асфальт. Фелл беззвучно стонет в его дёсны обвисает на пальто, пока дома отворачиваются, прикрывая окна. Всем слишком противно. — Скажи мне свой чёртов адрес, — Энтони его знает прекрасно, но ему нужно личное приглашение от ангелочка. Чтобы тот сам его позвал, чтобы сам пустил, чтобы снова взял большую часть — почти всю на самом деле — ответственности на себя. — Я приду к тебе, я буду с тобой в твоей конуре. И Азирафаэль, запрокинув голову, чтобы не вымазать чужие плечи солёным облечением, диктует улицу, дом и квартиру. Говорит, что не знает пока этаж, да и комнату тоже. Энтони не понимает. Это совершенно незнакомый для него адрес, совершенно не тот, что он вычитал в письме с полным досье Фелла. Подобные документы не ошибаются. Конечно, через полтора часа он узнает, что это место — не совсем легальное общежитие с одними из самых низких цен по всей части города. С советующими условиями. Азирафаэлю же он оставляет обещание навестить и быстрый поцелуй в обветренные губы — ангелочек облизывает их через слово и не может растянуть рот шире натянутой улыбки, тут же морщась от короткой боли. Энтони запоминает даже прокусанную ранку у левого края — точно воспроизводит на губах вокруг его члена. На этот вечер ему хватает с головой образов и впечатлений. Например, когда он кончает в кулак, он откидывает голову и видит распятых ангелы с кровью на лопатках и между ног. Вокруг них ложится эхо из криков. Ангелы рвутся вокруг гвоздей, плачут в голос и умоляют всерьёз. Их окровавленное мясо ошмётками летит к их прибитым ступням, бьётся о кожу и падает на землю, вымазываясь грязью. Энтони особенно нравится, что они страдают без причины, что всем плевать, что они здесь и они больше никогда отсюда не выйдут. Что якобы бессмертная материя оказывается живой разрушаемой плотью, что один акт насилия заставляет почти каждого ангела отречься от Бога. Что некоторым даже нравится боль, и они умирают в последнем оргазме, так и не придя в себя. Энтони тащится от вида колотых ран на безгрешных правильных лицах. Или от росчерка плети — заплывшие глаза, задетые концом кожаным концом, смотрят жалко от кислой беспомощности. Такие истории даже сегодня, увы, редки, но Энтони бережно хранит каждую. Его личный ангелочек так похож на одного из мучеников. Он умирает первым, задохнувшись от болевого шока. Энтони усмехается и выкидывает салфетки. Кроули хорохорится, смеётся над очередными жалобами клиентов вместо анекдотов Хастура и почти каждую неделю слышит новый голос в трубке. А после Энтони пьёт чистый виски за чужую глупость и редкие просветы, только, увы, далеко не в тех, критических, моментах. И иногда — сексуальность. Иногда предлагает кому-то выпить, иногда подносит бокал к губам сидящего на своих коленях. Иногда пьёт после, не слушая, как ему жалуются на повышение цен на товары первой необходимости и проезд. Когда Энтони пьёт в последний раз, он уже знает, что всего через пару дней он увидит своего ангелочка в последний раз. Он знает об этом, когда ему негде парковаться около дома, который выглядит как первый кандидат в список на снос — видимо, кому-то очень хорошо когда-то заплатили или же вовсе лезть не особо хотят с подобной репутацией. Он знает об этом, когда читает магнитами выложенное на неработающей двери лифта слово «шлюха» без горизонтальной палочки на последней букве — Энтони надеется, что он просто откинулся раньше, чем успел оставить след своей зависимости. Он знает об этом, когда слышит стоны вперемешку с угрозами на лестничной клетке на этаж выше, что ему нужно. Он знает об этом, когда брезгливыми пальцами толкает дверь без номера. И не испытывает ничего, кроме тупого расширяющегося