The Home Road

Она резко открывает глаза. Яркая вспышка. Ей нужно несколько секунд, чтобы привыкнуть к свету. Первое что она видит — серый обшарпанный потолок. Девушка приподнимается на кровати. Секунду, на кровати? Она не помнит, чтобы ложилась спать — она вообще ничего не помнит. Матрас жёсткий. Одеяла нет, а подушка пахнет самым обычным хозяйственным мылом. Она находится в маленькой, но уютной комнате. Небольшая прикроватная тумбочка, с которой уже начинает сыпаться старая краска, деревянный письменный стол и шкаф, на котором стоит радио — так вот откуда играет музыка. Мелодия довольно приятная — какое-то классическое произведение — вот только девушку смущает, что никаких звуков, кроме этой самой музыки, больше нет. За окном красуются серые и желтоватые многоэтажные здания, но ни шума машин, ни голосов людей или хотя бы пения птиц не слышно. Это очень странно. Из ниоткуда появляется растущее чувство тревоги. Надо вспомнить. Вспоминай! — Меня зовут Эвелин Браун, — начинает вслух вспоминать она. Это позволяет сконцентрироваться. «Можно просто Эви» — услужливо добавляет внутренний голос. — Мне… — она запнулась. — Мне девятнадцать лет. Да, девятнадцать… или двадцать? О, Боже… — она не помнит, каким по счёту был её последний день рождения. Всё это кажется каким-то абсурдным и глупым. Она почти смеётся: как можно забыть абсолютно всё, что произошло как минимум вчера? Эви чувствует, что все ответы вертятся на кончике языка, но при этом ни за один из них она ухватиться не может. И что дальше? Кто она? Она где-то учится? Или, может, работает? Где она живёт? И, раз уж на то пошло, то где она сейчас? О чём вообще идёт речь, если она даже свой возраст толком вспомнить не может? Слишком много вопросов и никаких объяснений ситуации. Мысли мелькают и исчезают, путаются между собой, и беспамятство начинает сводить Эви с ума. Постепенно накатывает паника. Она мучительно медленно охватывает всё тело девушки с головы до пяток. — Ну давай же, вспоминай! — она тихонько стукает себя кулаком по ноге. Но вспомнить что-то особо значимое всё равно не удаётся. Эви нервно смеётся с того, насколько же это абсурдно. В голове проскакивают лишь всякие ненужные мелочи по типу «я люблю сладкое» или «ненавижу ездить на поездах». Воспоминание о том, что она точно не живёт в городе, приходит внезапно, когда Эви осматривает помещение, в котором проснулась. Следом возникает мысль, что у неё, кажется, никогда не было собственной квартиры. В голове девушки звучит её собственный, но при этом какой-то обиженный голос: «У меня даже комнаты своей никогда не было.» Сопоставление этих фактов с нынешней ситуацией начинает не на шутку пугать Эви. Как она вообще умудрилась потерять память? Встала ночью за водой, споткнулась и стукнулась затылком о край тумбочки? Но никаких шишек она не чувствует, да и голова вроде не болит. Зарождается мысль о том, что она могла выпить. Но это до какого состояния надо напиться, чтобы не помнить абсолютно ничего? Эви сомневается в том, что могла такое сделать. Девушка осматривает себя. Она одета в обычные просторные спортивные штаны и такую же просторную футболку. Одежда чистая и приятно пахнет. Эви свешивает худые ноги с кровати и любуется на собственные голые ступни. Взглядом ищет какую-нибудь обувь, но не находит. Эви думает о том, как лучше поступить. Сидеть и ждать? Чего ждать? Или кого? Есть ли у неё близкие люди, которые беспокоятся о ней и наверняка скоро придут? В голове проскакивает идея о том, чтобы выпрыгнуть в окно, но мысль о возможной высоте почему-то сразу наводит ужас. Неужели она не помнит даже своих страхов? Это уже попахивает не обычным ударом или похмельем, а чем-то более серьёзным. Наверное, было бы разумно кого-нибудь позвать. Эви резко встаёт с кровати, но её тут же начинает мутить. Перед глазами мелькают чёрные точки. Она сразу пробует сконцентрировать всё внимание на своём физическом состоянии и осознаёт, что очень хочет есть и пить. Эви разминает затёкшие конечности и ещё раз осматривается в надежде увидеть какую-нибудь пачку печенья, или кусок хлеба с маслом, или хотя бы стакан воды. Кое-как девушка добирается до двери и дёргает за ручку. Закрыто. Вопрос о клаустрофобии сразу же отпадает. Страшно именно от того, что она просто не понимает, где именно её заперли, с какой целью и надолго ли. К окну Эви всё ещё не решается подойти — она всё равно вряд ли сможет определить, в каком городе находится. Девушка возвращается обратно на кровать. В голову начинают лезть жуткие мысли: она хороший человек или плохой? Вдруг она какая-нибудь сбежавшая преступница или