beta ceti

На памяти Дилюка много тяжелых и изматывающих схваток, но эта, пожалуй, одна из самых тяжелых и изматывающих за последние месяцы. Тарталье везёт: его задело немного меньше, и он отчаянно делает вид, что он живее всех живых. Но Дилюк прекрасно видел, как подогнулись его колени, когда их противник исчез во вспышке молнии, и как он на мгновение утомлённо прикрыл глаза — чтобы уже через секунду улыбнуться Дилюку как ни в чем не бывало: — Неплохо мы его, да? Дилюку сил хватает только на то, чтобы молча кивнуть в ответ — и на то, чтобы, хромая на задетую в бою ногу, добраться до ближайшей укрытой среди деревьев и листвы пещеры. Тарталья поначалу лишь смотрит на то, как Дилюк идёт в два раза медленнее него — затем плюёт, подставляет плечо и до укрытия доводит сам. — Здесь нас не найдут, — наконец говорит он, сваливая себя на пол, — но надо убираться подальше. Теперь, когда они знают, что я с тобой… Кусая губу, Тарталья едва ли не впервые с момента встречи с Дилюком обрывает себя на полуслове. Видеть его таким — до странного серьёзным и молчаливым — непривычно, но Дилюк очень не хочет в это лезть. И не полез бы, если бы не было острой нужды. — Ты пошёл против Предвестника, — тихо говорит он. — Это не то же самое, что убивать рядовых Фатуи. — Не то же самое, — спокойно соглашается Тарталья. В пещере нет костра, и Дилюку остаётся довольствоваться тусклым светом с улицы, который оставляет ему слабое представление о том, как сейчас выглядит лицо Тартальи. Но он готов поклясться, что от улыбки на нём остаётся только жалкий след. — То, что он сказал, — Дилюку стоило бы остановиться, но он решает идти до конца, — про тебя. Про то, что тебя подослали, чтобы меня убить. Темнота молчит. — Что ты хочешь от меня услышать? — Не знаю. Правду? Тарталья отзывается тихим смешком: — Да, меня подослали тебя убить. Дилюк только кивает. Что ж, это было просто. — Почему? — Для тебя Фатуи что белки на отстрел. И ты спрашиваешь, почему Предвестники хотят твоей смерти? — Я не о том, — Дилюк сжимает руку в кулак. Безумно хочется зажечь огонь и посмотреть Тарталье в глаза. — Почему ты меня не убил? Тарталья снова молчит. — Ты мне нравишься, Рагнвиндр. Очень некстати вспоминается ощущение его губ на своих. Один-единственный поцелуй, которым Тарталья наградил его после тяжёлого сражения, прямо там, на поле боля, измазанный в крови и грязи… А потом сделал вид, будто ничего не произошло. И больше они об этом не говорили. Да уж. «Нравишься». — Схожу за ветками для костра, — наконец говорит Тарталья. — Если, конечно, ты не хочешь и меня убить за то, что прятал от тебя свои истинные грязные помыслы. — Иди, — Дилюк пожимает плечами. — Как раз обдумаю это щедрое предложение к твоему возвращению. — Ну, что я говорил? — смеётся Тарталья. — Ты мне нравишься.