возбуждения. Его ангелочек изжил себя как объект интереса — ничего нового, интересного и дух захватывающего больше не будет. Только посеревшая усталость в глазах и стухшее желание быть любимым. Но в последний раз Энтони не собирается отказывать себе в удовольствии — чужое отчаяние неплохо его заводит. У него ещё не одна сотня подобных будет. Азирафаэль даже не в первом десятке. Уже, увы, нет. Дверь вышибает девушка с криком о том, что какая-то очередная скотина испортила ей жизнь своим желанием самовыражаться через ублюдские зарисовки и тошнотворные видеокассеты хуже детального снаффа. Она спала в последний раз полгода и четыре дня назад, а расчёску видела на выпускном в начальной школе — зато выстраивает конструкции на чисто матерном без единой запинки. Энтони даже усмехается, когда тирада обращается к нему. Он не объясняет, что он тут забыл и почему на самом деле никакие берега не путал, а просто отодвигает её и шагает в коридор. Бог не то что забыл об это месте — Он курс антидепрессантов пил, чтобы забыть. А Энтони — вполне. Он щурится на скрипящие перебои света под потолком, пинает к противоположной стене стоптанную обувь, обходит вываленную кучу отсыревшего в гниль белья — под потолком верёвки, с которых всё скатывается в первые полчаса на пол. Бурый и в чём-то липком. Энтони усмехается. Когда его окликает знакомый голосок с незаживающими язвами по всей длине, он уже представляет, что увидит. Ничего такого, чего он бы не насмотрелся в юности или же не видел Кроули в рассказах коллег. Но реальность усмехается сточенными о плохие финалы зубами — это лучше, гораздо лучше. Его ангелок — по глазам видно — отдал нимб за бесценок в подворотне. Позволил выдрать все перья по одному, лишь бы не выгоняли покрываться отмороженными некрозами на улицу. Благодатью расплатился за последний ужин, чтобы пустой желудок не заглушал молитвы –Господу и без всего плевать, так ещё и не разобрать ни черта. Одежда на нём поло висит — даже под режущей тенью видно впалые щёки и висящую на груди ткань. Старую, подранную обиженной судьбой — у неё сломан ноготь на среднем пальце, поэтому свою неприязнь к окружающим выражает другими способами. И, конечно же, у него до сих пор в глазах тупая надежда — она тянет руки к Энтони, истошно вопит его сокращённое имя и плачет в голос о том, как ей холодно в одиночестве. — Тони, Господи, Тони, — голос валится к его ногам, сворачивается и на весь коридор отдаёт разлагающейся искренностью. Энтони знает, что так происходит всегда, что это высокий финал, где эмоции клочками наружу, что герои славят друг друга во имя и вопреки. Но он с детства ненавидит банальные театральные приёмы. Он мог бы подождать, пока ангелочек сам додумается, что надо ускорять процесс и что слова могут только подкреплять действие, а не заменять его. Поэтому он сам шагает навстречу. Всего шаг — оставшиеся пять сделает Азирафаэль. Даже если их в разы больше, даже если по пути придётся всю кожу оставить на плоской выгоревшей земле, сбить ступни до ошмётков из плоти и крови и до обрубков стереть пальцы. Фелл готов — видно по тому, как мелко трясутся плечи, когда тот вжимается в Энтони, когда цепляется ссохшимися пальцами за его плечи и побуревшими волосами касается его подбородка. — Спасибо, что пришёл. Я знаю, насколько плохо тут всё выглядит. Я прекрасно понимаю, что этот контраст ужасен, но я большего пока не могу предложить. Только себя, — и смотрит. Распадается утончившийся радужной на незаметную просьбу. Докажи мне, что любишь. Покажи рельеф своей любви. Скажи, как я нужен. Энтони почти так и говорит, только с небольшим уклоном в «давай, раздевайся». И, пока Фелл осторожно кончиками пальцев