Четыре года

Четыре года... прошло четыре года с тех пор, как... с тех пор, как... с тех пор как всё пошло под откос не без подачи самого Кэйи. Четыре года назад они с Дилюком обнажили друг против друга клинки, четыре года назад как Дилюк ушёл, потом вернулся через три и продолжал смотреть волком ещё один. Четыре года... И вот наконец Кэйа смог пробиться через выстроенные стены и толстенную броню, смог доказать, что достоин доверия, что может быть рядом вновь. Кэйа целовал и никак не мог насытиться, он чувствовал себя умирающим от жажды в пустыне человеком перед прохладным свежим родником. Он зарывался пальцами в алые волосы, скользил по сильным плечам и спине, ещё затянутым в ткань плотного сюртука, и отогревал своё насквозь промёрзшее сердце. Как же он скучал, как же ждал этого... Четыре года, четыре года... Четыре года у него не было всего этого, были другие люди, ничего не значащие, не способные заменить; был алкоголь, чтобы пытаться залить пустоту внутри. А Дилюка не было, и ничто не могло компенсировать его отсутствие. О, Архонты, четыре года... четыре года... Дилюк отвечал, твою же мать, как он отвечал. Кусал до боли губы и язык, вжимал собой в деревянную панель стены, скользил руками по одежде и залезал под неё, дышал часто, загнанно, не менее загнанно, чем сам Кэйа. Тоже изголодался, тоже соскучился? Тоже не мог больше в разлуке? Четыре года... Какой же долгий срок, целая вечность без него, без них, без того яркого безумия, что сопровождало их жизни, едва им стукнуло по четырнадцать лет. Тогда не так бесстыдно было, тогда они изучали друг друга, привыкали к телам, рукам, губам, языкам, исследовали медленно и чувственно. А сейчас сорвались как дикие звери, дорвавшиеся после долгой голодовки до мяса. Четыре года... Невыносимо долго, невыносимо ужасно. Кэйа понятия не имел, как держался Дилюк, сам ведь почти спился, просто чтобы хоть на йоту унять тягу, и то не особо выходило, а Дилюк отказывал себе даже в этом. Дилюк схватил его за вычурный хвост волос, дёрнул, обнажая шею, тут же вцепился зубами, помечая, делая своим. Так и хотелось кричать, что да, да, пометь, всего пометь, докажи, что я твой. Только вот кислорода не хватало даже на стоны, какие уж тут оформленные и осмысленные крики? Но Кэйа старался передать все свои мысли касаниями, собственными укусами и поцелуями, тем, как нетерпеливо дёргал за одежду, стараясь обнажить и попробовать на вкус как можно больше светлой кожи. Дилюк не отставал, уже вырвал с мясом меховой ворот куртки, почти порвал и ту, стаскивая с плеч, занимался теперь жилеткой и рубашкой. Добраться бы хоть до подсобки, сейчас пустой из-за позднего часа таверны, ведь дверь ещё открыта и кто угодно может войти, если есть такие самоубийцы лезть в Долю Ангелов после закрытия, но всё же... О полноценной постели и речи не шло, но хотя бы подсобка, а лучше кабинет с тем прекрасным кожаным диванчиком, на котором они провели немало прекрасных часов более четырёх лет назад. Потом будет и постель, и медленные тягучие ласки, потом будет вновь нежность, но сейчас было слишком голодно, слишком тоскливо по друг другу, слишком, слишком, чересчур. Нужно было быстрее, нужно было сейчас. – Двигай наверх, – наконец рыкнул Дилюк, отрываясь от его губ. – О да, да... – Кэйа хотел было послушаться, правда, но отнять руки от чужой спины не было никаких сил, не потянуться за новым поцелуем, не облапать ещё больше, стаскивая, наконец, уже ненавистный камзол прочь. До кабинета они всё же добрались, по пути растеряв большую часть одежды, сейчас художественной дорожкой лежащей вдоль лестницы. Если бы нашёлся самоубийца прийти в таверну после закрытия, перед смертью ему стало бы всё очевидно. Перед смертью, если его вообще сейчас бы заметили, ведь окружение сливалось в одно вязкое марево. Кэйа рухнул на диванчик, придавленный тяжёлым, крепким, великолепным телом Дилюка, почти голым, осталось лишь бельё. На самом Кэйе был только один носок, но и этого казалось много. Нужно было обнажиться полностью, и кожа к коже, никаких преград, только они. Дилюк поставил рядом на тумбу какую-то бутылку снизу, и как только додумался взять в таком состоянии? И когда успел? А, не важно. Впервые Кэйа надеялся, что в бутылке не одуванчиковое вино, ибо с вином будет... неудобно. Хотя сейчас он бы на всё согласился, лишь бы Дилюк был рядом, лишь бы продолжал быть рядом, а не как эти четыре года... Оказалось масло, дело всё равно проходило под ним туго, у них четыре года назад было куда более продуманнее всё, но, Бездна побери, четыре года... Кэйа шире развёл ноги, давая полный доступ к своему телу, руками же цеплялся изо всех сил, до боли и крови за плечи, шею, спину. Тянул за волосы, кусал за губы, оставлял отметки на горле, отрывался лишь для пары вдохов живительного кислорода и начинал по новой, пока перед глазами всё не темнело от спёртой дыхалки. И потом, впервые за четыре года, четыре года, Дилюк втолкнулся в его тело, задавая сразу жёсткий и быстрый ритм, втрахивая в несчастный, жалобно скрипящий диванчик, так и грозящийся развалиться под ними. Хотя Кэйа бы не заметил, даже если бы пол провалился до первого этажа. Хорошо, как же хорошо, как же прекрасно. Четыре года... Как он вообще прожил без этого, без них, четыре года? Долго, естественно, они не продержались. Трахались сквозь неудобную позу, даже боль, но кайф был таким сильным, что голова чуть не взорвалась во время оргазма, а всё тело стало ватным и невесомым, будто он уже улетал в небеса к самой Селестии. – Четыре года, – озвучил крутящуюся, как заевшая пластинка, мысль Кэйа. – Четыре долбанных года. – Да, – лишь выдохнул Дилюк и коротко сжал его пальцы своими. Этого было достаточно.