Красота в глазах смотрящего

Всегда видеть тебя, Всегда ловить твои взгляды... Ах, вот если бы ты, Став зеркалом этим, ждал По утрам моего пробужденья. (Идзуми Сикибу, пер. Т. Соколова-Делюсина)

      Молчание…       Оно стало навсегда его проклятием и даром одновременно.       Насколько бы сильно сам Лань Ванцзи не хотел донести до важного человека свои мысли и чувства, оно лучше любого самого прочного заклятия лежало на устах неизменной печатью.       Лань Чжань и не пытался менять себя.       Наоборот, он с каждым годом только сильнее убеждался, что эта его черта невидимым щитом укрывает его чувствительное сердце от боли и разочарований.       Тем более, что самый близкий ему человек, его брат, всегда непостижимым образом умел угадывать его настроение и мысли. И этого Лань Ванцзи было достаточно.       Пока в его жизни не появился другой человек.       Громкий, не имеющий ни малейшего понятия о воспитании и манерах. Все слова и действия толкующий исключительно с колокольни своей избранности.       Тогда молчание казалось Лань Чжаню спасением, ведь, что бы ни кричал ему вслед этот невозможный человек, это были только его домыслы, которые не имели к самому Лань Ванцзи никакого отношения.       Но вот к его чувствам поступки и высказывания Вэй Усяня неожиданно нашли точку приложения. И что бы ни делал Второй Нефрит в кругу заклинателей, как бы ни восхваляли его достижения все окружающие люди, сам Ханьгуан-цзюнь не мог насладиться заслуженной похвалой.       Ведь тот, ради кого он так старался, даже не замечал его усилий. А сказать Вэй Ину: «посмотри на меня», Лань Ванцзи не мог.       Просто не умел.       И даже Лань Сичень, сразу понявший что чувствует и думает его младший брат, не вмешивался. Справедливо полагая, что все пройдет, пройдет и это.       Но не прошло, не отгорело.       Даже смерть, которая должна была выдернуть с корнем из души Ханьгуан-цзюня все-все чудом сохранившиеся побеги расколотых чувств, оказалась бессильна.       Потому что глубоко внутри сохранились семена.       Которые за тринадцать лет разлуки выросли в крепкие деревца и теперь, уверенно раскинув свои ветви, заявляли вместо молчащего хозяина о его невысказанных чувствах. Пусть и росли они только в душе самого Лань Ванцзи, куда доступ имели только самые близкие люди.       Но теперь сомневаться и отрицать очевидное было глупо и жестоко. Поэтому и Лань Цижень, и Лань Сичень просто приняли это как факт. А сам Ханьнуан-цзюнь снова молчал, потому что теперь и причины бороться со своим даром-проклятием больше не видел.       А потом в его жизни все снова перевернулось с ног на голову и он молчал уже по другой причине.       Потому что знал, что говорить что-либо было просто бессмысленно. Все, что мог, он сделал в прошлом, а обсуждать, почему и зачем, не видел смысла.       Вэй Ин был смешлив и ребячлив, но дураком не был. Он не мог, никто не мог неверно интерпретировать поступки Лань Ванцзи, это было очевиднее любых самых красноречивых признаний.       Но Вэй Усянь упрямо переводил все в шутку и розыгрыш, к тому же, вполне себе серьезно не желал иметь с самим Лань Ванцзи никаких общих дел.       Если бы не интриги неизвестного заклинателя и опасность возникших из ниоткуда частей тела неизвестного лютого мертвеца, то сам Вэй Ин уже давно с радостью сбежал бы от Лань Ванцзи. И тот примерно мог догадаться о причинах.       Они были совершенно очевидны, как и все поведение воскресшего Старейшины Илин:       «Я не чувствую к тебе ничего и давай оставим все, что было, в прошлом», таким было послание Вэй Усяня ко Второму Нефриту, и он мог только смириться со своим незавидным положением.       Впрочем, он никогда и не надеялся на взаимность и все тринадцать лет просто пытался вернуть самого дорогого человека в мир живых. Так как когда-то не успел и не смог сохранить его в целости и сохранности.       Теперь же он твердо знал, что будет беречь этот подарок судьбы. И пусть самому Вэй Ину было в тягость его присутствие, Лань Ванци твердо решил для себя, что вопрос безопасности будет их единственным моментом противоречия.       В остальном же Лань Чжаню было совершенно плевать, что и кто думает, он просто соглашался и шел за любимым человеком. И его молчание снова стало даром, который помогал хранить в душе и горечь невысказанных слов, и жар проглоченных признаний.       