психически больная пациентка? А вдруг вообще убийца? С каждой секундой безумных теорий становится всё больше и больше, а воспоминания возвращаться не спешат. Из раздумий её выводит грохот за пределами комнаты. Напоминает взрыв. Как много взрывов она слышала, раз делает такие предположения? Через несколько секунд Эви слышит крики и что-то вроде топота. Шум стремительно приближается к её комнате. Сначала девушка пугается: она думает, что разумно было бы залезть в шкаф или под кровать и не высовываться. Но почти сразу это желание затмевает другое — выбраться наконец из закрытого помещения и понять, что происходит. Эви мнётся всего секунду, после чего подскакивает к двери и начинает со всей силы бить об неё ладонями. Как бы только не пришлось пожалеть об этом, но, если она хочет выбраться, выбор невелик. — Эй! Прошу, помогите! Откройте дверь! Пожалуйста! — Она начинает сильнее барабанить кулаками в дверь. Здравый смысл забивается в угол и в панике хватается за голову, но оставаться одной в незнакомой комнате Эви больше не хочется. Она слышит, как топот приближается, и начинает кричать ещё громче. И вот, всё стихает, и, судя по звуку, грохот прекращается прямо возле её двери. Пыл и уверенность Эви на секунду исчезают, сменяясь страхом. Но лишь на секунду. — Пожалуйста, откройте дверь! — произносит Эви. В моменте ей кажется, что звучит это крайне жалко. Пару секунд за дверью царит тишина. По спине Браун бегут мурашки — она понятия не имеет, кого вообще просит о помощи. — Отойди! Я выбью её! — отвечает голос по ту сторону двери. Сначала Эви просто замирает, потому что голос кажется очень знакомым. Имя человека, стоящего по ту сторону, само всплывает в голове. А затем её словно ударяют чем-то тяжёлым по голове: в один миг перед глазами проскакивает всё и сразу. Воспоминания, мысли, чувства, события, люди. От этого неожиданного порыва Эви хватается за стену, стараясь удержать равновесие. Девушка хмурится. Отдельные кадры, словно из фильма, постепенно соединяются в цельную картину. Всё встаёт на свои места, все пробелы заполняются. Терять память неприятно, но ещё неприятнее, когда всё мгновенно возвращается к тебе, когда спокойная внутренняя пустота сменяется ураганом. Не столько страшно, сколько больно. Теперь она помнит всё. У Эвелин начинают трястись руки, но она всё же послушно отходит в другой конец комнаты. Девушка с замиранием сердца ожидает удара. В голову приходит мысль, что она самостоятельно могла бы выбраться отсюда при помощи своих способностей. Всё это будто происходит не с ней, будто она наблюдает со стороны. Грохот — дверь распахивается, ударяясь о стену. Поднимается пыль, деревянные щепки летят во все стороны. Что-то слегка царапает Эви по щеке. Девушка медленно поднимает глаза и видит его. Он одет в точно такие же спортивные штаны и футболку. Светлые волосы растрёпаны, по лбу стекает капля пота. Широкая грудь быстро вздымается, кулаки сжаты. Он тоже смотрит на неё. Серьёзность на его лице почти сразу сменяется лёгким удивлением и чувством облегчения, будто он нашёл то, без чего не может. Мужчина взглядом пробегается по Эви — с головы до ног, словно сканируя или осматривая. Девушка почему-то до дрожи рада его видеть, словно с момента их последней встречи прошло очень много времени. Сердце пропускает удар, и она, едва не спотыкаясь, бросается вперёд — в его объятия. Его сердце бешено колотится, то ли от пробежки по коридору, то ли от того, что нашёл её. Может, это всё адреналин. Мужчина вжимает Эвелин в себя так сильно, что та невольно пищит. Он так же отчаянно хватается за неё, как и она за него. Словно они — всё, что осталось друг у друга. — Господи, Эви! С тобой всё хорошо? — он отстраняется и берёт её лицо в свои ладони. А Эвелин просто стоит и рассматривает его. Почему у неё такое чувство, будто они не виделись много лет? Ведь после того, что с ними произошло, могло пройти максимум несколько дней. Вот только похоже ни он, ни она так не думают. — Эви, отвечай! — никакой злости — лишь беспокойство вперемешку со страхом. Он прикасается тыльной стороной ладони к её лбу, гладит подушечками больших пальцев по вискам, заправляет за ухо выбившуюся прядь волос — пытается привести её в чувство. Браун буквально только что поняла, что очень скучала, хотя, по сути, они и не расставались. — Да-да, со мной всё в порядке… вроде как, — неуверенно отвечает Эви, замечая, что уже довольно долго не моргает. Мужчина облегчённо выдыхает и снова обнимает — крепко и быстро. Из состояния амёбы Эвелин выводит звук стремительно приближающихся шагов и крики людей. Сразу возникает мысль, что