Вещий сон или психоанализ при Иване Грозном

Царь-батюшка Иван Васильевич был недоволен делами в Александровской слободе. В общем-то дела шли хорошо. Но не все. Взять, к примеру, Федьку Басманова, Лешкина сына. Сын как бы с виду хорош, но ведет себя как из лесу вышел. То за спиной у отца топчется, то где-то сбоку у стенки ошивается. И всё на царя глазеет, чуть глаза не выронит. Вот бывает, отец его к царю подведет. Царь положит ему руку на плечо или на голову. Парень-то пригожий. Руки сами лезут. Если другие руки, то всё фыркал он, мол, не лапай, кафтан помнёшь, волосы растреплешь. Но на царя-то не пофыркаешь. Ну вот, так царь как въедет в Федины волосы всей пятерней, а тот стоит и не дышит. — Чего не дышишь? — спросил царь. И вот тут Федя дыхнул так дыхнул. Царю даже неловко стало. Царь был не дурак. Да и дело тут нехитрое. Иоанн в свой век видов видал. И на войну ходил, и войско вел. А войско ведь так обустроено, что баб там всегда нехватка. Не в каждый же день божий войска града и селения грабили. А когда и грабили, ни одних баб в дело пускали. Во время военное выбирать не приходится. Чем богаты, тем и рады! И вот, бывало, иной к той науке как без баб можно по бабам сходить так пристраститься, что не по нужде, а по своей воле-вожделению и во время мирное этим грехом погрешает. Царю это было хорошо известно. А что именно молодому Басманову известно было, царь решил разузнать, пока юнец стыду-сраму не натворил. Нельзя же так средь бела дня, да еще на царя, на батюшку пялится! Сначала он со старым Басмановым поговорил, но без толку. Тот сразу стал чертыхаться, про грех содомский да адское пламя орать. А Иван ему: — Чего разошелся? Думаешь, если содомией не грешишь, то адского пламя избежать сумеешь? Да по тебе и так вертела в аду плачут. Поругались они сильно. Все грехи друг друга перечитали. Потом помирились, но понял Иван, что Алексей в этом деле не помощник. Придется царю, сироте покинутому, самому разбираться. Так вот отправил царь Алексея по делам в Москву, чтоб не мешался, а Федьку к себе позвал. Зашел Федька в покои царские. Это не в самые покои, а в приемную что с покоями рядом. Но всё равно его дрожь пробрала. По сердцу ему царь был. Грозный! И одеяния у него красивые. Как нарядится статный такой, выйдет в люди — все восхищается. А как осерчает, все шарахаются. Нравилось Федьке восхищаться и шарахаться. Слишком нравилось. Вот стал Федька посреди приемной и любуется: сидит царь всея Руси, за столом уселся, и грамоту разбирает. Умным выглядит! Нравилось царю умным выглядеть. Слишком нравилось. Читает он, под носом у себя поговаривает, Федьку будто и не видит. А тут вдруг глаза поднял, Федьку от головы до ног оглядел и говорит: — Плохи твои дела, Феденька. По тебе донос поступил! Юноша побледнел. Недолго был Федя при дворе, но этот порядок уже выучил: про кого донесли, про того и панихиду запевай. От таких новостей на свой счет ему ноги так и подкосило. Упал он на колени и давай челом бить да плакаться: — Виноват, батюшка! Ой, виноват! — В чем виноват-то? — Царь полюбопытствовал. Не какова доноса по Феде не было. Это царь так сказал, чтобы разговор завести. Но ведь можно и таким образом на какой-нибудь заговор ненароком наткнуться. — А в чем скажете, в том и виноват! — Федька даже думать не стал. Мало того, что казнят; тут еще надо умудрится под пытку не попасть. Царь так и понял. — Дурак дураком! — сказал он. — Чево орешь, что виноват, если не знаешь в чем? — Но ведь так перед исповедью учили. Человек есть во грехах зачатый, во грехах рожденный, во грехах воспитанный и живущий во грехах. Как невинным-то быть? — Правильно мыслишь! — Царь обрадовался. — Это меня всякие нечестивцы упрекают, мол, невинных людей губишь. Да в каком месте они невинные? Все виноватые. Если не в том, то в другом. А говорят, мол, дети малые тебе ничего не сделали, зачем их убивать надобно? А затем и надобно! У малых детей и грехи малые. Как помрут, сразу в рай попадут. А