Забытые боги

      Хосок устало трет покрасневшие глаза, уже пятый час разбирая новые транспортные накладные. Правительство словно издевается над ним, каждый раз подкидывая все новые и новые бумаги. Насколько раньше все было проще!       Его компания специализировалась на доставке антиквариата, что предполагало дополнительные трудности в оформлении грузов, но заказчики готовы были доплачивать за все возможные неудобства.       Хосок не был склонен жалеть себя, просто сложно вести честный бизнес, когда тебе очень много тысяч лет. Хоби принципиально не связывался с откровенным криминалом, поэтому не мог позволить себе такой штат сотрудников, какой был у Намджуна или Юнги.       Первому, как и всегда, помог папа, ну, а второй, как и положено, играл на той территории, где может выжить только владыка преисподней.       Хосок никогда не ходил в любимцах у их отца, вечно будучи на посылках, так что даже не надеялся на его поддержку. Он протянул так долго исключительно благодаря самому себе, никакой помощи от родственников Хоби не получал. Да и, собственно, кроме Намджуна и самого Шихека ждать ее было особо неоткуда.       Юнги и Тэхен отпадали по вышеупомянутым причинам, Чонгуку всегда и на всех было наплевать, Джин был слишком занят собой, а Чимину самому нужна была помощь.       Поэтому он и крутился, как мог. Благо его легкий нрав не давал опустить руки. Будь он пессимистом, как обманутый муж богини любви и его маман, то уже давно канул бы в лету.       Хосок вздыхает и берет очередную пачку бумаг, которую нужно проверить. По-хорошему на сегодня нужно заканчивать.       Звук входящего сообщения словно бы подтверждает его мысли.       «Ты должен мне поездку на Чеджу» — читает он и улыбается. Тэхен вернулся. Значит, пришла весна, а он так закрутился, что и не заметил. Может, бросить все к чертовой матери?! Взять и рвануть с Тэ на отдых, а клиенты пусть делают, что хотят. Закрыть этот офис и никогда сюда не возвращаться. Ведь наверняка можно заниматься чем-то еще.       Все должно получиться, если приложить усилия. В конце концов, он же выжил, когда другие гибли. Сколько их было? Хосок сбился со счета. Остались лишь те, кто мог приспособиться, приняв свое нынешнее положение. Было трудно, но кому сейчас легко?       Взять хотя бы Тэ и Юнги. Тэхен не ушел, хотя мог бы, а Мин все так же отпускал его на полгода, хотя прежние клятвы давно утратили свою силу. Они нужны друг другу, чтобы не забыть, кем они были когда-то. Для того же нужен и их договор. Да и Юнги всегда любил Тэхена. А Тэ… со временем и по-своему, но и он полюбил своего вынужденного мужа, в отличие от того же Чимина.       Наверное, поэтому Аид до сих пор жив, а Гефест — нет.       Хоби уже собирается набрать номер Тэхена, чтобы услышать знакомый низкий голос, но его отвлекает стук в дверь. Кого принесло в такое время?       Хосок решает проигнорировать нежданного визитера, но тот проявляет удивительную настойчивость, продолжая стучать.       Раздраженно выдыхая, он идет к двери, чтобы наглядно объяснить, что часы работы написаны на офисе не просто так.       — Мы закры… Минни… — на его пороге стоит зареванный Чимин, шмыгая распухшим носом. Хосоку не нужно объяснять, что случилось.       Чонгук вернулся и сделал то, что умеет лучше всего — ломать.       — Прошу тебя, мне просто некуда больше пойти… — шепчет Чимин, и Хоби молча отходит в сторону, пропуская Пака внутрь.       Сколько раз за свою долгую жизнь от слышал эти слова — и не сосчитаешь. Так уж вышло, что залечивать раны, нанесенные Войной, выпало на его долю.       Сначала Хоби думал, что сможет отогреть истерзанную душу самой красивой богини Олимпа, но потом понял, что это было нужно только ему самому.       Чимин собирал себя по кусочкам и вновь возвращался к своему жестокому любимому, чтобы тот поломал его вновь.       