***

В холодной тёмной пещере у Дилюка, пожалуй, и правда целая куча времени, чтобы поразмыслить над тем, насколько глубоко он себя закопал. Он разжигает маленький огонёк на пальцах и, глядя на отблески света, думает только о том, как сильно Тарталья подставился — ради него. Он пошёл на край света — ради него. Он сражался со своими же людьми — ради него. Он терпел непогоду, дорогу, раны и боль — ради него. Святые Архонты, дайте Дилюку возможность влезть Тарталье в голову и взглянуть, что же в ней такого творится, раз он всё ещё здесь. Всё ещё с ним. — Какова вероятность того, что после сегодняшнего тебе оставят твой титул Предвестника? — спрашивает Дилюк, когда Тарталья возвращается с охапкой веток и сваливает их в кучу в центре пещеры. Тот хмыкает в ответ: — Такая же, как и у тебя занять моё место. Нулевая, — он молчит немного, глядя, как Дилюк колдует над будущим костром, затем прибавляет: — На меня откроют охоту. Возможно, убьют. Теперь я предатель — такой же преступник, как и ты. Дилюку наконец удаётся различить его лицо в свете занимающегося пламени. Тарталья смотрит на него с улыбкой, но в ней нет и следа мальчишеского задора, какой Дилюк привык видеть у него на лице. Дилюк многое отдал бы за то, чтобы услышать ответ на вопрос «Зачем ты это сделал». Но знает, что прямого и честного всё равно не получит. — Твоя рука, — говорит он вместо этого. — Что с ней? Тарталья вытягивает пальцы. Наспех перебинтованные оторванным куском ткани, они всё равно кровоточат. Наверное, больно. Нет, точно больно. — Достал меня, когда я оттолкнул тебя в сторону. Ерунда. Просто царапина. — Почему ты никогда не снимаешь перчатки? — Тарталья иронично поднимает бровь. — Перебинтовать рану было бы проще без них. — А ты почему? — Я первый спросил. Тарталья только мягко смеётся в ответ на такое мальчишеское упрямство. Склоняет голову набок и смотрит на Дилюка в упор. — Правда хочешь знать? — Если скажешь честно. Тарталья потягивается и вздыхает. — Учитывая, что у нас сегодня и так день откровений… — он кусает губу. Подсаживается ближе к Дилюку, так, что их колени едва не соприкасаются, и приглашающе вытягивает здоровую руку. — Держи. Можешь посмотреть. Глядя Тарталье прямо в глаза, Дилюк медленно снимает перчатку. Под кожей бегут тёмные, почти чёрные капилляры, между пальцами трещат маленькие молнии. На ладони, когда Тарталья переворачивает её тыльной стороной вниз, искрится электричество. — Это Глаз Порчи? Тарталья усмехается: — Нет. — Тогда что? — Какое детское любопытство, Рагнвиндр. Это подарок от места, в котором я побывал в прошлой жизни. Честно говоря, — он смотрит на Дилюка так, будто только сейчас прикидывает, стоит ли ему по-настоящему доверять, — ты первый, кому я об этом рассказываю. — И я невероятно это ценю. Дилюк и сам не понимает, сколько иронии впустил в голос и впустил ли вообще. К счастью, от новых вопросов Тарталья избавляет его сам. — Когда-то давно я побывал в Бездне. В самой настоящей. Но, видишь ли… Она никогда не отпускает насовсем. Это как напоминание. Что я часть её — или она часть меня. Неважно. Может, именно из-за неё мой Глаз Порчи… Тарталья не договаривает, только поводит плечами и смотрит мимо Дилюка куда-то в костёр. Дилюк запоздало понимает, что так и не выпустил его руку. От его пальцев даже сквозь кожу собственных перчаток чувствуются слабые электрические разряды — и колоссальная энергия. Поразительно, как столько силы умещается в одном человеке. — На самом деле, — Тарталья вдруг дёргается, будто очнувшись, — знаешь, почему сегодня я пожертвовал всей собственной жизнью и позволил ей катиться ко всем чертям? Дилюк не хочет услышать ответ. Но Тарталья никогда не спрашивал, чего он там хочет. Он мягко тянет руку на себя, выскальзывая из хватки Дилюка, и перемещает её выше. Пальцы задирают ворот рубашки, соскальзывают на ключицы, затем на шею. Электрический разряд заставляет Дилюка невольно вздрогнуть. — Лучше не говори. Кажется, всё и так зашло слишком далеко. — Хорошо, — усмехается Тарталья. — Тогда могу показать. Когда его пальцы сжимают волосы Дилюка на затылке, Дилюк ещё понимает, что может всё остановить. Но когда Тарталья накрывает его губы своими — становится слишком поздно. — Ради тебя я поставил на кон всё, — шепчет Тарталья ему в губы. — Не разочаруй, ладно? Вызов в его голосе не расслышал бы только глухой. Дилюк вцепляется пальцами ему в плечи, отталкивает на каменный пол — Тарталья только шипит от мимолётной боли ему в губы, нажимает на затылок, притягивая ещё ближе. Костёр трещит где-то на периферии, пока в ушах Дилюка гулко отдаётся стук собственного сердца. Он нависает над Тартальей, заглядывает ему в глаза — в них океаном разливается чистое удовольствие. Его пальцы соскальзывают с затылка по груди ниже, пока не нашаривают пряжку брючного ремня — и Тарталья так и застывает, не пытаясь двигаться дальше. Дилюк поднимает брови: — Испугался? — Жду, пока ты сам попросишь. — Я не буду тебя ни о чём просить. — О, правда? — Тарталья подцепляет ремень пальцем, расстёгивает пряжку, а затем вдруг сжимает хватку прямо на стоящем члене. Даже через одежду этого хватает, чтобы Дилюк стиснул зубы, а Тарталья рассмеялся: — Ну же. Покажи мне. Дилюк резко выдыхает: — Много болтаешь, Фатуи. — Заткни меня? В любой другой ситуации Дилюк не повёлся бы на столь дешёвую провокацию так легко. Но с Тартальей, сжимающим его член, с Тартальей, который открыто насмехается, бесстыже глядя ему прямо в глаза — с Тартальей нельзя иначе. Дилюк даже не понимает, когда он успевает рывком подтянуть себя выше, склониться над ним, сокращая расстояние между телами до минимума, перехватить его запястье и прижать к полу высоко над головой. Оставшись без единственной возможности его завести, Тарталья усмехается ещё наглее: — Ты слишком нерешительный. — Заткнись. Тарталья открывает было рот — но то, чем он снова хотел его спровоцировать, превращается в порывистый вдох в новом поцелуе. Он разводит ноги, позволяя Дилюку подмять себя под весом своего тела, сам подаётся ему навстречу, когда Дилюк разрывает поцелуй — его глаза горят тем азартом, какой Дилюк сотни раз видел на поле битвы. — Правильно, — улыбается он. — Давай. Удиви меня.