жили бы, тогда грешили бы и в ад угодили. Ведь пойти против царя, помазанника Божьего, это тяжкий грех! Спасибо бы мне сказали, что я их от подобной участи спас. А Федька сидит на полу, слушает да гадает: отправит его, невинненького, царь на небеса или все-таки дальше жить-грешить позволит? Покосился Федя в сторону царя: тот будто бы не злой. Да и первый испуг у Федьки прошел уже. Набрался он смелости и говорит жалобным голосом: — Вот я, батюшка, ни то ни сё. Не дитё малое и как бы не мужик еще. Мне бы пожить чуток да погрешить. А то помру и меня к другим опричникам отправит, а они все бывалые. Засмеют ведь! Чего там опричники! Такое и царя к смеху тянет. Прячет он улыбку в ладони и спрашивает: — Что, грехов тебе мало? — Не то, чтобы мало. Но не такие, как хочется! — А каких хочется? — Вот чтобы всё, что я в мыслях согрешил, я мог делами согрешить. Такое хочется. А то скажут, вот дурак. Подумал, но не сделал! — Федька объяснял. Царь ухмыльнулся. Теперь-то он у Федьки всё выведает! — Ну давай, Феденька, поведай мне мысли свои грешные. А я разрешу, стоит ли тебе жить и в делах подобное вытворять, — говорит он сладким голосом. — С чего начать-то? — А ты всё подряд порасскажи, — и царь взял пергамент пошире да перо повыше, дабы список составить. Не верилось Феде, что добром это кончится. Но терять-то было нечего. Встал он, закрыл глаза, чтобы лучше себе всё представлять, и начинает: — Вот вчера был постный день, а я сижу за завтраком и думаю, поесть бы мне сейчас оленины с приправами… — Чтоб тебя! — Царь ударил кулаком об стол. — На подобную чушь мне тут чернил не хватит. Ты мне дело говори! — А дело-то в чем? — Федька глаза свои невинные открыл и недоумевает. Неужели царю оленина не по нраву? Но вкусное ведь! — Дурак ты круглый, вот в чем дело, — царь ляпнул с недовольством. — Ты с девками грешил вообще? Связь у тебя с девкой была? — Да нет. — А помышляешь? Тут-то Федя понял, про какие мысли греховные царь-батюшка расспросить его хочет. Но не тут-то было. Не на того царь наперся! Федя хоть и дурак был, но за то хитрый. Давно знал, как разговоры про похоть свою молодую со своим батей да церковным батюшкой воротить. — Чево там помышлять. Спасу от них нету, от девок этих! — он сразу давай жаловаться, заплаканный нос вытирая. — Стаями ходят, всё наведываются, как там Феденька. Нашли себе Феденьку. Фёдор я Алексеевич! Только батя мой их не пускает. Говорит, знаю я вас, поганых! Сейчас вы тут с пирогами ходите, с караваями, но через времечко внуков да внучек мне приносить будете. А мне потом с роднёй вашей разбирайся. И прогнал всех. Говорит мне, хорош потомство лепить. Терпи до свадьбы! — Хороший у тебя отец. Умный! — похвалил царь. А у Феди рожа кислая. Слишком умный был отец его! Все окна у Басмановской избы крестом залатал, чтобы девки не пролезли. Но всё равно ведь лазили и через окошко пряники Федьке кидали. Наслышаны были, что тот на сладкое падок. Пряники дело благое, но Феде скучно было до свадьбы терпеть. И неизвестно еще, какую невесту отец ему выберет. Может дурнушку какую-нибудь. Но царь же не ради обсуждения Басмановских семейных дел Федьку позвал. — Содомским грехом грешил? — спрашивает он и взглядом сверлит. — Не грешил. — А помышляешь? — Зачем это? Я своей заднице враг, что ли? — Федя искренне дивился. Царь вгляделся в парня. Вроде не лукавит. Наверное, это Лешка ему наплел всякое. Вот дурак старый! Дело ведь безопасное. Потомство не налепишь. Решил царь помочь молодцу юному. Разъяснить, что к чему, да за одно и Лешке, дьяволу старому, насолить. — Вот это ты, Феденька, зря, — сказал Иван поучительно. — Согрешил бы, а потом раскаялся. Богу приятное сделал. Ведь это не простой грех, а содомский! Видишь, если бы сельчане Содома послушались человека святого, помылись да покаялись, всё обошлось бы. А они давай богохульствовать да слово божие высмеивать. Разве может Бог, царь небесный, такое терпеть? Вот и потопил их. — А можно, я каким-нибудь другим