приближается опасность. Она в панике оглядывается. Мужчина хватает Эви за руку настолько крепко, что она, кажется, слышит хруст собственных пальцев, но с этим приходит и чувство защищённости. Теперь она не одна. — Что происходит? Что этим людям от нас надо?! — она старается говорить спокойно, но выходит плохо. Неизвестность пугает больше всего. — Я не знаю, — он хмурится. — Но сейчас нам надо бежать. Они ни на секунду не расцепляют рук. Страх быстро перетекает в адреналин, позволяя ускориться. Эви слышит, как люди сзади тоже ускоряются. Давят не только ужас и нервы, но ещё и весьма странная обстановка. Хотя вся ситуация была довольно абсурдной, если так подумать. Они действуют по наитию, ведь оба толком не понимают, что происходит. — Код тринадцать! — громко кричит кто-то из преследователей. — У нас побег! Повторяю: у нас побег! Капитан Стивен Роджерс и Эвелин Браун покинули комнаты! Эта фраза пугает. Стив начинает бежать с такой скоростью, что Эви кажется, будто на одном из поворотов он не успеет затормозить и врежется в стену, но этого не происходит. Будь она простым человеком, то не смогла бы убежать с ним, но она, к счастью, таковым не является. Почему Роджерс вообще не отпускает её? Может, боится, что она в любой момент растворится? Этого Эви тоже боится. Всё это настолько сюрреалистично, что всё больше и больше напоминает бред или просто ночной кошмар. Изнутри здание чем-то напоминает коридоры на одной из баз ГИДРЫ, от чего становится ещё тревожнее. Эви пытается рассмотреть пейзаж за окном, но из-за высокой скорости бега картинка полностью размывается. Девушка может лишь сказать, что они точно не на первом этаже. Лестницы, коридоры и снова лестницы. Ноги Эви тяжелеют, а в боку начинает колоть — сказывается слабость после недавнего пробуждения. Она мысленно молится, чтобы этажи поскорее закончились. Их преследователи довольно сильно отстают, поэтому после очередного лестничного пролёта Эви и Стив останавливаются, чтобы отдышаться. На последней ступеньке она вдруг чувствует внезапно накатившую слабость — наверное, Браун расшибла бы себе нос, если бы Стив не поймал её. Эвелин тяжело дышит и буквально висит на Роджерсе. Перед глазами снова мельтешат чёрные точки, ноги отказываются слушаться, тошнота подступает к горлу, а лёгкие, из которых, казалось, выкачали весь воздух, горят. Она задыхается. Нет никаких сил на то, чтобы просто пошевелиться, не говоря уже о повторной пробежке. Стив прижимает девушку к себе, поглаживая её по спине. Он пытается успокоить её, хотя и сам с трудом справляется с собственной паникой. Эви сжимает в ладонях его потную футболку, хватаясь за неё, как за спасательный круг. Она часто-часто моргает, пытаясь вернуть нормальное зрение. Но картинка перед глазами двоится, практически не собираясь воедино. Хочется просто упасть — и будь что будет. И по какой-то причине теперь Эви чувствует себя обузой. Кэп быстро пробегается глазами по этажу. Люди кидают в их сторону озадаченные взгляды. Кто-то стоит, распахнув рот, кто-то сжался и отошёл в сторону, кто-то просто продолжает заниматься своими делами как ни в чём не бывало. Стив подмечает, что все они странно одеты. На их базе так одевались только Говард Старк и Пегги Картер — официально, дорого, аккуратно и чисто. Тёмные костюмы, белоснежные блузки, галстуки и бабочки. Такую одежду могут позволить себе далеко не все. Стив снова смотрит на Эвелин. —Всё хорошо, это уже первый этаж, Эви. Сейчас главное — выбежать на улицу, а там мы будем в безопасности. Слышишь? — Стив почти невесомо гладит её по волосам. Девушка коротко кивает. В горле першит, и она сдавленно кашляет. Он снова проводит ладонью по её спине, тогда как Эви пытается отстраниться: она не хочет показаться Стиву настолько слабой. — Всё будет хорошо. Обещаю. — Сверху вновь доносятся быстрые шаги. Их догоняют. Стив снова берёт её за руку, и они спешат к входной двери. У Эви больше нет сил. Она не чувствует ноги, икры ноют, а воздуха катастрофически не хватает. Как только они переступают порог здания, Роджерс начинает жалеть о сказанных раннее словах. Ничего не будет «хорошо» — всё очень плохо. Стив думал, что они находятся на окраине какого-нибудь города, рядом с лесом, в котором потом смогут укрыться от погони. Но нет. Они находятся в городе — в очень странном городе. По крайней мере, ни Стив, ни Эвелин не бывали в подобных местах ни разу. Они даже не уверены, в Америке ли они. Высоченные дома, на многих из которых висят огромные мониторы с цветными изображениями. По улицам разъезжают машины, напоминающие последние довоенные разработки