Вещий сон или психоанализ при Иване Грозном

— Так я же каюсь! Каюсь я, батюшка! Это один раз только было, один-одинёшенький! — Фёдор собрался было челом бить, но как только стал на колени и пригнулся, понял: не выйдет. Сокровенное место его фалдой кафтана так хорошо прижало что, если чуть двинется, то второй раз с ним сразу произойдет. Так и застыл, только слезы на пол капают. — Не из-за злого умысла ведь это я. Клянусь, я царя-батюшку люблю! А царь глазеет, налюбоваться не может. Такой-вот масти Иван Васильевич был человек: его хлебом не корми, вином не пои только дай кого-нибудь запугать до полуобморока. Не гневался царь на самом деле. Хоть и налгал ему Феденька, но Иоанн другого и не ожидал изначально. Не первый день ведь царем служил и знал, что чистосердечность — это такое свойство человеческое, которое после взбучки проявляется. Вот взбучки ради притворно грозное лицо сделал и всё расспрашивает-потешается: — По любви согрешил, значит? — По любви, батюшка! Это всё только из любви моей к царю-батюшке, из-за любви моей большой-большущей! Царь будто бы кашляет, смех давит: — И каким же срамным способом ты своего царя-батюшку любить собрался? — Да каким угодно способом. Как скажете, так и буду любить! — Федька пообещал. Царь почесал себе бороду. Веселенькое покаяние малец для себя наметил! Только вот проку от него маловато будет. Ничего не умеет кроме как сам себя любить. Хотя посмотреть всё-таки нужно: что и как там у него? Парень ведь пригожий. Вдруг пригодится? Но Федя с перепугу совсем в клубочек забился, лицо припрятал, всё припрятал. Не разглядеть его. Царь кругом обошел, прошествовал вокруг да около. Посохом чуток потыкал. А тот только еще больше съежился. Ох, уж эта молодежь, вздохнул царь. Трудно с ними! Ласковее поговорить, что ли? — Ой да Феденька, что же мне с тобой делать? — Царь сделал голос помягче. — К палачу тебя отправлять нельзя. Про такое дело ни одна живая душа знать не должна. Сам понимаешь. Так что мне придется тут всё порешить своими силами слабыми. Да не бойся ты так! Царь справедливый. И раскаяние дело святое. Я как царь подобное поощрять должен. Федя и в правду плакать перестал. От слов этих ему так и отлегло от сердца. А как отлегло, так сердце и взлетело неведомо куда. Ведь неведомо Федьке: какого это, если царь всея Руси собственноручно неизвестно что с ним творить будет? И любопытно очень. Так любопытно, что весь стыд и страх в какую-то сумасшедшую радость превращается. — Ну, давай, иди уже в спальню! — Царь говорит. — А в спальню зачем? — Федька недоумевал. После всех Фединых признаний кроме как в спальню отправляться было некуда, как не крути. Но именно это и смутило его. Спальня ведь царская. И быть такого не могло, чтобы царь грехом страдал! — Дурачок ты, дурачок! Здесь-то кто угодно зайти может. Зайдет, а ты стоишь в чем мать родила. Подумает недоброе! — Прямо в чем мать родила? — Федя глаза выпучил. — А ты как думал? Как это, по-твоему, мы все на Страшный Суд явится будем, в одеяниях своих мирских, что ли? Ну уж нет! Какими пришли на этот свет, такими перед Богом и встанем. А царский суд для тебя чем хуже? Ну-ка, бегом в спальню, и чтобы я тряпок этих на тебе больше не видел! Федя ахнул-охнул и юркнул в спальню. А там красота-лепота! Эта не та царская спальня была, где только одни голые стены да две доски вместо кровати. Была у царя и такая опочивальня на случай, если он сам на себя осерчает. Но ту он за другой дверью, за занавеской спрятал. А здесь всё как у царей: и кровать в мехах, и лежанка в бархате, и стол мраморный с позолотой, а на столе утварь дивная. Иной раз Федя всё