грехом согрешу, чтобы Богу приятное сделать? Федька и вправду не лукавил. Только Лешка тут был не при чём. Это Федька сам, когда мал был, взрослый разговор подслушал. Кухарка, недовольная такая, матушке своей жаловалась, мол, муж-зараза её к содомскому греху склоняет. — Это как? — спросил Феденька. — Сам попробуй, как это. Возьми, вон, огурец да сунь себе в зад! — кухарка ляпнула от злости. Федя посмотрел на огурец. Долго смотрел. Не приглянулся огурец Феде. Черствый какой-то, да еще с прыщиками. Пожалел Федя задницу свою и решил воздержаться от греха содомского. Вот сидит царь теперь, недоумевает, что с этим Федей делать-то. — Ты как грешишь вообще? — спрашивает. — Небось сам себя трогаешь? — Не трогаю, батюшка! — Федька аж глаза закатил свои голубые. Тут он был готов хоть крест целовать, ибо давно способ нашел, как провернуть это дело совершенно без рукоприкладства. Надобно было в постели повернуться на живот да чуток об простыню потереться. И всё! — Само проходит. Молодой еще. Царь смотрит, прищурившись. Лжет, ой, лжет голубчик! Лжет и не краснеет. А если бы правду говорил, то покраснел бы. Молодой, значит? Если Лёшка не соврал, то семнадцатый год ему идет. Так-то ему само и проходит! Батю своего он этак мутить может, но с царем-батюшкой такое не прокатит. Царь ведь сам на этом собаку съел. — А донос на тебя иной пришел, Феденька. Донесли мне, что ты сам себя трогаешь и про царя, про батюшку подумываешь! — Кто донес-то? — У Феди так и челюсть отвалилась. Царь смотрит да лыбиться. Глазки твои донесли бесстыжие, да глупость твоя молодая! Не умеешь врать, палку не перегибать. Вот и попался. Федя государеву улыбку по-своему истолковал: — Неужели через дверь слышно было? — дрожащим голосом спрашивает и по уши краской заливается. Царь, конечно же, гадал в слепую и не мог знать, что подобное происшествие действительно имело место. Правда, Федя тогда и сам этого не ожидал. Всё началось с того, что сон ему приснился странный, сумбурный. Во сне этом вся слобода Александровская так изменилась, что Федька заблудился на совсем. Вот он бродит и вдруг в какую-то комнату попадает, где царь как раз супружеским долгом занимается. И не успел Федя толком ошалеть от того, чего увидел, как сам непонятным образом в ту самую супругу и превратился. Благо, что проснулся сразу. Но весь последующий день так и пошел наперекосяк. Когда Федя во дворец явился, там все на цыпочках ходили: царь не в духе. Вот и увидел Федя впервые, каково оно, когда царь не в духе. Иоанн всех что созвал, то разогнал. И Басмановых в одно место послал, и Малюту особачил. Алексей Басманов там что-то разбираться начал, а Малюта — кланяться, но расстояние не рассчитал и под пинок угодил. Федьке бы тоже перепало, но Федька проворный был, увернулся. И дернул с того места, что есть ноги. Пока бежал через двор, словил слова из разговора холопья: — Ну, уж сегодня царь-батюшка всех поимел! Федьке сразу сон его на ум пришел. И как пришел, больше не уходил. Как только Федька глаза закроет, сразу царь мерещится. Прибежал Федя к себе, дверь запер на совок и на кровать упал. А страшно-то как! Вот поссорится батя его с Иваном Грозным, и не станет больше Басмановых. И Федьки тоже не станет. Не хотелось Федьке с лица земли так-вот исчезнуть, как будто бы и не жил он никогда вовсе. Очень не хотелось. Вот лежит он там, голова от мыслей всех этих кругом идет. Руки дрожат. Ноги дрожат. И чувствует он, что больше всего дрожит мужество его молодое. Тут-то Федя себя и потрогал. Да так потрогал, что чуть пальцы не намозолил, а потроганный член тела его еще добрую неделю побаливал. А потом все улеглось-устаканилось. Царь к вечеру повеселел, на Басмановых больше не ругался. И решил Федька-дурачок, что всё на этом и закончилось. Но ошибся Фёдор Басманов. Ой, как ошибся! Теперь, вон, встал царь всея Руси перед ним, всё ему известно, и говорит он с укоризной: — Ну и ну, Феденька. Разве должен царь, помазанник Божий, подобное терпеть?