Говарда Старка. Всё выглядит таким новым, фантастическим, нереальным. От шока Эви и Стив не сразу вспоминают, что за ними погоня. Они бегут, не разбирая дороги. Машины гудят, люди ругаются и кричат. «Смотри куда прёшь!» «Тебе жить надоело?!» Роджерс на бегу извиняется почти перед каждым прохожим, ловко лавируя между людьми. Он ни на секунду не отпускает руку Эви — лишь крепче сжимает, словно боится потерять где-нибудь в толпе. Но девушке до людей нет дела. Ноги Эвелин становятся ватными, она запинается каждые несколько метров. В глазах темнеет, но она старается смаргивать эту темноту. Эви понимает, что если через пару минут они не остановятся, то она просто упадёт от бессилия и усталости. Или нехватки воздуха. Отчаяние поглощает её всё сильнее и сильнее, заставляя остановиться и сдаться. Словно услышав её молитвы, Стив останавливается. Так резко и неожиданно, что она по инерции врезается в него — и на этот раз падает. Роджерс берёт её за подмышки и поднимает обратно на ноги. Эви, пошатнувшись, вцепляется в его руку и начинает быстро моргать, пытаясь избавиться от мелькающих перед глазами чёрных точек. Её даже не волнует, почему они остановились. — Эви, — Стив выдерживает паузу. — Встань за меня, — шёпотом велит он. Эвелин хочет спросить зачем, но в итоге у неё получается лишь невнятный хрип. Стив отворачивается и обхватывает её руками позади себя, словно бы закрывая от чего-то. Эви снова вцепляется в его майку и, пытаясь отдышаться, осторожно выглядывает из-за широкой спины кэпа. Впереди стоит несколько машин, а рядом с ними — люди, направившие на них со Стивом оружие. Теперь она понимает, почему он закрыл её собой. Эви дёргается, пытаясь освободиться от рук Роджерса, но тот лишь сильнее прижимает её к себе и вздёргивает подбородок — мол, если хотите стрелять, то стреляйте в меня. Если он умрёт, Эвелин себе этого не простит. Хотя, скорее всего, если эти люди убьют его, то и за ней дело не станет. Мысль о смерти кажется ей такой страшной в данной ситуации: они со Стивом даже не знают, что с ними и где они — умереть сейчас было бы глупо. Но, с другой стороны, не станут же в них стрелять посреди оживлённой улицы? — Вольно, солдат! — откуда-то сзади раздаётся низкий мужской голос. Люди почти сразу же опускают оружие, и кэп разворачивается, всё так же держа Эви за спиной. Знакомое обращение «солдат» заставляет Стива немного успокоиться, но девушку он отпускать не решается. Эви по-прежнему крепко сжимает его футболку на спине, стягивая потную ткань. Девушка всё ещё дергается и даже немного щипает Роджерса, пытаясь выйти вперёд. В оцеплённый участок дороги входит темнокожий мужчина. Длинный чёрный плащ в пол, — на самом деле, весь его наряд мог похвастаться отсутствием каких-либо других цветов — блестящая лысина и глазная повязка на левом глазу. От грозного вида незнакомца Эви даже слегка передёргивает. Почувствовав её беспокойство, Стив отступает на шаг назад. Мужчина смотрит на девушку за спиной Роджерса и вдруг усмехается — казалось, смешки и улыбка в принципе были совершенно не свойственны этому человеку. — Не волнуйтесь, Капитан, ей ничего не угрожает, — на удивление мягко и даже довольно убедительно говорит мужчина. — Впрочем, как и вам. Но Стив всё равно не отпускает её — лишь сильнее сдвигает брови на переносице. — Кто вы такой, и где мы находимся? — спрашивает кэп. Эви понемногу начинает приходить в себя, поэтому разжимает хватку и выглядывает из-за спины Роджерса. Теперь она всерьёз задумывается о происходящем. Она бросает взгляды на окружающих людей, видит их любопытные взгляды. Она начинает слушать. Слушать город: шум транспорта, шум нескончаемой толпы, даже музыка откуда-то звучала. Всё это кажется чем-то немыслимым, будто они со Стивом попали на другую планету. Глаза Эви нервно бегают туда-сюда, в попытке найти хоть что-нибудь: какой-нибудь выход, мельчайшую подсказку. Но ничего не получается, тревога нарастает, и, будучи окружённой вооружёнными солдатами, она чувствует себя не то загнанным в ловушку диким зверем, не то цирковой мартышкой, которая развлекает толпу зевак. — Меня зовут Ник Фьюри, я директор организации под названием «Щ.И.