бы с удовольствием разглядел да пощупал, но сейчас ему не до этого. С себя одежду стягивает, руки его ели слушается. Штаны снял, на виновника всех бед своих поглядел. Тот очной ставки с царем-батюшкой, видать, застеснялся. Висит в нерешительности: не то вверх податься, не то вниз? Не может головкой малюсенькой разобрать то, чего Федя даже головой большой своей рассудить затрудняется: а как нужно при Страшном Суде? Голышом — так это понятно. Это царь ему разъяснил. Но про член-то сказать забыл, стоять должен или не должен? Федя в замешательстве взял-потрогал, так тот сплюнул и вообще обвис. Мол, достал ты меня, Феденька, с царем своим. Вот и разбирайтесь дальше сами, а с меня хватит! Хорошо хоть, не при царе такое выкинул. А то безо всякой казни Федьке со стыда помирать пришлось бы. Вздохнул Феденька, тишком утерся краешком простыни царской. Одежду свою в стопочку уложил, стал у кровати, царя ждет. А царь что? Царь у себя дома, ему спешить некуда. Зашел в читальню, книгу прихватил. Том большущий, ели под мышку помещается. Ступил себе в спальню, уселся за столом мраморным. Винца из утвари дивной пригубил, книгу пред собой открыл. Федя стоит, не поймет: а делать-то царь с ним будет что-то вообще? В книге той законы, наверное. Но если Феде ждать теперь, пока царь весь том громадный прочтет, то так и примерзнуть не долго. Книга и вправду ценная была. Царь за большие деньги в Англии такую заказал. Там рисунки были мастеров отменных. Наслышан царь был, что в Европе ваяния древних язычников римских дороже золота ценятся, да и что ваятели новые им подражает, не хуже творят. Поэтому он велел лучших знатоков заморских нанять, чтобы ваяния наиценнейшие со всех сторон порисовали, в книгу положили да в Русь привезли. Должен же знать царь, каким развратом Европа промышляет! Вот смотрит царь на рисунок, потом на Федьку, и сравнивает. Схожий! И как схожим не быть, если посол итальянский Федю увидавши аж к сердцу хватанул и в голос закричал: «Микеланджело! Микеланджело!» Лицо молодца и взаправду как этим самим Микеланджело изваянное. Тот флорентинец ведь хитроумный был, такие лица творил, чтобы одно и то же лицо и юному князю, и Матери Божьей сгодилось. И что с того, если краше всё равно не найти? Видать, поэтому мастерство подобное так высоко и ценится. Благо еще, что не голым посол Федьку узрел, а то сердце бы не выдержала и вину ведь на царя бы поставили, мол, тот посла сгубил. Ведь обнаженный Басманов молодой чем не ваяние языческое: кожа белая, мраморная, с румянцем как после баньки. Баньку-то царь ему неплохую устроил. Правда, мужество Федино явно не каменное. Скорчилось совсем после баньки царской. Что поделаешь, опоздал тут государь. Но на Федином клине ведь свет клином не сошелся. — Давай-ка, Феденька, спиной ко мне повернись! Федя повернулся с новой надеждой. Хоть теперь-то царь с ним что-то сделает? А то скучновато как-то для Страшного Суда. Но вместо этого он услышал: — Это дело мне обдумать надобно. А ты, Федя, иди пока в кровать, накройся, не мёрзни. Ну и ладно! Федька в припрыжку в кровать залетел — а там перин куча, прыгать приятно — натянул одеяло по самые глаза и исподтишка на царя поглядывает. Царь серьезный весь такой. Книгу закрыл, облокотился. В мысли глубокие погрузился, законы обдумывает. Но царь там сидит, мысленно себя матом кроет: захотел над юнцом неопытным посмеяться, а теперь у самого стояк! Слишком поздно он книгу закрыл, Федьке прикрыться велел. Ой да разврат европейский! Такое лепит, что сзади и вправду не поймешь, мужик там или девка. У Ивана его царская доля сразу потяжелела в том месте, где