Игра в правду

Я родилась в семье бедного шиноби.Мой отец ничем не отличался: ни мягкостью сердца, ни лёгкостью нрава, ни любовью к родине. Также у меня есть дядя.Ему принадлежала роскошная гостиница, храм в деревне Анагара.Его дед торговал вином и шелками.Мой дядя был не женат, как и мой отец.Я появилась случайно.Мой отец мечтал о другой жизни, мечтал о идеальной карьере.В свои двадцать пять лет он женился на проститутке, дочке местного шиноби - предателя. Обстоятельства и причина её ухода были неизвестны; мне было тогда два года, и кроме её тусклого облика у меня ничего не осталось. Я росла несчастным ребёноком в тёмном мире с навязчивым дядей, безжалостным отцом.Вокруг меня был великолепный храм, пожилые шиноби, красивые куноичи, яркие шёлки… Я училась в Махасангхика (школе буддизма), находившейся в нескольких километрах от моего дома; там я получила неплохие знания (которые мне не пригодились), прекрасно ужилась с идиотами.До 11 лет (до встречи с Субару) было у меня, насколько я помню, только один пережиток полового порядка: теоретический разговор о некоторых неожиданных явлениях отрочества, происходивший в прекрасном розовом саду с мальчиком из богатой семьи (старше меня возрастом), родителей своих он видел два раза в год.Довольно интересный отклик со стороны моего организма на жемчужно-матовые снимки с бесконечно нежными теневыми выемками в пышном альбоме, который мне подарил мой дядя. Позднее он, со свойственным ему благодушием, дал мне сведения этого рода, которые мне были нужны; это было осенью, перед моим поступлением в АНБУ (где мне предстояло провести десять лет), но именно этой весной отец мой, увы, отсутствовал- разъезжал по Деревне Скрытого Тумана.Мне было не с кем посоветоваться. Дни моей юности, как оглянусь на них, кажутся улетают от меня бледным вихрем повторных лоскутков, как утреняя мятель употребленных бумажек.В мои первые годы в АНБУ я удовлетворялась цыпками.Мои навыки боя и техник были прилежны, но не очень плодотворны.Сначала я думала уехать, написать дяде или отцу, как и многие другие неудачники, но я была особенной неудачницей; меня охватила неусталось.Я решила перейти на обучение к Югао Узуки (АНБУ из Деревни Красного Листа).Успехи давались тяжело, но у некоторых шиноби эти успехи вызвали одобрительные ухмылки. После я перешла на изучение литературы, которая была мне запрещена с самого детства, кроме молитв ничего не читала.Мой дядя запрещал мне читать литературу, он считал, что это создание дьявола.Но сейчас он не рядом.Я сочиняла, печатала извилистые этюды в малочитаемых журналах.Я пустилась писать «Краткий рассказ про историю Деревни Скрытого Листа».Тогда мне было всё равно на службу, на Югао Узуки.Мне было интересно писать про красивые пейзажи, дружелюбных собак, апельсиновых деревьев, чистый песок.Затем я начала составлять собрник классической литературы.Он был готов уже к моему тринадцати летию. Я нашла службу: преподавала и параллельно училась боевому искусству. Меня назначили преподавать в сиротских приютах, где на бледных, со слипшимися ресницами откроковищ я могла взирать с той полной безнаказанностью.Иногда я пользовалась моментом, чтобы познакомиться с писателями, а потом слушать их рассказы про путешествия. Итак, немудрено, что моя взрослая была чудовищно двойственна.Мой мир был расщеплен.Тело отлично знало, чего оно жаждет, но мой рассудок отклонял каждую его мольбу.Мной овладевали то страх, то безрассудный оптимизм.Иногда же я говорила себе, что все зависит от точки зрения, и что в сущности меня волнует моё одиночество. Субару был, как автор, смешанного происхождения.Я отлично помнила его черты.У зрительной памяти есть два подхода: при одном, удается искусно воссоздать образ, не закрывая глаз.