Т.». И сразу прошу простить нас за этот маленький спектакль, — мужчина разводит руками, намекая на сложившуюся ситуацию. На несколько секунд Эвелин полностью погружается в свои мысли, ища в воспоминаниях хоть одно упоминание о подобной организации. Но не находит — она определённо точно слышит об этом впервые. И Стив, скорее всего тоже. Вот только одна теория не даёт Эви покоя: ЩИТ может быть чем-то вроде ГИДРЫ, её продолжением или прототипом. И Браун убеждается в этом всё больше и больше, осматривая Ника Фьюри. Какие бы сладкие речи он не говорил, всё это может быть очередной ловушкой. — Мы хотели сначала подготовить вас, но вы сорвали наши планы, — Эвелин становится немного жутко от безэмоциональности в голосе мужчины. Будто он каждый день видит суперсолдат, а герои Америки помечены у него в списке лучших друзей. Лицо Фьюри сохраняет серьёзность, и она никак не может считать его настрой. Но всё это становится абсолютно неважно в следующую же секунду, потому что он наконец заканчивает свой монолог, оставив сладкое на последок. — Вы и мисс Браун находились в коме почти семьдесят лет. Сначала Эви даже не до конца осознаёт смысл сказанного. Её мозг будто всё ещё спит, отказываясь воспринимать информацию, тем более такую абсурдную. Происходящее всё больше начинает напоминать самый настоящий бред сумасшедшего, и это злит девушку. Но после стадии злости внезапно и как-то слишком резко приходит стадия отрицания. Эви ощущает, как воздух превращается в нечто вязкое. Голова, по которой, кажется, ударили чем-то тяжёлым, снова начинает кружиться. Звучит до боли в ушах громкая сирена. Она медленно оседает на землю и закрывает уши руками, чувствуя беспомощность и какой-то дикий ужас. Сирена воет только у неё в голове, и это сводит с ума. Девушка пытается успокоиться и взять под контроль панику. Не получается. Вообще ничего не получается. Любые мысли о возможном выходе из данного состояния неконтролируемо трансформируются в чувство беспомощности и отчаяния. Выявить точную причину собственного страха она уже не способна. Краем глаза она замечает, как Фьюри делает шаг к ним, но кэп выставляет руку вперёд — мол, не подходи, сам справлюсь. Роджерс знает, что делать. Он знаком с Эви не первый день и видел её и в более ужасном состоянии. Стив садится перед ней на колени и начинает что-то говорить, не забывая поглаживать по спине. «Всё хорошо…не бойся…рядом…» Но у Эвелин не получается сосредоточиться на его словах. Девушка словно находится в вакууме, но при этом продолжает слышать нестихающую сирену, которую сама себе придумала. Эви не понимает, что делать с этой тревогой, куда от неё спрятаться. Семьдесят лет. Нет, этого не может быть, это просто невозможно! Семьдесят. Как это произошло, и что было после крушения корабля? Почему их не нашли раньше? Что стало с Пегги? А с Говардом? Где сейчас тессеракт? Они выиграли войну? Эви не знает, хочет она услышать ответы на эти вопросы или нет. Всё кажется таким нереальным, ненастоящим. Будто всё это — всё то, что существовало семьдесят лет назад — до сих пор где-то здесь, совсем недалеко. Будто уже через пару часов они со Стивом вернутся в военный лагерь к отряду. «Эви… хорошо… слышишь?» До неё начинают долетать обрывки фраз Стива. Шум в ушах постепенно стихает — Эви не знает, сколько времени проходит. Она пытается сфокусировать взгляд на мужчине. Кэп сидит уже совсем близко к ней. Одной рукой он легонько придерживает её голову за затылок, другой — за руку, большим пальцем поглаживая тыльную сторону ладони. В его глазах испуг и непонимание — Стив пытается помочь, как может, хоть и мало что смыслит в панических атаках. — Смотри на меня. Вот так… — увидев, что девушка приходит в себя, Роджерс немного успокаивается. — Главное, что нам ничего не угрожает. Она отрешённо кивает, потому что шок и странный, почти осязаемый страх никуда не исчезают. Эви готова начать считать минуты до нервного срыва. Откуда только Стив знает, что им нечего бояться? Вот так просто поверил Фьюри? Но ей не хочется об этом думать. Сейчас она просто готова довериться Стиву и следовать за ним. — Давай, вставай, — он поднимается на ноги, помогая Эви встать. Она вдруг думает, что повела себя очень эгоистично: Стиву наверняка тоже очень тяжело. Эви ненавидит быть беспомощной или жалкой, но, наверное, сейчас она именно такой предстала в глазах Ника Фьюри. Девушка начинает мысленно корить себя за слабость, но в данный момент она ничего не может поделать с этим. Не осталось ни физических, ни душевных сил. — Всё в порядке? — уточняет Фьюри. Кэп кивает, придерживая Эви. — Тогда сейчас нам придётся вернуться. Мы выдадим вам ваши вещи и отвезём туда, где вы будете проживать. Не дожидаясь ответа, темнокожий разворачивается и направляется в сторону здания, из которого Стив и Эвелин только что сбежали. — Идём, — ласково сказал кэп. Её ноги заплетались от усталости и пережитого стресса. Стив, ничего не говоря, подхватил её на руки, прижал к себе и направился вслед за Фьюри. Медленно, но верно наступала стадия принятия.