Пока дело не стало принимать необратимых оборотов.       Даже признав свой истинный статус, прояснив их шаткую структуру общения, сам Вэй Ин почему-то не поменял своей новообретенной манеры поведения. Хоть теперь в этом и не было никакого смысла, ведь они оба знали, что он не «отрезанный рукав» Мо Сюаньюй.       Ханьгуан-цзюнь боялся думать на эту тему, ведь единственным логичным объяснением была обычная насмешка.       Но он хорошо знал Вэй Усяня и знал, что тот при всей своей смешливости был достаточно серьезен по отношению к чувствам других людей.       Но другая возможная причина опаляла щеки и шею Лань Чжаня невидимым, но ощутимым жаром.       Вэй Ин настойчиво заигрывал с ним, словно вознамерился исследовать границы самоконтроля прославленного Второго Нефрита. И тот уже и сам не знал, надолго ли его хватит.       Он всегда был уверен в своей выдержке и терпении, но именно там, где они были так ему нужны, их не хватало.       С каждым днем его решимость быть тенью в жизни Вэй Усяня таяла, а невысказанные желания росли, как снежный ком.       И тот не уставал подливать масла в огонь, ходя практически по краю обрыва, под названием «Необъятная высота чувств молодого господина Лань».       Лань Ванцзи боялся, что они оба однажды провалятся в эту бездонную яму.       Так и случилось.       То утро было самым шокирующим в жизни много повидавшего на своем веку Лань Чжаня.       Совершенно голый, дрожащий после пережитого взрыва эмоций Вэй Ин, лежащий под ним, ласкающий его самые интимные части тела. Не отталкивающий в отвращении, а наоборот, обнимающий в ответ.       На целую долю секунды Лань Ванцзи поверил, что любим.       Что внезапно небеса упали на землю, и Вэй Усянь поменял свои чувства на противоположные. Этому не было ни одной причины, но факт их пребывания голыми в одной кровати после яркого сексуального удовольствия взрывал покрытые песком и камнем чувства Лань Ванцзи. Словно после веков пребывания во внутренней тюрьме его вдруг вывели под яркое летнее солнце.       И он, не спрашивая причин, просто согревался впервые за много лет под его лучами.       Но реальность быстро напомнила о себе.       И краткая свобода сменилась отчаянием обреченного на смерть человека.       «Лань Чжань, спасибо тебе», эти несколько простых и коротких слов моментально вернули ясность и трезвость ума.       Лань Ванцзи внутренне содрогнулся от собственного бесстыдства.       Как он мог перепутать жалость и настоящие чувства?       Воспользоваться желанием Вэй Ина отблагодарить его в такой вот извращенной, немыслимой форме?       Что могло произойти, что его, казалось, крепко сидящий на железной цепи внутренний зверь сорвался и натворил непоправимых поступков?       Вэй Ин еще что-то бормотал про благодарность, привычно пытаясь не придавать значения тому, что с ним происходило, но сам Лань Ванцзи цепенел от ужаса и накатывающего изнутри отвращения к самому себе.       Как он мог так поступить? О чем он думал?       Тело, как всегда, действовало быстрее разворошенных в голове мыслей.       Содрогаясь от нахлынувших эмоций, он резко оттолкнул от себя дрожащего Вэй Ина. Тому не надо было больше принуждать себя к близости со столько опустившимся человеком.       Сев на кровати, он дал себе несколько секунд опомниться, прекрасно осознавая, что Вэй Ину это зрелище может напомнить о том, что они творили этой ночью.       Он ощущал почти физическую тошноту от всего того, что мог разглядеть краем глаза.       Вэй Ин лежал перед ним расстеряный, покрытый синяками и засосами. Измазанный его семенем и с распухшими от поцелуев губами.       Он не винил доблестного Второго Нефрита ордена Лань, он даже не пытался прикрыть собственную наготу.       Мысли в голове Лань Чжаня немного прояснились, и он нашел в себе силы двигаться, пусть это только и имитировало жизнь в его теле. Ведь сам Лань Ванцзи практически умер в тот момент, когда понял, как обошелся с любимым человеком.       Но жизнь продолжалась, а Луна и Звезды не собирались сходить со своих орбит из-за случившегося ночного происшествия.       