промежность. Сейчас взял бы да взял Федьку прямо как он там лежит в постели царской, но нельзя. Если тот поймет, что царь его вожделеет, зазнается ведь. А коли зазнается, такое творить станет, мать не горюй. Иван видал уже подобное от жен своих да полюбовниц. Разок ее в постели оприходуй, а та на следующий день себя уже выше царя возомнила. Вот и думай, куда ее потом девать: в монастырь посылать или на плаху? А Федьку губить нельзя, не в монастырь отправлять — по крайней мере пока. Ведь Лешка Басманов обидится. А с тех пор, как Курбский к Сигизмунду драпанул, у Ивана каждый опытный воевода на счету. Опричники у него набраны молодые, кто с села, кто с хаты, в деле военном не разумеют. Пока они опыта не наберутся, Иван без Лешки как без рук. Не в пору ему старого Басманова злить. Послал бы Фёдора, сына его, на все четыре стороны, чтоб не искушал, но такое тоже не можно. Охамеет ведь Федька окончательно, если царь ему дерзость простит. Хочешь не хочешь, надо с этим разобраться, коли начал. А прихватило-то царя порядочно, не отпускает. Совсем ему не охота в Грозного играть. Ему бы руку помощи теперь человеческую в нужном месте, но не светит. Благо, что не впервые за его царский век такая напасть при людях случилась. Научился, как виду не подавать. Встал Иван и давай прохаживаться туда-сюда. Может, отойдет? Не отошло. Присел на кровать. Решил поболтать, время потянуть: — Сложное дело твое, Феденька. Вопросов многовато. Вот скажи мне, от чего люб тебе царь? — Так красивый ведь! — Отвечает Федя застенчиво из-под одеяла. — В чем красота-то? — Так в наряде. Одна шапка чего стоит! — Федька лукавить не стал. — Никто иной ведь подобное не носит. А у царя и вышивка краснейшая с золотцем, и самоцветы яркие. Глаз не отвести! Не это царь услышать надеялся. — А если без одежды царь, то некрасивый? — спросил он на всякий случай. — А без одежды царя я и представить себе не смею. Срам-то какой! — Так уж и никогда не представлял? — Не представлял, батюшка! — Федька уверял, но всё-таки в полголоса добавил. — Во сне привиделось. — Что за сон? — Так вещий ведь. Это же примета такая, царя во сне увидать. — Ты чего мне сразу не сказал, что сон вещий видел? — Царь засуетился. Он по жизни суеверным был и большим любителем всякого рода примет и предзнаменований. — Не шутка это, если царь к тебе во сне явился! Такая примета может наиважнейшей для всей страны оказаться. — А мне как знать, что не шутка эта дьявольская? — исходя из последующих приключений своих, Федя именно это про сон свой и подумал. — Я царя на самом деле никогда обнаженным не видел. Вот и не мог сказать, настоящий ли царь или черт меня морочит. — Да и вправду! — Царь задумался. — Тут всякое быть может. Проверить надобно. Я сейчас разденусь, а ты посмотри. Скажешь мне, царь это был подлинно или не царь. Федя глазам своим не верил: царские наряды дорогущие с царя так и полетели, что на пол, что на постель, что на Федьку. От ужаса, а может от восторга ужасного Федька взял да под одеяло ушел с головой. Батюшка без одежды! Как смотреть на подобное, не помереть? Но царь приказывает: — Гляди уже! Не страшись. Если твой сон хорошей приметой окажется, я тебе все твои проступки прощу. — А если плохой? — Тогда сгинем всей страной. Ободренный ужасом святым, Федя высунулся из-под укрытия. Страшно было просто жуть: а вдруг царь-батюшка и вправду без одежды некрасивый? — Ну что, настоящий был царь? — На… стоящий… — Федя еле вымолвил. Поговоришь тут, если прямо перед носом царское достоинство как орел сидит, головой кивает! Все остальные красоты царские Федьке мигом забылись. Так и уставились друг на