***

1943. Октябрь. В лаборатории было темно, холодно и сыро — как и во всём здании. Мрачная атмосфера заполняла всё пространство. В этих четырёх стенах не было места чему-то светлому. Тепло и любовь здесь погибают. — И что прикажете мне с ним делать? — почти спокойно спросил лаборант ГИДРЫ Альфред Шульц, подопечный Арнима Золы. Нервозность выдают трясущиеся пальцы. — Экспериментировать, конечно же. Для этого он и здесь, — в голосе Арнима послышалось раздражение, словно его собеседник не понимает очевидных вещей. — Доктор Зола, мне что, по-вашему, заняться нечем? — протестовал Альфред. Он понимал, что не следует разговаривать так со своим начальством, но то, о чём просил доктор, явно не входило в обязанности простого лаборанта — хотя руководство обещало ему скорое повышение. Грязная, по его мнению, совершенно бесполезная работа. Ему не только не будут доплачивать за это, так ещё и морально тяжело будет. Альфред работал в лабораториях, с препаратами и сыворотками, но никак не с людьми. — Мистер Шульц, я прошу лишь присматривать за ним. Остальное буду делать я, — уже настойчивее сказал Зола. Не просьба. Приказ. — Но на мне куча исследований! — снова возразил Альфред. — Так что, будьте добры, найдите другого кандидата на роль «няньки». У меня есть дела поважнее. — Раз вы отказываетесь — вы и найдите! — Да хоть она! — Шульц показал на девушку, стоящую рядом. У неё были тёмные волосы до плеч, большие зелёные глаза, нездоровые худоба и бледность. Юная и такая хрупкая на вид. Она всё это время смотрела на мужчину, лежащего на кушетке, которого только что привёз доктор Арним Зола. В её глазах можно было увидеть печаль, сострадание и любопытство — пока было не понятно, что из этого преобладает. — Пятьсот двадцать седьмая? Да вы, должно быть, шутите. Или издеваетесь, — Арним как-то брезгливо нахмурил брови. — Для этого она точно не годится. Девушка, которую назвали номером пятьсот двадцать семь, попала сюда абсолютно случайно. Она закончила очередную тренировку, о чём обязана была доложить доктору Золе. Но тот получил приказ сверху и сразу же отправился исполнять его. Отпускать девушку просто так он был не намерен, поэтому пришлось таскать её с собой. — А я, по-вашему, гожусь? — Альфред явно оскорбился. — На мне лежат важнейшие исследования, чем мне приказали заниматься люди, стоящие намного выше вас! А за полуживым солдатом любой дурак сможет присмотреть. Арним с сомнением оглядел девушку. — Ну хорошо, — нетерпеливо бросил он и подошёл к ней. Ему ничего не оставалось. Альфред не первый лаборант, что отказал Золе, а доктор не имел столько власти над подопечными учёных ГИДРЫ, чтобы заставлять их или шантажировать. Полученный приказ об эксперименте был не в приоритете, поэтому Арним не мог привлекать кого-то слишком важного, а у него самого была куча дел. — Смотри, чтобы он не сбежал, чтобы принимал всё, что ему дают. И следи, чтобы не умер. Он нам ещё пригодится, — примерно так и звучал приказ. Разумеется, суть эксперимента Зола рассказывать ей не собирался. — Всё понятно? Она всё ещё смотрела на мужчину. К горлу подступил ком. Она уже примерно представляла, что будет с этим солдатом. Не он первый, не он и последний — видела она уже такие эксперименты. Ей стало по-человечески жалко его. Она видела его в первый раз, но каким-то образом сразу прониклась к нему сочувствием. Он ведь сейчас перед ней лежал живой. Может, не совсем здоровый, но живой. Там, далеко от войны, у него наверняка была семья. Его ждали друзья и близкие. У него были чувства, мечты и страхи. Его отряд попал в плен несколько месяцев назад, но всё же ещё вчера этот солдат вместе со своими товарищами мог представлять, как они вернутся домой, улыбаться и смеяться. А сейчас он лежал на кушетке без сознания, замученный и едва живой. — Всё понятно?! — уже жёстче и громче переспросил доктор Зола. Девушка вздрогнула и сдавленно кивнула. — На! Изучи его дело! — он грубо сунул ей папку с кучей различных, неаккуратно сложенных бумаг. Её руки слегка тряслись. Девушка тоже не хотела этим заниматься. Она не хотела быть нянькой для того, кого до смерти замучают уже через пару дней. Она не хотела смотреть на его страдания. Девушка неохотно сунула папку под мышку, но взгляд от солдата так и не отвела. Арним это