Забытые боги

      Чонгук курит, выпуская сизый дым в ночное небо. В горле немного першит от дешевых сигарет, но так даже лучше. Он делает последнюю затяжку, а потом бросает окурок, смачно сплевывая на потрескавшийся асфальт.       В отличие от клуба Юнги и Тэхена, Чимин обитает в куда менее фешенебельном районе, хотя в подземной обители этих двоих творятся вещи куда как более грязные. Однако на это все готовы закрыть глаза, потому что ночной клуб — это совсем не то, что публичный дом.       Пак называет свой бордель кабаре, но увы как бы он ни пытался, это был все-таки обычный притон, а никакой не Мулен Руж. Хотя, справедливости ради, здесь и правда танцевали, и вполне неплохо. Но в основном делал это сам Чимин. Танец невозможен без страсти, а уж ее Паку было не занимать.       Чон ненавидел это место, но всегда возвращался сюда, какие бы клятвы ни давал. Его личное проклятье, снять которое никто не способен.       Не важно, сколько минуло лет и сколько сменено обличий. Блядская богиня чертовой любви не покидает его мыслей.       Поэтому он неизменно возвращается, чтобы на какое-то время утолить тот дикий, мучительный голод, что буквально выгрызает изнутри.       Чонгук знает, что Чимин испытывает то же самое, и только он способен разделить с ним эту боль. Они повязаны с начала времен и до самой смерти, так уж случилось.       Убежать от себя не вышло. В тщетных попытках найти покой, они походя ранили бесчисленное множество богов и людей, некоторых даже смертельно. Обречённый союз двух обреченных созданий.       Еще немного постояв на холоде, он прячет руки в карманы потертой кожаной куртки и заходит внутрь неприметного серого здания, примостившегося на окраине Итэвона.       Внутри его встречает приглушенный красный свет и тяжелый липкий аромат благовоний. Чонгук морщится. Это запах дешевой продажной любви, пытающейся за флером таинственности скрыть свое гнилое неприглядное нутро. Ему противно от этого.       В холле достаточно многолюдно. Некрасивые тучные мужчины неловко переминаются с ноги на ногу, ожидая начала. Все они смотрят в пол, не в силах поднять взгляд, в котором смешались воедино стыд и похоть.       Чонгук видит их насквозь. Они испытывают вину перед своими женами за то, что врут им, и вместо очередного позднего совещания идут сюда.       Двери в зал отворяются, и все эти жалкие людишки суетливо семенят к входу, стараясь пройти побыстрее, чтобы занять лучшие места.       Сегодня для них танцует сам хозяин. Никому из них не светит хотя бы когда-нибудь оказаться в его постели, но мечтать об этом им никто не запретит.       По большому счету, их не интересует, насколько Пак Чимин хорош в танцах. Они никогда не смогут по достоинству оценить плавность и точность движений, попадание в ритм и в саму суть мелодии. Эти лицемеры здесь за другим.       Они ждут не дождутся, когда на импровизированный танцпол выпорхнет тонкая фигурка, обтянутая черной бархатной тканью. Как она закружится, застывая в соблазнительных позах, в которых можно хорошо разглядеть стройные бедра и округлые ягодицы, чтобы потом в туалете небольшой квартиры дрочить свой маленький член, представляя, как трахают это гибкое тело.       Чимин это тоже знает, поэтому дает им такую возможность, превращая каждый свой танец в бесконтактный секс. Оргия для импотентов. За то, что Пак позволяет это, Чон тоже его ненавидит.       Он заходит одним из последних, уверенно проходя к самому краю танцпола, расталкивая всех, кто попадется у него на пути. Чонгук ловит на себе негодующие взгляды, но стоит ему посмотреть в ответ, как весь пыл куда-то улетучивается. Чон ухмыляется. Этот офисный планктон достаточно умен, чтобы понять — у них нет ни единого шанса против него.       Гаснет свет, оставляя освещенной только небольшую часть паркета.       Тревожно, с пронзительно-протяжным надрывом, бандонеон берет первые ноты мелодии.       