Эта правда отдает горечью, но от нее никуда не деться. Никому из них. Хосок точно знает, он пытался, и не один раз.       Он не осуждает Чимина. Не может. Не в его характере таить на кого-то злобу. Он даже в чем-то понимает Чонгука, нельзя просто так пойти против своей сущности.       Вот и Хосок не может, поэтому сажает Чимина в свое кресло и идет заваривать чай, хотя стоило бы захлопнуть дверь, несмотря на зареванное лицо.        Когда-то давно он был влюблен в Чимина. Тогда они оба были юны и прекрасны. Крылатый посланник богов и сама Любовь.       Ему всегда казалось, что у них есть что-то общее, делающее их ближе других обитателей Олимпа.       Вот только не зря говорят, что притягиваются только противоположности, без них мир просто перестал бы существовать. Не бывает света без тени или правды без лжи, они не просто связаны, а неотделимы друг от друга.       В этом-то и состоит самая большая трагедия в жизни Чимина. Он просто не может без Чонгука, без него существование будет лишено смысла.       Чтобы Хосок ни делал, как бы ни пытался, никогда и ни при каких обстоятельствах Чимин не оставит своего мятежного бога войны. Это поменяет суть вещей.       Все, что он может сделать — укутать в теплый плед, налить ромашкового чая, и крепко обнять, помня, что ничего не получит взамен.       — Держи, — Хосок протягивает пузатую кружку с ручкой в виде рыбного хвоста. Чимин смотрит на него с благодарностью, которую он когда-то ошибочно принимал за любовь.       — Он снова сделал это. Снова убил ни в чем не повинного человека!       Хосок хмыкает. Очередной Адонис поплатился своей жизнью за благосклонность Афродиты. Сколько их было? Вряд ли кто-то сможет сказать точно.       Все они имели прекрасное лицо и идеальное тело, но их путь был столь же короток, как у светлячков. Удивительно, на что каждый раз надеялся Чимин, увлекаясь этим тусклым светом, что исходил от них всех. Неужели и правда думал, что Чонгук в конце концов отпустит его?       — Странно, что это все еще продолжает тебя удивлять. Ты же знаешь, все циклично на этой Земле. Меняется лишь форма, но не суть, — он становится позади кресла, вдыхая цветочный запах, исходящий от спутанных светлых волос.       В каком бы теле ни пребывала Афродита, этот тонкий, сладковатый аромат был ее неизменным спутником. Если закрыть глаза, то на мгновение можно вновь оказаться на Олимпе, где прекраснейшее из созданий принимает из его рук золотую чашу с амброзией.       — Я так устал, Хоби, мне больше нет здесь места. Люди разучились любить, — шепчет Чимин, грея маленькие пальчики о потрескавшуюся эмаль.       Хосок не сомневается в его словах, он сам устал. Но дело совсем в другом. Все они сами выбрали свой путь.       Чимин мог бы выбрать себе любое другое пристанище, и там для него нашлось место, но он решил, что все, чего он теперь достоин — это бордель. Не от того ли в этом мире любовь превратилась в такой ходовой товар? Если даже богиня любви потеряла в нее веру, что остается простым людям?       — Не думаю, что это так. Просто сама любовь изменилась. Пока живо человечество, ты, Чонгук и Юнги никогда не перестанете быть нужны, — Чимин поворачивается на него вполоборота, даря улыбку, и сердце привычно замирает мучительно-сладко. Хосок ненавидит себя за это, но ничего не может с собой поделать.       — Ты всегда был добр ко мне.       — А ты никогда этого не ценил.       — Это тоже правда.       Хосок избегал их встреч. Нелюбовь всегда приносит боль, особенно от богини любви. Чимин понимал и никогда не навязывался, но доходя до определенной черты, всегда приходил к его двери, а Хоби так ни разу не хватило духу ее не открыть. Это тоже выбор.       — Уже поздно. Пойдем, я угощу тебя чем-нибудь.       — Как в старые добрые времена на Олимпе, помнишь? Моя чаша никогда не была пуста благодаря тебе.       