Красота в глазах смотрящего

Ах, сколько б ни смотрел на вишни лепестки В горах, покрытых дымкою тумана, Не утомится взор! И ты, как те цветы, И любоваться я тобою не устану! (Ки-но Томонори, перевод А. Глускиной)

       Лань Ванцзи задумчиво смотрел на незнакомца, лежащего перед ним.       Совсем еще молодое лицо, кукольные черты, лукавая, даже во сне улыбка. Этот человек совсем не напоминал того Вэй Усяня, которого Лань Чжань так хорошо помнил все эти годы.       Но все-таки это был он.       Тот, кто тринадцать лет назад покинул царство живых и так и не упокоился с миром в царстве мертвых. Мимика, жесты, особые словечки — Лань Чжань все последние дни просто упивался этим давно забытым чувством биения жизни в собственном сердце.       Сегодня он прекрасно понимал тех пьяниц, которые не могли отказаться от очередной порции спиртного. Ведь сам Ханьгуан-цзюнь был ничем их не лучше, когда просто не мог себя заставить не пялиться во все глаза на свое так внезапно обретенное счастье.       И хотя он делал это незаметно для всех остальных, но сам себе-то врать не будешь. И не переубедишь себя в том, что сейчас просто изучаешь местность, ищешь дорогу или присматриваешь за адептами.       Лань Ванцзи точно знал, что не видел все это время никого, кроме Вэй Ина.       Вэй Ин!       Это имя он запретил упоминать сам себе очень давно. Он уже даже не помнил, насколько давно это было.       После памятного ли запоя, закончившегося саднящим клеймом под ключицей.       Или после одного из многих отчаянного Призыва, когда он в очередной раз терял всякую надежду отыскать хотя бы душу любимого человека.       Лань Чжань не произносил это имя, но сотнями отсылок, иносказаний и порой даже собственным молчанием снова и снова говорил его.       Когда звал Лань Сычжуя, когда ухаживал за кроликами или когда просто тихо сидел на собственном крыльце, играя знакомую мелодию.       Все в жизни Лань Ванцзи миллионами способов напоминало о том, кого сам Второй Нефрит так глупо потерял. И, тем не менее, это «все» не могло заменить главного: не могло вернуть Лань Чжаню самого Вэй Ина.       Порой он сходил с ума, порой исполнялся решимости найти. Но обычно Лань Ванцзи просто ждал. Он умел ждать как никто другой, умел усмирять порывы мятущегося сердца и просто оставлять судьбе самой все расставить по своим местам.       И вот теперь, глядя на совершенно чужое, не имеющее ни малейшего сходства с оригиналом лицо нового Вэй Усяня, сам Лань Ванцзи чувствовал себя потерянным.       Впервые в жизни Лань Чжань сумел получить то, что так страстно и неутомимо желал. Словно в одно мгновение на той злополучной горе Дафань, где он услышал такую знакомую мелодию, Второй Нефрит ордена Лань вдруг обрел награду за все свои заслуги разом.       И растерялся. От того, что совершенно не представлял, что с этим делать.       Точнее, он абсолютно точно знал, что обязан защитить и уберечь. И в этот раз Ханьгуан-цзюнь не собирался повторять собственных ошибок, даже если бы от этого зависела его собственная жизнь.       Но что делать потом, Лань Чжань не понимал от слова совсем.       И дело было не в глупом фарсе, который Вэй Усянь разыгрывал непонятно для кого.       И не в том, что Лань Ванцзи боялся или сомневался в собственных чувствах.       Не боялся и не сомневался. И был готов делать, что угодно, пусть и со стороны это бы выглядело глупо или странно.       Но его награда, живая, отчаянная, провоцирующая, была для Ханьгуан-цзюня тем, что его собственное сердце просто не могло пока вместить до конца. И что бы ни думал или не делал Лань Ванцзи, в тот момент, когда это начинало касаться Вэй Ина, все внутри с виду невозмутимого Ханьгуан-цзюня взрывалось ураганом неконтролируемых чувств.       Вся его боль и страхи, радость и сомнения, отчаяние и надежда, словно тысячей невидимых искр разрывали его душу и сердце на части. И все, что только мог в эти моменты делать сам Второй Нефрит ордена Лань, это молчать.       И он молчал, ничем не выдавая своих кипящих эмоций, даже не рискуя сказать Вэй Ину о том, что знает про его обман.       И только боги знали, чего ему это стоило.       Вот и сейчас, на пороге нового дня, Лань Чжань снова и снова уговаривал себя оставить спящего Вэй Ина. Что с тем ничего за время его отсутствия не произойдет.       И уже больше получаса терпел сокрушительное поражение, так и не находя в себе сил отвести взгляд от любимого человека.       Тот спал крепко, утомленный их вечерним противостоянием.       Это было забавно — то, как Вэй Ин, стараясь отвратить от себя второго молодого господина Лань, неизменно оказывался к тому все ближе и ближе.       Сам Ханьгуан-цзюнь прекрасно понимал посыл всех его провокаций. Понимал он и скрытые намерения Вэй Ина, его отчаянные попытки снова сбежать.       Вот только сейчас он больше не собирался попадаться в ловушку судьбы и поэтому принимал все слова и действия Вэй Усяня буквально и просто наслаждался выбранной тем стратегией поведения.       Прежнему Лань Чжаню было бы стыдно так вести себя. Ведь он, по правде говоря, использовал попытки Вэй Ина сбежать в собственных целях.       Но текущей версии Лань Ванцзи стыдно не было. Он точно знал, что делал. И его задачей было не упустить даже малейшей возможности стать ближе к тому, кого так отчаянно любило его сердце.       И хотя сам Ханьгуан-цзюнь никогда бы не посмел и пальцем тронуть Вэй Ина без его разрешения, любые попытки последнего вести себя развязно рядом с добропорядочным господином Ланем использовались тем в полной мере.       Лань Чжань не строил иллюзий или планов на совместное будущее. И он же не пытался обмануть себя в том, какое место может занимать в сердце Вэй Ина.       Сейчас, глядя на незнакомое лицо, он просто благодарил небеса и богов за то, что его любимый жив. Что они встретились, вопреки всему и всем. Что Вэй Ин, как всегда, не думая ни о чем, сделал первое, что пришло ему в голову, и это позволило Лань Чжаню узнать того из тысяч чужих лиц.       Лань Ванцзи ни секунды не жалел об этом. Он вообще больше ни о чем не жалел рядом с воскресшим Старейшиной Илин.       Он упивался его присутствием, звуками такого чужого-родного голоса, мимикой такого незнакомого-любимого лица и неуловимой аурой, которая могла исходить только от одного во всем мире человека. Того, кого он, Ханьгуан-цзюнь, так и не смог ни позабыть, ни отпустить в своем сердце.       В полном соответствии с названием мелодии, когда-то написанной им в порыве отчаяния в прошлом, и которая так неожиданно соединила их в настоящем, Лань Чжань забыл о любых сожалениях в том, что отныне касалось Вэй Ина.       Единственное, о чем жалел Ханьгуан-цзюнь, было понимание того, что сам Вэй Ин скорее всего никогда не узнает имя соединившей их мелодии. Впрочем, возможно, это и не имело для Вэй Усяня такого значения, как для самого Лань Ванци.       И от этого самому Второму Нефриту Ордена Лань становилось немного грустно.