друга: орел на Федьку, а Федька на орла. — Это у всех царей так? — Спросил Феденька с диву. По его пониманию, у царей грешных мыслей быть не могло, отчего поведение орла с присутствием своего нагого тела он никак не соотносил. А значит, другое объяснение искать надобно. — Я тут один царь, про других не ведаю! — Не понравилось Ивану Федино любопытство насчет хозяйства других царей. Тот еще поганец мелкий! Тут орел самого царя ему птичьего молока предлагает, а у того мысли вон, куда понесло. Царь принял стойку повеличественнее. Сам голый, волосы, борода растрепаны поспешно раздеваясь, он в таком виде на сумасшедшего больше походил, чем на царя. Но вид по любому грозный был. А разве еще что-то нужно? И говорит: — Ну, узрел государя своего? Потрогай уже, коли глазам не веришь! Федя ручонку поднял, но не разумеет: трогать там, где прилично, или там, где хочется? Это ведь царь. Не так притронешься, хуже будет. Да и не царя Федьке трогать хотелось, по правде, ибо чуял он, что горе его собственное тоже просыпается, головку подымает. Орлу царскому подражать норовит! Надоело царю ждать. — Да тут околеешь, пока ты храбрости наберешься! — Сказал он и в кровать залез. В кровати никак не околеть: там Федька ой, какой теплый! Его прямо в жар бросило. Феденька-то захотел убедится, не встал ли уже у него. А как только дотронулся проверять, так он у него и встал. Вот теперь лежит Федя, потеет, мысленно молится: лишь бы не на царе, Боженька, лишь бы не на царе ненароком кончить! Но Иван-то как раз на Федьке закончить и собрался. Решил, что так проще всего будет. Царю такой исход даже по нраву. Федин зад, конечно, упругий был. Не у каждой девки такой найдется. Но царь знал из приключений, что заморочка с задом таким большая. То без масла туда не влезет, то вытянешь, не рад будешь, ибо не розами радость эта пахнет. Умываться усердно потом надобно. Да и личностью Иван Васильевич был широкого размаха, притеснений недолюбливал, отчего ему все его жены после родов больше понравились. Бывало, конечно, что занесло царя на притеснения, когда он зол был на всех и на самого себя. У любого царя такое бывает. Но это отдельные случаи были. Как правило Иоанн содомский грех не предпочитал. Вот если бы Федя устами своими прекрасными умел что-то путное делать, а не чушь молоть, это было бы самое то. Но понимал царь, что Феденька до сего умения еще не дорос. Поэтому просто закончить на Федьке наилучшем решением являлось. Даже греха в таком нет, если мыслей грешных не иметь. Но зачем мысли думать, если Федька сам, во плоти рядом лежит? — Горячий ты весь. Угорел, что ли? Вот и добро. Хоть руки согрею! — Царь Федьку обнял хорошенечко, к себе подтянул, все мысли из головы вон и давай руки греть да заодно Федину красоту на ощупь проверять. Уж Федька на ощупь приятный! Тело еще не окрепло, не возмужало по-настоящему. Да и девки постарались, пряниками его откормили. — Руки-то руки, а мять-то зачем? — Федя хныкнул. — Как это зачем? Чтобы быстрее согрелись, потереть надобно. — Умоляю, батюшка, помедленнее грейте! — у Федьки было предчувствие, что он и без трения закончит. Царь усмехнулся, но всё-таки попридержал ретивость свою. Сам понял, что увлекся слишком. Федька от царских холодных рук мурашки ловит и недопонимает: неужели все цари так руки греет? Вот положил царь руку ему на грудь, погладил там, на каждом из двух бутончиков приостановился, пальцем обвел. Щекотно! Потом поехал ладонью вверх по горлу, большим пальцем губы потрепал, по щеке съездил и мочку уха ущипнул. Но этой рукой еще ладно, а другую-то он под Федьку сунул. Вниз по спине спустил, что вообще-то