Красота в глазах смотрящего

Ты остаёшься, Я ухожу — две разные Осени для нас. (Масаока Сики, перевод А. Андреева)

      Объявление именовалось просто: «Сбор для принесения обета». Быстро прочитав текст, Вэй Ин не увидел в нем ничего нового для себя, привычно отмечая знакомые имена.       Цинхэ Не. «Откуда в тебе столько дерзости и нахальства? Ты думаешь, что справишься со всеми, кто встанет на твоем пути?»       Лань Линь Цзин. «Ты обещал держать все под контролем и содействовать Аннигиляции Солнца, где твои обещания теперь? Были забыты взамен на власть над остатками собак из клана Вэнь?»       Юньмэн Цзян. «Не ты ли говорил, что справишься при любых обстоятельствах, что не допустишь ошибки?»       Гу Су Лань. «Ты утверждал, что знаешь, как следует поступать, что никогда не ошибешься».       Они собирались развеять прах Вэнь Цин и Вэнь Нина. Они собирались принести обет, который означал только одно: Старейшина Илин должен был умереть. Все эти люди, они уже давно все для себя решили, когда кормили его своими разговорами о необходимых компромиссах. В их жалких головах не было даже тени альтернативы для такого, как он.       Сам же Вэй Ин мог только поражаться собственной глупости, которая питала отчаянную надежду все объяснить. Кому и что собирался рассказывать, он и сам не понимал.       Душу выжигали последние слова Вэнь Цин: «Прости. И еще… спасибо.» Такие бесполезные в его ситуации, не имеющие власти даже просто дать ему шанс объясниться. Да он больше и не хотел этого делать. Весь спрятанный ранее в душе гнев, который он прежде выливал исключительно на самого себя, впервые получил направление в другую сторону. Больше Вэй Ин не планировал извиняться и благодарить.       «Они хотят войны, ну что ж», Вэй Усянь отныне тоже думал только о мести. Каждому из этих людей он хотел посмотреть в глаза и кинуть в лицо свою правду. Пусть она и была не нужна никому. Главное, она была нужна ему, Старейшине Илин. И они ее выслушают, чего бы ему это ни стоило.       Время компромиссов прошло, наступало время убийственной ясности. Той, которая становилась в его руках оружием обоюдоострым, но от этого не менее смертоносным. Он не боялся пораниться, а чего боялись они, ему было неважно.       …       Разговоры… такие бессмысленные разговоры, ничего нового!       Все по-прежнему сводилось только к одному: Старейшина Илин виноват во всем, и он должен умереть. Ярость закипала внутри знакомыми всполохами, постепенно вытесняя остатки холодного рассудка.       Они развязали бой первыми, как всегда доказывая свою правоту ударами, наносимыми без предупреждения.       Они реально думали, что его остановит какая-то дурацкая стрела, выпущенная неумелым лучником?       Одна только эта мысль рождала в душе бурю гнева, который должен был быть вылит незамедлительно. Он достаточно терпел и терял.       Сегодня, сейчас, он наконец-то разрешит себе то, что давно нужно было сделать.       — Вэй Ин! — отчаянный крик Второго молодого господина ордена Лань не в силах унять охватившее его безумие.       «Ты ведь всегда ненавидел меня, так чего же ты ждешь», присутствие Лань Ванцзи скребет по сердцу знакомой болью. Эта заржавевшая, давняя вражда. Сколько еще она может продолжаться, тянуть из него силы, заставляя поступать против собственных желаний?       — Тебе лучше было оставаться в Гу Су, Лань Ванцзи, — Вэй Усянь, словно в забытьи, произносит слова себе под нос, забывая о том, как остер слух Второго Нефрита ордена Лань. — Тебе лучше было вообще не вмешиваться в это дело! Настолько ненавидишь меня, что даже готов пойти на эту подлую казнь, которую все называют Обетом? Какого черта ты тут вообще забыл?       Слова срываются с губ. Злые, безжалостные. Лань Ванцзи, словно зачарованный неведомым заклятием, замедляет и без того скованные движения прославленного Биченя. Он стоит, не обращая внимания на хаос, творящийся внизу, под их ногами.       Его губы, словно через силу, приоткрываются…       — А-Сянь! — слабый голос, эффект которого в тысячу раз превосходит отчаянный крик Лань Ванцзи. Вэй Усянь моментально приходит в себя. Не теряя ни одной лишней секунды, он разворачивается и спрыгивает вниз.       — Вэй Ин, я тут только ради тебя, — губы застывшего, как мертвец, Лань Ванцзи шепчут слова в пустоту, в то время как адресат этих слов уже рассекает толпу сражающихся в поисках сестры.       Шицзе — еще одна сторона извечного четырехугольника. Их бесконечные пересечения, центром которых всегда был Вэй Усянь, не привели ни к чему, что возможно было бы сейчас взвесить на весах судьбы.       Ян Ли, Вэй Ин, Цзян Чэн.       Вэй Ин, Лань Ванцзи, Цзян Чэн.       Кто из них хотел подобного финала? И кто мог предугадать, что жизнь повернет все подобным образом?       Кто и кого спасал в этой мясорубке? А кто кому желал смерти?       Все перепуталось и перемешалось, как в кошмарном, выматывающем душу сне, который внезапно стал реальностью.       Кошмарной реальностью, в которой Цзян Ян Ли убили оживленные Вэй Усянем мертвецы.       Кошмарной реальностью, в которой Цзян Чэн, словно сумасшедший, сжимал в руках ее тело отказываясь поверить в произошедшее.       Кошмарной реальностью, в которой они с Лань Ванцзи наконец-то впервые сошлись в битве, и он, Вэй Усянь, сумел даже ранить неприступного Ханьгуан-цзюня.       Вэй Ин не мог ответить сам себе на простой, казалось бы, вопрос: рад ли он тому, что одолел такого сильного противника? Он вообще не понимал, сможет ли чему-либо обрадоваться в этой жизни.       Безумие, по краю которого он так долго ходил, окончательно им овладело и принесло неожиданное облегчение. Настолько сильное, что эйфория от этого позволяла Старейшине Илин продолжать стоять на ногах, когда все остальные уже валились без сил. Даже когда вокруг него не осталось больше противников, кроме разрозненных островков затихающей кровавой битвы, он все еще мог поддерживать себя в вертикальном положении.       Ему было плевать на собственную смерть. Ему вообще было совершенно на все наплевать.       Он хотел только одного: не подохнуть среди этих отбросов. А потому, собрав остатки сил, Вэй Ин направился в сторону. Он хотел умереть, но умереть не с ними. Не здесь и не от руки очередного клеймящего его ублюдка.       Пошатываясь, он брел, не различая дороги, не понимая — день вокруг него или ночь. Не отдавая даже самому себе отчета о том, что теперь делать дальше.       Единственный, кто имел право убить его, был Цзян Чэн, который почти сразу ушел с поля битвы, унося на руках тело их общей сестры. Теперь, будучи ее единственным правоприемником, он в глазах обезумевшего Вэй Усяня мог прервать течение его жизни. Сделав то, что не сумела завершить Шицзе.       Эти два человека, которые были с ним почти с самого начала, только они и могли завершить его историю. Тут у Вэй Усяня не было возражений. Он даже хотел этого — желал каждой клеточкой своего обезумевшего от горя сердца. Не в силах выносить того, что отпечаталось в его памяти каленым железом.       А еще и Лань Чжань…