Танго. Ледяной танец бушующей страсти, где воздух между партнерами искрит от эмоций. Это гремучая смесь, где ярость, ревность и страсть смешиваются воедино в один убийственный коктейль.       Здесь партнеры сбрасывают свои маски, оголяя перед всеми свое истинное нутро. Один всегда ведет, другой всегда ведомый.       Чимин выходит на свет, в самый центр белого пятна. Его движения резки и в то же время плавны. Он взметнул вверх руку, застыв на мгновение. Голова с распущенными светлыми прядями наклонилась в сладкой истоме. Глаза полузакрыты, отделяя танцовщика от внешнего мира, оставляя его наедине с музыкой. Только самые кончики пальцев Пака нервно вздрагивают, не выдерживая сильного внутреннего напряжения. Сейчас он притягателен, как никогда.        Мелодия набирает обороты, с каждым тактом усиливая накал страстей.       Весь зал замер в нервном ожидании. Воздух наполнился отвратным запахом неудовлетворенного возбуждения. Тяжелое несвежее дыхание пары десятков потных мужчин слилось воедино, образуя нестерпимое зловоние. Чонгук почувствовал, как его накрывает волна отвращения.       Ради чего Чимин растрачивал себя понапрасну? Эти черви не достойны узреть танец божества. В былые времена люди приносили в жертвы города за призрачную возможность увидеть хотя бы знак благосклонности богини Любви. А что теперь?!        Он не может больше это терпеть. В пару шагов он оказывается рядом с Чимином, и тянет его на себя, придерживая за бедро.       Глаза у Пака расширяются от ужаса, но он не может сбежать, окруженный плотным кольцом сальных взглядов.       Пусть думают, что все так задумано. Пусть представляют себя на его месте.       Чонгук переплетает их руки, прижимаясь непозволительно близко. С каждым движением их танец все больше напоминает секс без интима.       Чертово танго вытворяет с ними все, что вздумается: подгоняет, дурманит, направляет за собой, возвращая их друг другу и раскидывая по разным углам.       Чон поднимает Чимина над полом, кружа в такт музыке, а потом резко отпускает, почти роняя на пол.       Звучит последняя нота и они застывают, словно две фигурки из музыкальной шкатулки. Музыка обрывается внезапно, на полуслове, оставляя их историю недосказанной.       Что-то ломается внутри, оставляя их обоих с открытыми кровоточащими обломками внутри. Чимин смотрит ему в глаза. Они так давно не виделись…       В помещении повисла оглушающая тишина. Эти люди не могли знать, что только что предстало пред их глазами, но чувствовали, что стали свидетелями чего-то сакрального.       Чимин неловко кланяется, и хочет ускользнуть, но Чонгук не дает ему этого сделать, сильно сжимая запястье.       Ослепительно улыбаясь, он слегка наклоняет голову, а потом уверенно идет в сторону дверей, за которыми располагается костюмерная. Чимин едва поспевает за ним.       Он ногой открывает дверь и грубо заталкивает Пака в помещение.       — Ну, привет, — тянет Гук, жадно осматривая Чимина с головы до пят. Даже в этом мужском теле его Богиня каждый раз умудряется его возбуждать. Впрочем, Чонгука никогда не волновал пол. Главное, чтоб трахаться было охуенно.       — Чего ты от меня хочешь?! — спрашивает Чимин, прищуриваясь. Он пятится назад, стараясь отойти от Гука подальше.       Чон закатывает глаза. Это так наивно с его стороны. Уж если он пришел, то не уйдет, пока не получит желаемого.       — А чего обычно хотят от шлюхи? — он недвусмысленно указывает на свой пах, поигрывая бровями. Пак не мог не заметить его стояк, когда они танцевали.       — Даже если я и шлюха, то уж точно не твоя! — выплевывает он, задыхаясь от злости.       — Да неужели? Думала, раз выбрала себе мужское обличие, то избавишься от меня? Ты моя сучка навеки! Хромоногий уродец, к твоему счастью, таки канул в лету. Теперь никто не помешает мне обладать тобой.       