Хосок кивает, поджимая губы. Конечно, он помнит. Всем разумным существам свойственно вспоминать себя в расцвете, полного сил и стремлений, когда горечь утрат и сожалений еще не заставила спину сгорбиться.       Они молча идут к его дому, что находится в трех кварталах от офиса. Маленькая квартирка на предпоследнем этаже вполне подходит для одного. Хосок мог бы позволить себе более фешенебельное жилье, но не видит в этом особого смысла. Он живет слишком давно, чтобы устать и от роскоши в том числе.       — Ничего не поменялось, — констатирует Чимин, разглядывая обстановку.       — Кое-что в нашем мире остается неизменным, — пожимает плечами Хосок, убирая свою куртку в шкаф. Сам Чимин пришел к нему в одной тонкой рубашке, поэтому Хоби отдал ему плед с кресла. Завтра нужно не забыть вернуть его обратно, ведь Хосок частенько ночует на работе.       — Но становится другим, — Пак проводит рукой по выцветшей обивке дивана, на котором уютно расположился целый ворох подушек.       Еще в самом начале этой их жизни Чимин провел здесь три самых счастливых для Хосока недели. Тогда они оба поверили, что в этот раз все действительно будет иначе. Точнее, Хоби поверил, а Пак в очередной раз пытался убежать от себя. Долго это не продлилось.       Однажды дождливым туманным утром на его пороге возник Чон Чонгук, молча протянув руку. И Чимин ушел с ним, в чем был, даже не удосужившись хотя бы что-то ему объяснить. Да, Хосок прекрасно понял все сам, но неужели после всего он не заслужил хотя бы тихого «прости?»       Когда дверь за ними захлопнулась, он пообещал себе больше никогда ни в одном из все тех воплощений, что ему еще предстоят, не верить Афродите вновь.       Пока что ему удавалось держать слово, хотя Чимин и сам все понял. Это был и его выбор.       — Вина? — спрашивает Хосок, но Чимин отрицательно качает головой.       — Нет, спасибо. Не пью с тех пор, как…       Дионис. Это было ударом для всех них. Впрочем, никто из них не застрахован. Когда в небытие отправилась жена его папочки, а потом сгинул и ее старший сын, всем было, в сущности, плевать. Чимин так и вообще наконец-то вздохнул полной грудью. Но Дионис другое дело. Так или иначе, но его любили все, даже Аид и Арес.       Он не захотел перебраться в Корею, как все остальные, а остался на юге Франции, заниматься своими любимыми виноградниками. Они переписывались, он был вполне доволен жизнью, и вот как гром среди ясного неба, Барон Самди, его старый друг, сообщил о том, что младший из олимпийцев был убит в собственном доме.       Простой смертный не в силах убить бога, но никто из них не стал разбираться.       «Он сам выбрал остаться и выбрал такую судьбу» — сказал Намджун, и никто ему не возразил.       Потому что все понимали — это правда. Какие бы чувства они ни питали друг к другу, им необходимо было держаться вместе, иначе поодиночке их перебьют, как котят. Дионис решил пойти наперекор привычному укладу вещей и поплатился.       Хосок наливает в бокал Пино Нуар и делает небольшой глоток. В отличие от Чимина, он не хотел забывать.       Он ставит кастрюлю на огонь, доставая большую стеклянную банку с пастой. Как только вода закипает он бросает в кастрюлю пару горстей фарфалле.       — У меня дома нет пармезана, так что…       — Ничего, я не в том положении, чтобы привередничать.       — Брось, ты всегда вправе это делать.       На губах у Чимина расцветает улыбка, а глаза наполняются светом. Он изголодался по тому, что его оберегают и ценят. Богине любви безумно не хватает любви. Оттуда все тщетные попытки найти себе смертного, способного заполнить ту ужасающую пустоту внутри.       Но это обман. Человек никогда не узнает кто перед ним, а значит все, на что он способен — это любить тень, придуманный образ никогда не существовавшей персоны.       Поэтому Чимин сейчас здесь. Просто чтобы побыть собой.       Хосок раскладывает пасту по тарелкам, хорошенько сдобрив сливочным маслом.       — Спасибо, — говорит Пак, принимая из его рук тарелку.       — Приятного аппетита, — Хосок позволяет себе небольшую улыбку. Сам он не голоден, но тыкает в пасту, чтобы хоть чем-то себя занять. Еда неплохо избавляет от неудобных разговоров.       В желудке образуется неприятная тяжесть, однако это лучше тяжести на душе.       Они молчат еще какое-то время, усиленно делая вид, что их обоих ужасно увлекает процесс поедания пасты.       — Тэхен вернулся, — между делом говорит Хосок, когда тишина становится нестерпимой.       — Зима прошла так быстро, что я даже не заметил, — качает головой Чимин, слегка постукивая пальцами о край столешницы.       — В нашем возрасте это неудивительно, — хмыкает Хоби.       Признаться, дни слились для него в один сплошной бесконечный поток. Людям проще, их смертность не дает им забыть о том, что такое время.       Да, большинство из них тратят его впустую, но в глубине души каждый знает об этом, сколько бы ни пытался гнать от себя такие мысли.       — Почему Юнги все еще отпускает его? В этом больше нет никакого смысла. Весна в любом случае наступит, — Чимин отодвигает тарелку, упорно избегая смотреть ему в глаза.       — Ты сам знаешь. Мы сейчас здесь по той же причине.       Все они цепляются за свое прошлое. Только оно пока еще не дает им всем окончательно потеряться в лабиринтах истории.       Юнги отпускает Тэ и этим подпитывает его силу. Так Тэхен и правда остается той богиней цветения, что был во время их рассвета. Так и сам Юнги остается тем же мрачным властителем преисподней, во власти которого находится несчетное количество душ.       Если так подумать, они приспособились к новой реальности, не потеряв себя. Такое больше не удалось почти никому.       — Иногда я хочу, чтобы все, наконец-то кончилось, — слова Чимина откликаются в душе Хосока болезненным пониманием.       Ему и самому частенько приходят в голову подобные мысли. Все они слишком задержались на этой земле. Нет никакого смысла цепляться за то существование, которое они все ведут.       — Я думаю, что ждать осталось недолго. Наше время на исходе.       — Ты один не боишься говорить об этом вслух, — Чимин тянет в него свою маленькую ладошку, переплетая их пальцы, создавая иллюзию близости.       Хосок знает, что это обман, но позволяет себе поверить в него на мгновение. Просто потому что тоже скучает и все еще любит, пусть даже это лишь угли, теплящиеся на пепелище былых чувств.       Чимин застенчиво улыбается ему уголками губ, и дыра в его груди начинает нещадно ныть. Это не его улыбка, не его Богиня и любовь тоже не его. У Хосока было достаточно времени, чтобы усвоить эти истины.       Единственное, что всегда будет связывать их, так это несчастный сын, чье имя стало нарицательным, как и у других детей Афродиты. Прекрасный Гермафродит, которому была уготована столь незавидная участь.       Когда он появился на свет, Хоби был так счастлив! Он был так похож на свою мать! Такой же прекрасный лицом и легкий нравом.       Есть какая-то злая ирония в том, что он пал жертвой страстной слепой любви. Даже мать была не в силах ему помочь.       Из-за прихоти одной обезумевшей от любви нимфы, он навсегда стал ее пленником, соединившись с ней в одно единое целое.       Никто из богов так и не признал, что именно он исполнил дикое иррациональное желание умалишенной Салмакиды, но кто-то из них лгал.       Может это был Сокджин, не пожелавший, чтобы на Олимпе был кто-то красивее, чем он. Может Чонгук в припадке злой черной ревности, а может и сам Шихек просто так, от скуки. После стольких лет это перестало играть для него какую-то роль.       — Ты можешь остаться. Я постелю тебе на диване, — Хосок забирает пустые тарелки и ставит их в раковину. Щелкает электрический чайник, скорее для проформы. Чимин не будет чай, он знает. Просто люди всегда делают именно так.       — Спасибо.       Возможно, Паку жаль, что Хосок не зовет его в свою постель. Скорее всего, так и есть. Но Хоби устал быть подушкой, в которой оставляют все свои самые горькие слезы. Он просто хочет покоя. Если подумать, это не так уж и много.       Бывают дни, когда он отчаянно желает, чтобы те, кто убил Диониса пришли и за ним. Так все было бы проще. Старые боги должны умереть, а новые — родиться.       Боги ботокса, небоскребов, социальных сетей, стволовых клеток. Они все задержались на этой Земле слишком долго. Они — архаизм, жуткий пережиток прошлого, и сколько ни пытайся подстроиться — это останется так.       Можно открыть клуб, стать финансовым магнатом, сниматься в кино, но никак нельзя поменять свое одряхлевшее нутро. Их время прошло, затерявшись в причудливых поворотах мировой истории. Такова печальная правда.       Чимин сейчас здесь, чтобы доказать самому себе, что это не так, пытаясь убежать от реальности. Хосок устал, он больше не хочет закрывать глаза, поэтому ничем не может ему помочь.       Поэтому он идет в спальню, достает из комода пахнущий кондиционером комплект постельного белья, и отдает его Паку.       Тот слабо кивает, пытаясь улыбнуться. Выходит как-то слишком жалко, но Хосок делает вид, что не замечает этого.       Он сделал для Чимина все, что мог. Теперь это все, на что он способен.       — Полотенца и халат в шкафу около ванны, если вдруг захочешь принять душ. Мне завтра рано вставать, так что я пойду.       Звучит излишне сухо, и Хосок даже ругает себя за это, но у него нет сил, и он не хочет притворяться.       Чимин ничего ему не говорит, даже глаз не поднимает. Очевидно, что он пришел сюда за очередной порцией любви, словно вампир, который подпитывается чувствами. Но Хоби нечего ему предложить, кроме боли, а этого у Пака и самого в избытке.       Возникает неловкое молчание. Им стало некомфортно рядом, и Хосок знает, что Чимин жалеет о своем решении прийти к нему.       Он уже собирается уходить в свою спальню, как вдруг гневные, надрывные слова Пака словно пригвождают его к полу.       — Ты, меня любивший фальшью истины и правдой лжи,       Ты, меня любивший дальше некуда, за рубежи,       Ты, меня любивший дольше времени, десницы взмах,       Ты меня не любишь больше — истина в пяти словах!       Хосок запрещает себе оборачиваться. Как с Горгоной — посмотришь и пропал.       Там его прошлое. Его любовь, его Богиня. Это обман. Ничего из этого нет. Вместо богини невысокий худенький парень с глазами-полумесяцами, вместо любви лишь пепельно-серая горечь.       Чимин прав. В этих пяти словах истина, в которой Хосок убедил себя. Было сложно, но он смог, и теперь не намерен отступать. Даже если он больше не видит своего будущего это не повод жить прошлым.       Он так и уходит в свою комнату, ложась в холодную сырую постель. Весной всегда так. Скорее бы лето, тогда станет немного легче и появится хоть какое-то желание жить. Просто нужно переждать.       Хлопает входная дверь. В его пустой квартире вновь повисает тишина.       Пак Чимин вновь покинул эту обитель. Любовь ушла искать другой приют. Не сказать, чтобы это его как-то удивило. Так было нужно для них обоих.       Хоби желает счастья уже не своей богине, и заворачиваясь в одеяло, крепко зажмуривает глаза.       Прощай,       позабудь       и не обессудь.       А письма сожги,       как мост.       Да будет мужественным       твой путь,       да будет он прям       и прост.       Да будет во мгле       для тебя гореть       звездная мишура,       да будет надежда       ладони греть       у твоего костра.       Да будут метели,       снега, дожди       и бешеный рев огня,       да будет удач у тебя впереди       больше, чем у меня.       Да будет могуч и прекрасен       бой, гремящий в твоей груди.       Я счастлив за тех,       которым с тобой,       может быть,       по пути.