приятно было. Но в конце оказалась рука как раз при том месте, где кухарка советовала огурец вставлять. И убираться-то рука эта не собирается! Федьке стали мысли недобрые думаться. Но невозможно ведь было, чтобы царь его к греху склонял. Наверное, то место просто теплое очень, вот он и руку там греет. Да и пусть греет, лишь бы не тёр. А то оттуда до беды, что рукой подать. Царь тем временем уже ничего себе нагрелся. Подбодрить бы ему орла еще совсем чуть-чуть! Но лицо мальчишке ласкать, то явно потеря времени. Дурачок даже рот не додумался открыть. Сказал бы ему Иван, но при разговоре и мысли на ум может прийти. А тогда грех будет! И вот царь, мыслей не думая, взял повел рукой вниз по Федину брюху туда, где причинное место его. И на причине руку остановил. Этого-то Федя и боялся. От подобной чести Федин хрен охренел насовсем: как рванулся, как дернулся сам по себе, так сразу и изрыгнул семя на три поколения вперед прямо в царскую ладонь. И где, поганец, он это всё хранил-припрятал? Федя аж задохнулся от неожиданности. Задохнулся и решил: всё, не буду дышать больше. Помру. Зачем жить, если собственный член вот так подставляет? Хотя царь вроде и не осерчал, даже Федин живот поглаживает утешающе. Царь там прямо об Федин живот руку вытер и говорит: — Рано тебе жениться! Для бабы тебя не еще хватит. Федя терпел, терпел, но наконец хмыкнул и отдышался. — Когда женится-то? — спросил несчастным голосом. — Когда у тебя вот так стоять будет, тогда, видать, и женится пора! — царь взял Федину руку и положил на свой член, да поводил его ручонкой малость туда-сюда. Отчего Федька взял и вместо царя застонал. Сам не понял, от зависти это или от восторга неподдельного. — Твердый! — только и произнес. — А во сне твоем у царя какой был? — Не видал я. — То есть как не видал? Царь без члена-то был? — Иоанн аж вскочил в кровати, про все ласки забыл. — Плохая примета это. Ой, плохая! — Нет же, батюшка! — Федька и сам испугался. — Был член при царе, твердый порядком. Только видать я сего не мог. — Откуда знать можешь, что твердый, если видать не мог? Федя разрумянился весь и говорит тихонечко: — При деле член царский был, оттого разглядеть и не смог. Царь обрадовался. Хорошая примета это! — А кого царь делал-то? — Не знаю, батюшка. Не разобрал! — Не хотелось Феденьке в дальнейшие подробности впускаться. Чуял он, что может в неприятности вляпаться. Задницей чуял. Но царь всё расспрашивает: — Так мужика или бабу? Хоть столько ты разобрал? — Нет. Не понять было. — Не понять? Плохо это. — Царь опять нахмурился. — Ты чего творишь-то? У тебя сон вещий, я ты не глядишь. Почему не разглядел? Далеко было? — Да нет. Близко было очень! — Федька еле-еле прошептал. — И как ты смотрел тогда вообще? — Снизу вверх. Тут-то царь и понял. Понял и дал Федьке в ухо. В смысле, оплеуху закатил. Сон-то проще простого, а этот так рассказывает, что царь уже невесть что подумал! — Ты чего меня морочишь? Не можешь прямо сказать, что в твоем сне тебя царь-батюшка ебал? — А какая это примета? — Федька спросил, ухо потирая. — Как для кого! — Царь ухмыльнулся загадочно и стал какой-то ларчик из-под кровати доставать. Не понравилась Феде ухмылка, столь быстро после здоровущей затрещины последовавшая. И примета тоже не нравилась. Но что в ларчике, ему все-таки любопытно. В ларчике том царь хранил кое-какие вещи для семейного дела пригодные. Мазь там имелась особенная, которую Ивану врачи иностранные поставляли. Благо они в таких вопросах сведущи были. Ибо то, что для простецов стыд, срам и грех содомский, для мужей ученых — мудрый способ, как при брачной связи нежелательной