Его несчастный брат наконец-то соизволил сыграть в ящик, и больше не мог компостировать ему мозг своим нытьем. Да, Чонгук трахал его жену. Потому что никто не хочет спать с рябым инвалидом, который шантажом склонил тебя к браку. Непонятно, на что он вообще надеялся.       Так или иначе, теперь Богиня Любви принадлежит ему, под какой личиной бы она ни скрывалась. Чон видит суть, остальное не важно.       — Теперь я хотя бы больше никогда не буду носить твоих выродков!       Афродита злится, и это, пожалуй, ее единственный аргумент. Потому что, кроме этого, у нее между ног просто пропала одна дырка. Ничего не изменилось. Впрочем, Чонгук с удовольствием воспользуется той, что осталась. Так даже слаще.       — Как грубо! Это ведь и твои дети.       — Страх, Ужас и Ненависть — монстры, которых мы породили, и теперь они бродят по земле, терзая людей, — в голосе Чимина отчетливо слышна горечь, но Чона это не трогает.        Его никогда особо не волновали тяготы человечества.       — Но ведь наша дочурка Гармония просто прелесть. Она всеобщая любимица. А Эрос! Куда бы люди без него?       — Они родились, когда я любил тебя.       Паку все-таки удается пробить его броню. Не так сильно, как тот надеется, но все равно весьма ощутимо. Чон сжимает кулаки.       — Выходит, что с остальными детьми ты подкачал.       Чонгуку нравится делать ему больно. Нравится уничтожать, втаптывая в грязь теплое и светлое. Именно на этом сейчас и основан их союз. В этом новом мире ему нужна будоражащая кровь ярость. Чон изголодался по жестокой беспощадной войне, где люди убивают других людей своими собственными руками. Этим бушующим эмоциям просто необходим был выход.       — Зачем ты пришел? Я был счастлив, пока ты не объявился…       — Именно поэтому. Ты же знаешь.       Они не могут быть счастливы вместе, это невозможно. Любовь и ярость — верх возьмет что-то одно.       Чонгук продолжает наступать, пока Пак не натыкается спиной на твердую поверхность. Дальше бежать некуда.       — Оставь меня в покое. Уходи и не возвращайся!       — Не хочу, и ты не хочешь.       Что бы Чимин ни говорил ему, как бы ни гнал прочь, это правда, и они оба знают об этом. Это несправедливо, но так было, есть и будет всегда. Другого им не дано.       — Ошибаешься! Видеть тебя не могу!       — Детка, ты что, дуешься на меня из-за очередного Адониса? Как его там на этот раз звали…       — Ын У…       — Точно! Помню, что это было какое-то безвкусное имя.       — Я тебя ненавижу!       Чимин бросается на него с кулаками, и Чонгук мысленно торжествует. Нет ничего приятнее, чем видеть яркие эмоции на этом лице.       Пусть Пак дарит нежную улыбку и влюбленный взгляд другому. Чонгук знает, что с этим делать. Для него сойдёт и гнев, он не гордый.        Разбойные нападения случаются даже в самых спокойных странах. Ча Ын У уже не был так красив, когда Чонгук в последний раз ударил его лицом о бетонную плиту. Кровавое месиво скрыло под собой когда-то идеальные черты.       Парень действительно был ужасно хорош собой, это его и погубило. Точнее погубила его любовь к Чимину, хотя в этом он был не виноват. Против Пака у него не было шансов.       Чонгуку не было жаль. Потому что Пак Чимин — только его. И даже когда он в очередной раз сменит имя и тело, это будет таковым. Он убивал всех возлюбленных своей богини, которых только мог. Это всегда доставляло ему особое удовольствие. Смерть ЧаЫн У на несколько коротких мгновений вернула ему ощущение былого могущества.       — Он почти не стонал, когда я с ним развлекался. Он и в сексе был таким же тихим?! — смеется Чон, с легкостью скручивая миниатюрного Пака. Тот бьется в его руках, словно пойманная в сети рыба. Гука это веселит.        В крови закипают страсть и ярость, и он с наслаждением втягивает носом воздух, предвкушая славное сражение. Секс и война до ужаса схожи между собой.       — Уверен, что внутри ты мокрый, несмотря на это тело. Клиенты в восторге, что ты всегда готов для них, да? — он толкает Пака к гримерному столику и рвет легкую ткань трико, которая с жалобным треском расходится в стороны.       — Пошел ты! — шипит Чимин, пытаясь вырваться, но Чон сильнее выкручивает его руку. Силы не равны.       Чонгук прижимается к обнаженным ягодицам грубой тканью джинс, давая Чимину почувствовать свое возбуждение. Тот все еще пытается освободиться, лишь усиливая трение между ними. Гуку это нравится. Всегда любил строптивых.       — Извини, лишних денег нет, так что придется тебе дать мне по любви, — издевательски проговаривает Гук прямо в ухо, прикусывая мочку.       — Нет! — громко вскрикивает Пак, но Чонгук тут же затыкает ему рот рукой, второй надавливая на спину, заставляя лечь на столешницу.       — Учти, что я убью любого, кто зайдет сюда до того, как я оттрахаю тебя. И то, что сделал с твоим смазливым полюбовником, покажется верхом милосердия!       Его слова действуют мгновенно и Чимин замолкает, переставая брыкаться.       — Давно бы так, — удовлетворенно хмыкает Чон, убирая руки.       Чимин и правда больше не сопротивляется, только дышит глубоко и рвано.       — Делай то, за чем пришел и убирайся.       — Ну тебе придется постараться, я знаю, ты можешь, — он рвет остатки ткани, открывая выступающие позвонки. Чимин и правда хрупкий, словно статуэтка.       Оглаживая впалые бока, Чонгук испытывает тот позабытый трепет, что посещал его каждый раз, стоило только коснуться жемчужной кожи. Это слабость и он старательно гонит прочь от себя эти мысли.       Больше Чон не повторит свою ошибку и не станет привязываться к этому ветреному созданию. Нельзя испытывать чувства к тому, кто не может быть тебе верен.       Он расстегивает джинсы, проводя членом между ягодиц. Чимин судорожно выдыхает, и Чонгук хмыкает, отвешивая смачный шлепок.       — Сущность не изменить, да? Все так же не можешь устоять против члена.       Даже это тело не в силах изменить природу. Богиня любви создана для нее, какое проявление бы это ни было. Раньше ему это казалось чем-то поистине удивительным, теперь же Чон считает, что это обычная слабость на передок.       — Сущность не изменить. Ты все такой же отвратительный мудак, каким был всегда, — шипит Чимин, а сам прижимается ближе.       Он хочет ничуть не меньше Чона, и даже злость за Ын У не может пересилить это желание. Ничто не может. Такова их горькая правда.       Гук раздвигает половинки в стороны, смотря на то, как сокращается в предвкушении аккуратный розовый анус. Зрелище заводит его еще больше, и он облизывается в предвкушении.       Пару раз проведя красной сочащейся головкой, Чон размазывает выступившую смазку. Пак уже не сдерживает стонов, за что получает еще один шлепок.       Гук почти ложится сверху, носком ботинка раздвигая ноги Чимина еще шире. Кусая за плечо, оставляя на коже красный след, он клеймит Пака точно так же, как во Франции в свое время клеймили шлюх. Потому что Чимин — шлюха, которая обожает, когда ее трахают. Ему это необходимо, чтобы чувствовать себя нужным.       Как Чонгук и предполагал, он входит без особого труда. Богиня любви всегда получит от секса все, что захочет, а боль не входит в этот список. Впрочем, Пак знал, что он не станет его растягивать. Трепет и нежность никогда не были свойственны его натуре.       Внутри влажно и горячо, Чон обожает это ощущение. С Чимином никто не сравнится, только с ним бывает так сладко. Никто не знает о любви больше ее божества. —  Ты всем позволяешь трахать себя без гондона? Хотя нет, не отвечай, буду считать, что только мне. По старой памяти.       И Чимин не отвечает. Просто льнет ближе, прогибаясь в спине. Шарит рукой наощупь, цепляясь за его шею, будто бы ему и вправду нужен именно Чонгук, будто бы именно его он так долго ждал.       