заметил. Грубо схватил её за локоть и сжал. — Учти, если ты ослушаешься… — он посмотрел ей прямо в глаза. По его лицу пробежала мимолётная тень. — О последствиях, думаю, ты догадываешься, — Зола отступил и быстрым шагом направился к выходу из лаборатории. — На сегодня я закончил. Лаборант Шульц ушёл вместе с ним. Она подождала, пока шум шагов в коридоре стихнет, и села за письменный стол, весь заставленный какими-то препаратами и ёмкостями. Девушку охватили лёгкая растерянность и ещё какое-то непонятное чувство, отдалённо напоминающее предвкушение. С людьми в таком ключе она ещё не работала. Она положила папку на стол и медленно открыла. Первое, что бросается в глаза — фото мужчины. Здесь он в помятой военной форме, весь перепачканный, нижняя губа разбита, на виске — кровь. Взгляд агрессивный. Фото явно было сделано в тот день, когда остатки от сто седьмого только привезли в ГИДРУ. Девушка помнит тот день. Точнее, ночь: была гроза, лил сильный дождь. Её тогда не выпускали из спортивного зала, но она всё видела в окно: на базу приехало множество грузовых машин, из которых выводили связанных солдат. Некоторых выносили на носилках. Девушка толком не знала, где ГИДРА держала пленных. Но знала, что их много. «Джеймс Бьюкенен Барнс» — гласила первая строчка. «Родился 10 марта 1917 года. Бруклин. Получил звание сержанта…» Дальше шла информация о его росте, весе, об отсутствии врождённых заболеваний. Она не особо вчитывалась в подробности. Девушка вдруг заметила прикреплённый к обложке листок. В нём говорилось, что «Сержант Барнс стал «недееспособен» в результате болезни». Рядом было указано, что ещё до поступления в ГИДРУ он подцепил воспаление лёгких. Так и не дочитав до конца первый лист она встала и подошла к мужчине. Сейчас он выглядел намного хуже, чем на той фотографии. Бледное лицо, мешки под глазами, щёки измазаны в крови и грязи. Он тяжело дышал. Она всё ещё не могла до конца осознать, что ей придётся работать с ним. Она приложит руку к его страданиям, и этого не избежать. Девушка уже было развернулась, чтобы продолжить изучать дело солдата, как вдруг услышала слабый голос: — Пятьсот двадцать седьмая? Сердце пропустило удар. Она медленно развернулась к мужчине. Его глаза были чуть приоткрыты, густые ресницы подрагивали. — Почему «пятьсот двадцать седьмая»? — снова сиплым голосом повторил он. Время от времени он немного хрипел, даже когда просто дышал — сказывалась перенесённая болезнь. Чувство жалости к нему снова напомнило о себе, и она понятия не имела, что с этим делать. — Я думала, вы спали… — неуверенно произнесла девушка, всматриваясь в бледное лицо мужчины. Внезапно ей стало как-то совестно. Будто это она сама взяла его в плен и привязала к кушетке. Девушка не могла объяснить, с чем это связано. Она не знала его, он не знал её, и так-то по правилам Арнима Золы она не имела права вести с ним диалог. Но, тем не менее, это иррациональное чувство вины не позволяло девушке даже спокойно поднять взгляд на мужчину. — Делать мне больше нечего, — невесело усмехнулся он, а она отметила его дерзкий характер. Но то, что он не трясся от страха, вызывало у девушки уважение. Когда-то она сама была на его месте, и тогда в ней не было почти ни капли храбрости. — Как вы себя чувствуете? — она как-то машинально потянулась к его плечу. Барнс сдвинул брови, будто сам ещё не понял, как себя чувствует. Девушка отмечала всё: его мимику, его поведение и тон голоса, даже затуманенный взгляд. Её любопытство выходило за рамки приличия. Хотелось знать, как солдат реагирует на всё происходящее, что он думает о ней, какие мысли вертятся у него в голове. — Как думаете, как может чувствовать себя больной пленный солдат? — в его голосе она уловила нотки сарказма. Девушка была почти полностью уверена, что в данном случае, сарказм — защитная реакция с его стороны. Ну либо же это всё его характер. Девушка почему-то почувствовала вину за свой вопрос и отвернулась. Но, на удивление, выражение лица Барнса сразу же смягчилось. Как если бы он проявил снисхождение к своему потенциальному мучителю. — Вы так и не ответили, почему «пятьсот двадцать седьмая»? — снова спросил он. Она тяжело вздохнула. — Это моё имя. Можете так обращаться ко мне, — она вернулась к столу. Конечно, у неё было