беременности избежать. Ведь если царю слишком много наследников завести, то они быстро государство на мелкие куски разделят да пропьет. Для Федина сна вещего эта мазь пришлась как нельзя кстати. Конечно же, Иоанн бы предпочел татарского хана или Сигизмунда поганого в том вещем сне отыметь. Но на досуг и Федька сойдет. Вот же он, случай, и подвернулся: можно и с Федькой сойтись, и лицо царское сохранить! Не самым любимым царским грехом этот был, но раз уж предзнаменование такое с выше послано, то пренебрегать не стоит. И вообще, если мази этой побольше нанести, то вполне ничего-таки грех. Так вот сидит царь, на орла своего мазь кладет и говорит-приговаривает: — Примета эта очень даже хорошей может оказаться. Но тут надо знать наверняка. А ты, Феденька, видать, отчасти не помнишь, отчасти не знаешь, что в твоем сне творилось. Да и как тебе знать, если наяву грехом содомским не промышлял? Так что придется мне себя в жертву принести всея Руси ради. Согрешу с тобой, чтобы сон этот как подобает разгадать и ясности в деле этом добыть. От этих слов весь Федин жар в холодный пот обратился. Хотя и чуял он какое-то времечко, что всё к этому ведет, но всё равно ошарашило его. — Негоже же среди бела дня грех творить. Зло это! — обмолвился и сам с перепугу рот ладонью прикрыл. Неужели он только что царе-батюшке перечил? Царь только рассмеялся от этого. — Зло, оно и есть зло, — сказал. — Но в государственном деле, Феденька, бывает зло необходимое. Такова ноша царская, сё зло творить! — Так какое тут дело государственное? — захныкал Федя в отчаянии. — Федька какой-то, да и может быть не я вовсе. Ведь я в том сне как бы в девку превратился. Колдовство, чертовщина какая-то… — Вот и разберемся! — царь ухмыляется, губы в предвкушении облизывает. — Вот я что имею, то и введу. Так и разузнаем, ты это был или не ты, государственное это дело или не государственное. Как иначе разобрать-то? Проверить надобно. Хотел Федька что-то сказать, как-то выкручиваться. Но ничего на ум не приходило. В перину вбился, и задницы своей ему жалко, и греха не хочется. Поздно спохватился Феденька за задницу свою родимую опасаться! У царя уже страсть к притеснению разыгралась. Ну а Федька уже в постели царской, голенький совсем, и все приметы против него. — Может всё-таки не надобно? — вымолвил он жалостно. — Надобно, Федя. Надобно! — Царь усмехнулся. Он прекрасно помнил, как Федька греха содомского сторониться желал. А кто греха-то хочет? Первородный грех бремя тяжкое. Страдать от этого положено. Размечтался тут малявка: любовь, мол, у него большущая. Видали таких: как глазки строить, так да-да-да, а как в зад, так нет-нет-нет! Оттого тебя и не спрашивает, хочешь ты или не хочешь. Хотя парнишке грех этот явно предзнаменован. Видать, под конец повеселеет. — А ну-ка, ты ноги, давай, задери! И понял Фёдор Басманов, что не минует его грех содомский. И медленно, с неохотой стал ноги к себе подтягивать, как царь ему велел. Как стало ему известно, что царь с ним делать будет, так вся радость его разом и пропала. Царь было взялся за Федьку, чтобы мазь нанести, но сразу заметил неладное: Федя хотя и не перечил, но сжался весь сильно. Боится всем телом! Теперь в него вставить, что в дуб гвоздь забивать. А покуда царский орел не гвоздь какой-то, а свободная птица — если не захочет, не полетит — то это и вовсе невозможно. Благо, что царь на войну ходил. Там таких неохотливых пруд пруди. Издавна способ имелся, как с ними дело вести: надо прикрыть глотку, чтобы воздух не поступал. Иными словами, задушить до обморока. При потере сознания тело расслабнет. Будет самое