Ему следовало позаботиться о Вэй Усяне, пусть тот и, возможно, презирает его всем сердцем.       Укрыв одеждой невыносимое для взгляда свидетельство собственного падения и одевшись сам, он снова впал в задумчивость.       От разрывавших голову мыслей не было спасения, и он, еще находясь в ступоре от произошедшего, непроизвольно коснулся лба рукой.       Впервые в жизни Ханьгуан-цзюнь не хотел быть собой и просто не знал, что делать, как поступить. Он искал и не находил выхода из сложившейся ситуации.       Как можно исправить разрушенное доверие?       Оправдаться за свое поведение?       Убрать с тела любимого человека собственную скверну?       Слушать слова оправдывающего его Вэй Ина было невыносимо. Сам Лань Ванцзи предпочел бы линчи этому вынужденному наблюдению за трясущимся от страха Вэй Усянем, который безуспешно искал в их ночной истории оправдания и шарахался от любого его малейшего движения.       Вэй Усянь продолжал придумывать новые нелепые причины, объясняя самому Лань Ванцзи, что все нормально, что ничего такого не произошло между ними этой ночью.       От этого в душе Лань Чжаня нарастал болезненный и отчаянный крик, который грозил разорвать все его нутро на мелкие части.       Никогда в жизни он не хотел умереть настолько сильно, как в этот момент!       Уйти навсегда в небытие, вычеркнуть даже память о себе из страниц истории.       «Прости», это слово, словно острый кинжал, вошло в его окончательно остановившееся сердце.       Не в силах контролировать больше охватившие его чувства он практически был готов…       Судьба милосердно остановила его от непоправимого, явившись в облике хозяйки гостиницы.       Сейчас он хотел разорвать свое заклятье молчания. Впервые в жизни он настолько желал уметь донести словами то, что разрывало его сердце на сотню болящих частей.       Если бы он только мог рассказать о своих чувствах, о своем отчаянии, о том, как он сожалеет.       Он стоял, искал нужные слова и не находил их.       Все было настолько очевидным, что он просто не знал, что сказать еще.       Вэй Ин, как всегда, взял все на себя, выкрутился из щекотливой ситуации, милосердно оставляя ему право выглядеть добропорядочным человеком.       Любые слова сейчас не имели смысла, они бы только ухудшили и без того непростую ситуацию, сводя на нет усилия самого Вэй Ина ее исправить.       «Лань Чжань, насчет случившегося… я сожалею», услышав это, Лань Ванцзи застыл.       Его разбитые чувства и омертвевшее сердце внезапно окончательно заледенели. Лань Ванцзи замер, безуспешно подыскивая нужные слова для ответа. Но все что он смог произнести, было жалкое:       —Тебе не нужно говорить мне об этом.       Он больше не имел права погружаться в пучину собственных невыносимых чувств.       Вэй Ин своим примером показал ему, как может один человек протянуть другому руку помощи. Даже в такой безвыходной ситуации.       Собственная слабость, уныние, желание умереть показались Лань Ванци внезапно такими жалкими и глупыми, он не имел права даже на это отныне.       Сначала он обязан был искупить вину. Не переваливая это на саму жертву своих ошибок. Это осознание придало сил, и он наконец нашел нужные слова. Правильные, те, которые должен быть сказать гораздо раньше.       Он совершил ошибку, которой нет и не могло быть прощения.       Он проявил слабость, когда осознал масштаб собственного падения.       Он показал себя жалким глупцом, когда на мгновение пожелал себе смерти.       Но его выбор, кого любить, был и оставался самым правильным и самым верным его решением в жизни.       Потому что даже в такой ситуации его любимый человек своим поведением, словами и решимостью помог ему не оступиться окончательно. Протянул ему руку помощи и теперь терпеливо ждал, когда он ее примет.       Это наполняло всего Лань Ванцзи горькой радостью, словно на свежие раны его души падали соленые слезы. И пусть соль только разъедала кожу, но сами соленые капли были утешением.       Повязав лобную ленту, он принял наконец решение. Он будет жить дальше, всегда нося в себе чувство невыразимой вины перед тем, кого так любило его сердце.       Но его жизнь, его душа и тело служили и будут служить, как прежде, только одной цели: сохранить того, кто был ему дороже всех на этом свете.