Ты краше весны

      Тонкие пальцы игриво, однако, вовсе не весело перебирают струны старой лиры. Ноты словно льются из-под опытных рук барда. Мелодия будто заигрывает, затрагивает каждого, кто её слышит, за самые потаённые уголки души. В этом была особенность музыки Венти. Он умел тронуть до глубины души одной лишь мелодией. Однако, сейчас песня играет не для чужих ушей. Если кто-то её и услышит, но навряд-ли захочет запомнить. Песня Венти плачет.       — Я пел о богах и пел о героях, о звоне клинков и кровавых битвах, — и сам бард плачет, даже зная, насколько это опрометчиво — плакать при исполнении песни. Однако, слова подобны ветру. Они не имеют преграды даже в виде горьких слёз. Венти поёт душою. А душа его свободна, как свободен его город. Как свободны его люди.       Только свобода от смерти не убережёт.       — Покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы, — больно было даже думать об этом, что уж петь. Даже через метафору сокола каждый поймёт (хотя не каждый вовсе это услышит), о ком речь идёт. Воспоминания пальцы заламывают, а Венти всё играет, вспоминая своего сокола. Огонь в душе, пусть и закрытый, но очень яркий. И сам горит любовью своей, которую для поэтичности следовало бы назвать губительной. Венти и звал. Полуночный герой давно Мондштадт не защищает. И мысли его, барда, тонут в пучине тоски. Ему не хватает алых глаз, блеска красных волос. Хотелось, чтобы жизнь его была также хрупка, как жизнь человека. Только этого человека.       Молиться-то сам Венти не мог. Потому за него слово молвил сокол его. На самом деле, кому молиться, коль сам богом являешься. Сам свои моливы не услышишь. Это было довольно неприятно. Некому слово перед Архонтом замолвить за Дилюка. Однако ж, имя Архонта не давало Венти знания о том, где его сокол, да как ему «где-то там». Даже если он и умаливал богов, то сам знал, что ни один бог на молитву не откликнется.       Он не откликался.       — Но вот уже год как он улетел — его унесла колдовская метель, милого друга похитила вьюга, пришедшая из далеких земель, — вьюгу же Венти загубил за столь дерзкое покушение. Покушение на святыню. Смотреть, как потухает пламя того, кто всегда его в тебе зажигал — что душу зазря бередить. Ни старые, ни новые раны у Венти не заживают. Время не лечит, лишь больше боли причиняет, заставляя думать о том, что его собственная жизнь ни к чему здесь.       — Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой; — воспоминания ласкают сознание, помутнённое уже давно от такого горя. Как Венти платил за вино, так и Дилюк расплачивался за песни. И свет луны полной на кровати, заставляет что-то в груди трепыхаться. От восторга ли, от боли? Жаркие ночи были, а Венти гнева Архонта не боялся, сам окна открывал, ветер впуская. И всё принимал комплименты от Полуночного героя. Его главного героя.       «— Ты краше весны, — Дилюк обыкновенно холодный, подобно снегу на драконьем хребте, краснеет. Он выглядит столь живым сейчас, что Венти не может ни гордится своей работой. Он вытянул из заката весь огонь. Теперь всё, что горит, горит лишь для него, для Венти. Комплимент неожиданный. Особенно в их неловком положении. Кто бы ещё стал прервать сладкий, может чуть пьяный поцелуй, для того, чтобы сказать такую глупость, как не Дилюк, — И пьянее лета.»       — Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зренье; — метафора, не больше. Венти уж и в сон слишком часто проваливается, желая вновь увидеться в мечтаниях мягких со своим соколом. Во снах он чувствует чужие прикосновения, слышит заботливый голос, даже запах вина и гари чувствуется больно уж чётко. И боль, что приходит с пробуждением не сравнима с болью ни от одной раны. А их Венти пережил немало, однако, душевные, они-то больнее всего.       — Как больно знать, что все случилось не с тобой и не со мною, время не остановилось, чтоб взглянуть в окно резное; О тебе, моя радость, я мечтал ночами, но ты печали плащом одета, — Больно. На самом деле больно, что их история была столь коротка. Столь мала, ранима. Хотелось остановить время, чтобы получить больше поцелуев. Больше взглядов, прикосновений, слов. Венти никогда не хватало. Может, от того и не хватало, что знал он, что и эта сказка кончится. Как кончались многие. Увы, жизнь человека ненадёжна. Особенно, в руках столь ветренного Архонта.       — Я, конечно, еще спою на прощанье, но покину твой дом. Но покину твой дом, но покину твой дом я с лучом рассвета, — Венти бросил грустный, полный горькой тоски взгляд на могильную плиту. Ночью на кладбище, должно быть страшно. Однако, только ночью Венти мог приходить сюда. Лишь с закатом он смел открыть свою душу для одной единственной песни. Ночь всегда скрывала их любовь от посторонних взглядов. И сейчас ночь заботливо оберегает их близость. Сложно всё-таки говорить об этом именно так.       — Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя, но, может, тебя, но, может, тебя и на свете нету… — звучало это правильно. Последние строки песни вылились гармонично, почти в один момент с тем, как Мондштадт осветил первый луч солнца. Венти сложно заставить себя развернуться и уйти. Однако, приходится закусить губу и уйти, перехватив лиру попроще.       Обернуться хотелось до боли сильно. Словно, если сейчас Венти обернётся, то Дилюк будет стоять там. Живой и здоровый. Будто сможет он сказать ему, что всё это плохой сон.       Но Венти кошмары не снятся.