При другом, закрываешь глаза и мгновенно вызываешь на темной внутренней стороне век объективное, предельно верное воспроизведение любимых черт.Это был красивый мужчина на несколько лет старше меня.Его родители погибли, так что он был сиротой.Сначала мы разговаривали, так сказать по окружности.Мозги у них были настроены в тон умным подросткам того времени и той среды.Я мечтала быть писателем или сестрой милосердия в какой-то голодающей деревне, а он мечтал быть знаменитым шпионом. Мы были безусловно влюблены друг в друга, я бы добавила-безнадежно, ибо наше неистовое стремление ко взаимному согласию могло бы быть утолено только, если бы каждый из нас в самом деле впитал и усвоил каждую частицу тела и души другого; между тем мы даже не могли найти места, где мы могли бы побыть вместе, но нас находили дети трущоб.После этого свидания, единственное, что мы могли делать, это лежать в досягаемости и видеться раз в неделю (из-за службы).Но однажды нам удалось на мягкой траве, в нескольких метрах от общежития, мы валялись все утро в оцепенелом исступлении любовной муки и пользовались всяким благословенным изъяном в ткани времени и пространства, чтобы притронуться друг к другу: его рука, сквозь песок, подползла ко мне, придвигалась все ближн, переставляя узкие загорелые пальцы, а затем мои перламутровое колено отправлялось в то же длинное, осторожное путешествие; иногда случайный вал, сооруженный другими детьми помоложе, служил нам прикрытием для беглого соленого поцелуя. Я приберегла к концу рассказ об Субару описание нашего плачевного свидания.Однажды поздно вечером нам удалось сбежать.В рощице нервных, тонколистых мимоз, позади виллы, мы нашли себе место на развалинах низкой каменной стены.В темноте сквозь нежные деревца виднелись арабески освещённых окон виллы-которые теперь, слегка подправленные цветными чернилами чувствительной памяти, я сравнила бы с игральными картами.Я вздрагивала и подергивалась, пока он целовал меня в уголок полураскрытых губ и в горячую мочку уха.На фоне неба со странной ясностью так выделялось его лицо, точно от него исходило собственное слабое сияние.Его ноги, его прелестное тело.Сидя чуть выше его я тянулась к его губам, причем голова моя склонялась сонным, томным движением, которое было почти страдальческим, а голые коленки ловили, сжимали его кисть, и снова слабели.Дрожащий рот, кривясь от горечи таинственного зелья, с легким придыханием приближался к его лицу.Я старалась унять боль тем, что резко терла сухие губы о мои, но вдруг отклонялась с порывистым взмахом волос, а затем опять сумрачно льнула и позволяла ему питаться раскрытыми устами, меж тем как он, великодушно готовый мне подарить всё-сердце, горло, внутренности. Помню запах какой-то пудры-которую я кажется крала у Югао-сладковатый, дешевый, мускусный душок; он слился с моим собственным бисквитным запахом, и внезапно наша чаша чувств наклонилась до краев.Но неожиданная суматоха под ближним кустом помешала им перелиться.Увы, со стороны общежития раздался голос, звавши нас с дико нарастающими перекатами.Но эта мимозовая заросль со мной, и этот юноша с пламенным языком преследовал меня с той поры.А через 4 месяца Субару умер от тифа. Снова и снова перелистываю эти жалкие воспоминания и все допытываюсь у самой себя, не оттуда ли, не из блеска ли того далекого лета пошла трещина через все мои годы.Или, может быть, острое увлечение было всего лишь первым признаком извращения? Единственное, что смерть Субару закрепила тяжёлые воспоминания, неудовлетворённость того лета.Долго после его смерть я чувствовала, как его мысли текут сквозь мои.Задолго до нашей последней встречи у нам были одинаковые сны.Находили черты странного сходства. Я уверена, что всё началось с него.