Чон рычит, наращивая темп, старательно гоня от себя этот морок. Это всего лишь обман, жалкие чары всеми забытой богини, которая растеряв свою власть и могущество, довольствуется тем, что дурит голову всяким бедолагам. Чонгук его насквозь видит, и с ним такие фокусы не пройдут!       Он злится, стараясь сделать Паку больнее, безжалостно врываясь в хрупкое тело. Он видит, насколько растянулась и покраснела кожа в том месте, где двигается его член. Так и должно быть, пусть Чимин запомнит это.       — Я не стану кончать в тебя, теперь это бесполезно. Так что доделай все своим ртом.       Чонгук запомнил его слова. Что ж, пора бы ответить за них. Раз Чимин сделал так, чтобы больше никогда не носить его детей, то пусть от этого больно будет им обоим.       Он резко выходит из Пака, полюбовавшись, насколько растянутым стал вход от его члена, и тянет того за волосы, заставляя встать на колени.       Чонгук довольно грубо тыкается головкой в алые пухлые губы, заставляя Чимина открыть рот. Тот смотрит ему в глаза, и Чонгуку вдруг становится не по себе от этого взгляда.       — Приступай, — командует он как можно грубее, стараясь скрыть свое смятение.       Все так же не произнеся ни единого слова, Чимин мазнул языком по головке, и приоткрыв рот, взял член в рот, плотно сжал губы, скользя ими по всей длине. Он начал с небольшой амплитуды, постепенно пропуская пульсирующую плоть глубже, так, что Чон в конце концов толкнулся в плотную стенку гортани.       Движения Чимина уверенные, он сосет со знаем дела и у него отлично получается. Прикрывая глаза пушистыми ресницами, он кладет руки Чонгуку на бедра, продолжая двигать головой. По его подбородку течет слюна, перемешанная со смазкой, и именно это становится той последней каплей, которая заставляет Чонгука кончить с болезненным стоном.       Пак глотает все до капли, слизывая юрким языком остатки спермы со ствола.       Можно было бы оставить Чимина вот так, не дав тому кончить, но Чонгук не хочет так.       Он снова укладывает его грудью на стол, и резко вставляет в него сразу три пальца. Чимин вскрикивает, царапая короткими ногтями искусственный материал столешницы. Чон двигается быстро и резко, вколачивая Пака в поверхность. Ему жизненно необходимо вновь ощутить, как в его руках бьется в оргазменной судороге это тело. Потому что именно это то, чего он хотел на самом деле, когда шел сюда.       Чимин запрокидывает голову, роняя ему на плечо, и открывает рот в безмолвном крике. Чонгук накрывает его губы своими, деля оргазм на двоих.       Они ничего не говорят друг другу. Чимин медленно сползает на пол, пряча лицо в острых коленках. Чонгук не знает точно, но кажется, что он видел слезы в его глазах.       Ярость отпустила его из своих цепких крючковатых лап, и в душе на какое-то время вновь воцарился мир.       Чонгуку безумно хочется сказать хоть что-то, хотя Чимин и сам все знает.       Просто Чон безумно любит ненавидеть, и лишь только сама Любовь способна обуздать эту губительную стихию.       В этом правда, поэтому Чон каждый раз ищет свою прекрасную богиню, чтобы она очистила его от крови и грязи, что покрывают не только тело, но и душу.       Потому что в где-то в самой глубине своей мятежной души он отчаянно желает обрести мир, но все никак не может это сделать.       Раньше Чимин верил, что сможет усмирить это бушующее пламя, но со временем потерял остатки надежды.       Чонгук прав, что бы они ни делали, их суть останется прежней. Война и Любовь. Разрушение и Создание. Ярость и Смирение.       Возможно, когда их имена окончательно сотрутся из памяти людей, и они утратят остатки своей силы, это сделает их свободными, и они с Чонгуком смогут сами выбрать свой путь. Но пока этот день еще не настал.       Поэтому Чон уходит, молча закрыв за собой дверь, а Чимин дает волю слезам, что катятся по его щекам, с глухим звуком падая на сколотый пол россыпью крупных жемчужин.