то. Конечно, повозиться с этим придется. Да и дело тут тонкое. Если увлечься, то можно ненароком намертво задушить. Но если во вкус войти, то вполне ничего-таки потеха. Иван оглядел Федьку оценивающе. Если бы тот плакал или брыкался, то во вкус бы вовлек. Сейчас мелкий лежит, притих, с судьбой смирился. Но если поднажать на него, долго он так на мертвого косить не сможет. И ничто не мешало царю тут любое вытворять. Федьке-то деться некуда. Хоть и дурак Федька, но это ведь и дураку ясно. Скажи он отцу, за такое дело ему от батьки больше влетит, чем от царя-батюшки. Куда ему бежать, кому жаловаться? Только хуже себе сделает. И по мордашке его видно — понял, что влип. Его сейчас можно и избить, и задушить до полусмерти, и отыметь как угодно. Не поперечит и потом никому ничего не скажет. Иван взял мальчишку за горло, подвинул малость, чтобы тот был удобнее под руку. Вид у Федьки был неважный. Мордашка бодрая совсем поникла, глазки бесстыжие поблекли, смотрит в сторону. Иван такого ранее видал. Так девицы глаза отворачивает, если возлежать приходится не с тем, кто по сердцу. Не очень лестно такое царю! От раздражения поджал Иван на юношеское горло малость, чтобы уже во вкус войти. Федька вроде и всхлипнул, но вкуса всё нет как нет. И тут осознал царь всея Руси, что не такого греха ему хочется. А чего хочется, так чтобы эти глазки, как и раньше, с дивом и восхищением на него пялились. Ведь без таких глаз, да и без таких дурачеств жизнь царя совсем невеселой станет. — А ну-ка, в глаза мне посмотри! Фёдор с трудом поднял взгляд на государя своего. Не хотелось ему на царя смотреть, думать не хотелось, что это царь, это батюшка всё творит. Вот и узнал, какого это, когда царь всея Руси ему в нарочную зло чинит. Не радостно — худо это. И чем краше царь, тем хуже надушу. Но глаза у царя не злые больше. Не такие, как в тот день, когда Федька за жизнь свою испугался. — Страшно тебе? — царь спросил мягко. — Чутоньку. Царь проматерился. И что с ним делать, с глупцом-то? — Если так боишься, то забудь про все приметы и беги уже отсюда! Прощаю я тебе всё. — махнул он рукой. Задался ему сон тот вещий! Если и вправду Федьке предзнаменовано в постель царскую угодить, да пусть окажется он там в другую пору. И пусть попадет в ложе это не с дуру, не из-за страху, а из-за любви большой-большущей! А Федька как вздохнул с облегчением, так и размяк весь. Коленушко соскользнуло и уперлось в царское бедро. Царь разругался такими плохими словами, что Федька почти поверил, что у царей всё-таки всё как у людей: вот теперь же самое то! Но не может царь свои слова обратно взять. Убрался бы уже дурачье-искуситель восвояси. Хоть собой царь занялся бы. Да и разница, по сути, и не такая большая будет: что в кровати с неумехой малолетним, что с самим собой. Умом Федьке хотелось так и сделать: удрать с того места, бежать во все ноги! Только не с перепугу бежать, а от радости необъемлемой. Царь ведь простил его. Отпустил, зла не причинил. Хорошо-то как! Но руки, ноги его слушаться отказываются. Вблизи у царя остаться хотят. Да и Федина задница уже выбор за него сделала. Чуял Федя, что, если убежит сейчас, то дома придется закрыть дверь на совок и за огурец взяться. Но огурец с прыщиками, а царский член помазанный. Федя своими глазами видел, как тот его мазью заморской помазал. И вот Феденька как девица ресницы опустил и говорит: — Так ведь это для страны, для государства надобно. Если не понравится, то потерплю. — А если понравится? — Царь спросил хмуро. Мелочь пузатая ведь и не представляет, на что напрашивается. Если Федьку опять заклинит и придется силу применять, то