гладит по плечам, одним движением стягивает штаны на резинке. Азирафаэль не может из звукового крошева собрать цельный ответ и только ахает, показывая желтоватые под дерьмовым освещением зубы. Как Мадонна, посиневшая от пошедшего не в то горло избытка невинности. Нет, конечно, Энтони мог бы ограничиться самоудовлетворением на уровне старшей школы, где никто не гей, а товарищу как же не помочь. Но ради этого придётся искать в этом притоне неудавшихся ангелов что-то наподобие салфеток, а подхватить бонусом парочку ЗППП — он сегодня от такого предложения, пожалуй, откажется, поэтому только внутрь и только вытереть о чужую кожу после. К тому же Азирафаэль прекрасно знал и понимал, что будет с ним происходить, когда давал свой адрес. Он должен был понять это ещё после подсобки в супермаркете. Если нет — Энтони ещё не совсем из ума выжил, чтобы благотворительностью заниматься. — Хотя бы не здесь, — Фелл хватается одной рукой за висящее полотенце в пятнах после очередной бытовой ссоры с применением насилия и психологического, и физического, роняя его и заваливаясь на бок. Энтони ловит Азирафаэля, чтобы прижать лицом к поверхности. Кажется, к стилизации фанеры под дерево. Или к шкафу. Или не попытки изнасилования между ними. Конечно, Энтони слышит, как тот всхлипывает — Азирафаэль начал ещё у него под плечом — и как громче становится этот звук, когда его отворачивают лицом. Он так сильно хотел любви, какой бедный маленький мальчик. Энтони бы пожалел, только, увы, у него врождённое отвращение к эмпатии. Особенно, когда уже почти полностью плевать на тело под собой — чувственно, так точно. — Я быстро, куколка, — он всё же наклонятся к Феллу и вымазывает его шею в поцелуях, чувствуя запах немытого тела. Видимо, Господь ещё не смиловался, чтобы брошенным детям своим простить многолетний счёт за неуплату жилищно-коммунального в этой квартире. Ничего, на его задницу у Энтони встаёт даже в таких условиях. К тому же вызвать отвращение у него крайне сложно — жизнь хохотала ему в лицо, демонстрируя всю подноготную с малых лет. — Никто ничего не увидит, — Азирафаэль ломает горлом всхлипы, вспыхивая полустонами, когда его растягивают. Фелл скребётся по отполированной дверце, но отрывисто прогибается подставляется, роняя голову вперёд. Энтони кажется, что сентенцию про последний раз не он один в воздухе явно чувствует. Как и запах спирта с подгоревшим маслом. Её можно между ними пальцами трогать и окунать по вторые фаланги. Как будто сексуализация поможет ему, когда дышать от боли через раз будет. Как будто это когда-нибудь кому-нибудь помогало. Энтони ведь знает своего ангелочка — тому явно грубая растяжка и быстрая замена членом понравиться не может. Это больно, это неприятно, это оставит его грязным и использованным. Сколько бы Фелл ни уверял себя в обратном. Только Энтони всё равно — у него куда интереснее сейчас развлечение. Азирафаэль уже даже почти не издаёт звуков — только дышит вглубь с надрывом. Как будто каждый вдох ожогом по ротовой полости. Энтони даже специально ударяет его по бедру жесткой ладонью, чтобы выбить хоть что-то — один жалкий всхлип. Даже голову не оторвал. Он только дрожать начинает, когда Энтони входит. От шеи и до кистей. Крупно и измученно — Энтони за горло схватить хочется, чтобы перестал перед глазами маячить. Он готов только голосом ответ принимать. Он не будет даже время тратить, чтобы успокоить. Остановиться ради этого? — нет, конечно же. Да и вполне ещё ничего: никаких повреждений или особой жестокости. Всего лишь игнорирование моральной составляющей. Как обычно. Между ними почти ведь ничего не изменилось. Только Фелл окончательно на оба глаза ослеп от очередного