Сокровище

      — Подвинь, что ли, свою дурную голову!       Красная прядка среди угольно-чёрных волос тлеет провокационной идеей, единственной, вероятно, идеей в этой голове, которая не сдвинулась ни на миллиметр. Тонкая шея, спрятавшиеся в волосах маленькие ушки. Хрупкое на вид существо. Делает вид, сволочь, что не слышит. Зарылся в географию, спрятался в ней целиком. Всепоглощённый такой.       — Не видно за тобой ни черта! — шёпот становится предельно громким.       — Задние парты, прекратите болтать! — препод отлипает от карты на короткий миг, чтобы недовольно прикрикнуть на задние парты, на меня в частности, и снова утыкается в неё.       Ну вот чёрт! Слышно всем абсолютно. Кроме него, конечно. Да что же за отвратительный человек-то такой, а? Бывают же такие.       Проклятье. И ведь даже не прочь учиться… может, вообще в первый раз такое желание посещает? А здесь сидит этот тупоголовый. Откуда ж он только такой, чтоб индейцы его сердце съели, взялся-то? Индейцы, хах…       Когда-то в детстве у меня был мальчишка, который душу готов был продать за историю про краснокожих.       А ведь этих историй было… одной только классической литературы этим племенам сколько посвящено. Каких книжек только не было в нашей домашней библиотеке. Наверное, это был единственный период жизни, когда я гордился тем, что весь род мой — филологи до мозга костей, тащившие любые напечатанные буквы в дом. Они бы и дом из книг построили бы, не порться те от погодных условий. Впрочем, если рассматривать квартиру изнутри, то она так и выглядела — дом из книг. Да только не книги были нужны, а тот мальчишка. А мальчишке — книги.       Это был тот прекрасный период детства, когда человек, который чертовски нравился, был моим. Моим и только. Мы могли часами растворяться среди страниц, озвучивая, оживляя замершие на них истории. Он всё время читал вслух, я всё время слушал его. Впитывал его голос, его интонации. И был счастлив чувствовать то удовольствие, которое испытывал мальчишка, расковыривая новую историю. Счастлив видеть блеск восторженных глаз.       Улыбнулся, силясь воскресить в памяти милое лицо. Тщетно. Время стёрло черты, время обратило раны в старые шрамы. Гудело в груди выкраденное сердце, разбитое на множество осколков неосторожным движением руки мальчишки, который даже не заметил той нежности, которую ему пытались преподнести.       Фыркаю. Что с людьми делает память? Всплывает совершенно нежданно, воскрешает внезапно забытые чувства. Врывается, оттолкнувшись от случайных вещей.       — Да подвинься же…       Вздрагивает. Поворачивается, надломив в вопросе брови, заглядывает в глаза. В колледже на парах, на которые сплываются студенты разных специальностей, кого только не встретишь. Серо-зелёная радужка перевернувших душу глаз.       — Ты со мной? — ответный шёпот. Хах. Великолепный, должно быть, голос.       — Да нет, болтаю тут с самим собой, — настолько честно отвечаю, что, кажется, сам готов поверить.       — Я просто… изв… а чего я перед тобой оправдываюсь? — хмурится сам себе. Втягивает в шею голову. Отворачивается.       География ни к чёрту.       Прожигаю затылок взглядом. Комкаю маленькие бумажные шарики. Ну уж нет. Просто так не сдамся.       Шмяк.       Парень оборачивается, сморщив переносицу. Боги, до чего же знакомое выражение лица. Разлёт тонких чёрных бровей. Проклятье?       — Что ты творишь? — шипит, забавно пряча за ухо упавшую на глаза прядь. Привычки мы несём с собой через года.       — Ты?..       — В смысле й… А?.. Отк… я?..       — Угу, — улыбаюсь. — Здорово, правда?       — Какого чёрта? Я думал… ты же… боги… что?       — Задние парты! Последний раз повторяю!       — Как поживаешь, индеец?       Вспышка румянца на бледных щеках. Отводит глаза, роняет чёлку.       — Я был маленьким. Это было… глупо.       — Это было прекрасно. Как ты прятал пёрышки за ухо. Собирал мяту и рассказывал мне, что и этой травы получаются волшебные отвары… Искал сокровища, закапывал древесную смолу…       — Ты помнишь?       — Конечно, я помню. Ведь моим сокровищем был ты.