еще неизвестно, что для Федьки хуже будет, неприятное терпеть или к подобному пристрастится. А у царя, глядь, еще один грех надушу прибавится. — Тогда покаюсь! — Федька заверял. Его, наоборот, царские опасение подбодрили: так, значит, подобное кое-кому даже нравится! И захотелось Федьке самому узнать, что и как. Действительно, и с какой это стати кухарка должна лучше всех знать? Может ей просто плохой огурец попался. — Клянись, что покаешься. — Клянусь бородой! — Федька сказал прямо как отец его, но вовремя спохватился, что нету у него такого добра, и добавил. — Царской! — Тогда поцелуй это и перекрестись! — Царь скинул одеяло: орлу царскому как раз поощрение не помешало бы. — Разве не крест целовать подобает? — Так это же лучше, чем крест. Здесь ведь всей страны будущее! С этим было не поспорить. Федька подсел поближе, пригнулся. Но это же Федька: как только с орлом царским носом поравнялся, опять притормозил. Мол, разглядеть ему надобно. Штуковина-то, о-го-го! В каком месте целовать-то? Выбор тут большой представляется. Царь ждать не собирался. — Быстрее уже! — сказал и дал Федьке подзатыльник. А как дал под затылок, так голова вперед подскочила да царский орел Федьке прямо в рот и залетел. Правда, о зуб неудачно ударился. Царь чуть не подпрыгнул. Хорошо, что не подпрыгнул. Если бы подпрыгнул, хуже было бы. Но царь совладел собой, отодвинул осторожненько Федину голову и спрашивает с насмешкой: — Ну что, поцеловал? — Поцеловал, батюшка! — Федя сказал, невольно облизываясь. Да ну ее, мазь эту заморскую. Жир какой-то безо вкуса всякого. А коробочка-то красивая была! Федя рот вытер, перекрестился и добавил для большей важности: — Ради всея Руси! — Коль ради всея Руси, то мог бы и глубже взять! — Царь проворчал, искоса на Федьку поглядывая. Нет, не понял тот, дурачье. Придется ждать другого сна вещего по этому поводу. Но царь что-то уверен был, что долго ждать не придется. Ведь где одна примета есть, там обычно и другие приметы вскоре появляются. — Ну, показывай уже. Как ты в том сне своем лежал? — Вот так на спине и лежал, — Федя прилег. Царь взял Федьку в свободное объятие и потаскал чуток по кровати, проверяя, не оцепенеет ли мелкий опять. Но нет. Видно, тот страх поборол. Довериться решил. Теперь наоборот что-то ворошится не перестает, хихикает себе под нос. — Чего ерзаешь? Так в твоем сне было? — Нет, во сне так не было. — Чего не было? — От бороды щекотно не было. Не вовремя Федька об этом заговорил. Царь-то, раздеваясь по-быстрому, пояс свой на кровать бросил. А на поясе том кинжал был, который царь обычно при себе носил. Федя только тогда понял, что напортачил, когда царь уже за оружием потянулся. — Довел же ты меня, Феденька! Такой, вот, был царь на Руси. Долго думать не стал. Взял кинжалом и, раз! От бороды царской-длиннющей только бородка осталась. — Теперь-то всё как во сне твоем? — Да! — Федя уверял поспешно. Не помнил он на самом деле, какая там борода во сне у царя была. Но осознал, что батюшку больше злить нельзя, ибо острые предметы у него под рукой. — Красиво царь выглядел, молодo. — Ну, смотри ты мне! — Царь задрал Федины ноги по самые его уши. — Говори. Так во сне у тебя было? — Да! — Федя воскликнул, воздуха глотнул. Царь мазь заморскую явно не пожалел, въехал в Федьку как с горки на санях в зимнее утро. Больно было. Но Федя убедился окончательно: дура кухарка. Огурец так уметь не может! — Да, батюшка! Да! Именно так всё и было! Так-то Федин сон вещим и оказался. *** А в Александровской слободе люди потом долго еще судачили, но так понять и не смогли. Куда это царская борода делась-подевалась?