предательства и больше никогда не откроет изуродованные глаза, а Энтони почти вымыл желание из-под ногтей. Фелл даже не пытается сопротивляться. Кажется, успокаиваться начинает. Бёдра отводит назад. Энтони посоветовал бы в следующей жизни обращаться сразу к психотерапевту, а не к эзотерическим агентствам. Конечно, если им будет Кроули. Ему хватает минут семь-десять: Энтони не особо готовился, да и не считал. Это не его рекорды, а хорошее впечатление на последок — не его конёк. Судя по виду Фелла, это окажется не только последним, но крайним. Ему приходится сильнее держать Азирафаэля — тот постоянно сползает, даже ладони в судороге не помогают. От его пальцев стоит жалкий скрип, с сопротивлением ползущий вниз. Энтони отвлекается на это, когда входит в очередной раз до конца с глухим соприкосновением. Поэтому он не сразу слышит гогот за спиной вперемешку с дверным ударом об облезшую стену. — Посмотрит, нет, ну, ты посмотри, — знакомо взвизгивают сзади. — Я же тебе говорила, что он педик. Да посмотри же ты, а то всё «жена ушла, жена ушла». Видишь, какая у него жена с членом наперевес? Гони десятку, — Энтони узнаёт ту обиженную судьбой девушку и решает время не тратить. Она всё равно тут же начинает препираться со своим хахалем на тему женоподобных парней и проблем поиска места для секса. Ему, скорее, хочется в шутку сказать Феллу что-то на тему собственничества, мол, не смей оборачиваться, потому что только я имею право видеть тебя таким, или посмотри, с какой жадностью они смотрят на мою суку. Но решает отказаться, потому что очень слабо будет на фоне остального. Парочка вваливается в соседнюю дверь и хлопает о сбитый косяк. Энтони после этого пару тройку толчков насчитывает, прежде чем кончить и провести головкой по коже и нижней части спины ангела. — Вот и всё. И стоило это твоих нервов? — едко усмехнулся Энтони, застёгивая ширинку. — Прости, куколка: на чай не останусь, но ты можешь проводить. Азирафаэль медленно, цепляясь руками за вешалки, верёвку, шкаф в суматошной попытке удержаться без чужих рук, поворачивается к нему и пресмыкается взглядом, вымаливая хоть немного утешения и ласки. Вслух не скажет — то ли охрип от плача, то ли гордость взъелась до бешеной ненависти ко всему существу и любыми способами будет пытаться держаться на плаву. Как будто это не очевидный провал по всем пунктам — даже без жалостливого мычания. Энтони ухмыляется щелью рта и похлопывает его по щеке, цепляясь за кожу и встряхивая. Фелл отшатывается, быстро натягивая штаны мельтешением рук невпопад. — Ладно, ангел, я пойду, — когда Энтони идёт к двери, он не видит, как за ним на расстоянии ковыляет Азирафаэль. И морщится отворачиваясь. — Ты умницей был, — бросает он и оборачивается, когда отталкивает дверь и оказывается за порогом. Кто-то из особо верующих родственников уверял его, что через порог нельзя ничего передавать, поэтому он складывает на посеревшую макушку парочку похабных комплементов о том, как хорошо Фелл сегодня поработал, а после дергает на себя за спутанные локоны, чтобы вжаться в зацелованные ветром до сухих трещин губы. Азирафаэль не успевает метнуться руками к чужой кисти в волосах — Энтони уже отбрасывает и прикрывает за собой дверь с просьбой позвонить вечером и о жизни рассказать. Кажется, Фелл лепечет что-то о том, что нет у него никакого номера и, возможно, ещё что-то ласковое в проржавевшую сталь, но он уже касается подошвами ступеней на пролёт ниже. За Энтони гремит тяжелая подъездная дверь, и через неделю Кроули в обеденном перерыве замечает в мелкой местной газете некролог о самоубийце со знакомым именем, слабо сетуя, что не получит колечко за быстрое информирование.