имя, но никто не произносил его вслух уже несколько лет. Здесь, в ГИДРЕ, ей было велено откликаться только на свой номер и забыть собственное имя. Ей пришлось смириться, другого выхода не было. На самом деле, пока рядом не было кого-то, кто хотел называть её по имени, девушка и не скучала по нему. Вопреки приказам, она продолжала держать в голове то, как её зовут, в надежде, что когда-нибудь кто-нибудь произнесёт его вслух кроме неё самой. — Нет. Так не бывает. У вас же должно быть имя, — кажется, Барнсу было наплевать на тот факт, что он в плену, привязан к кушетке в лаборатории и разговаривает с одним из работников ГИДРЫ. Смирился со своей участью и не боится смерти? Девушка подумала, что, наверное, она должна жёстче вести себя с пленным. Но это совсем не в её характере. Немного подумав, она решила, что почему бы и нет, а затем неуверенно произнесла: — Эвелин Браун. Можно просто Эви, — пауза — Но здесь ко мне так никто не обращается, так что можете… — В таком случае, приятно познакомиться, — перебил он её. В его голосе послышалась усмешка. — Меня зовут Джеймс Барнс. Это было так странно — сказать своё имя спустя столько лет вслух кому-то, просто потому что её попросили. Она почти сразу ощутила то, что давно забыла: слабое чувство значимости и даже собственную индивидуальность. Девушка нахмурилась — ей слишком понравились эти чувства.

***

Она медленно помешивала содержимое кружки, попутно листая дело Барнса. И, в основном, это дело состояло из отчётов о его работе на базе ГИДРЫ с самого первого дня прибывания здесь. Ничего интересного: работа на стройках, уборка помещений, общественные работы на кухне, тяжёлый физический труд… Насколько она знала, этими вещами занимались все обычные пленные — неважно, женщины, мужчины или дети. Но были ещё и необычные — таковым и являлся Джеймс. Этим бедолагам не повезло стать объектами для экспериментов, опытов и исследований. К каждому такому пленному обычно приставляли того, кто будет следить за всеми процессами и за самим подопытным. И сержанту Барнсу досталась Эвелин. Но Джеймс был незапланированным подопытным. С ним не готовились работать, для него не освобождали лабораторию или специальный кабинет, для него не искали надзирателей. Просто сержант стал непригоден для физического труда из-за рецидива болезни, а в ГИДРЕ было всего лишь два стула: либо загибаться на стройках как рабочая сила, либо лежать на операционном столе. Насколько девушка поняла, сначала от Джеймса планировали избавиться, но потом доктор Зола внезапно предложил использовать его, как биоматериал. Сверху с ним согласились — таким грех было разбрасываться. — Мистер Барнс… — Эви взяла кружку в руки и подошла к Джеймсу, по-прежнему привязанному к кушетке. Он что-то недовольно промычал и нехотя повернул к ней голову. Под его взглядом девушка стушевалась. Эви всё ещё не могла разобрать, насколько по шкале от одного до десяти сержант злиться на неё и обвиняет во всём происходящем. Браун вдруг вернула кружку на прежнее место и решительно направилась к нему. — Что ты делаешь? — удивлённо спросил он, рефлекторно дёрнувшись. —Отстёгиваю вас, — вполне спокойно пояснила Эви, будто Барнс и не в плену находился. — Хочу, чтобы вы выпили отвар, — продолжила она. На этот шаг она решилась не сразу. Но, во-первых, ей было любопытно, как на это отреагирует Барнс, не сбежит ли он. Во-вторых, по какой-то необъяснимой для самой себя причине Эви хотела наладить контакт с Джеймсом. Чтобы он перестал смотреть с презрением, а из голоса исчезла сталь. С ней очень давно никто не общался без угроз, спокойно, без криков или надрыва, и девушка вдруг подумала, что теперь у неё появился шанс исправить это. Но какова вероятность построить доверительные, или хотя бы более-менее тёплые отношения между пленником и надзирателем? — Не боишься, что я сбегу? — настороженно спросил он. Эвелин лишь болезненно усмехнулась. Она готовилась к этому вопросу. — Поверьте, оказавшись за пределами лаборатории — далеко не убежите, — она отстегнула последний ремешок и помогла мужчине сесть. — Выпейте, пожалуйста, — Браун протянула ему алюминиевую кружку. Барнс недоверчиво принюхался. — Это просто отвар, — поспешила заверить его Эви. В ГИДРЕ ей довелось изучать целебное дело — совсем немного, но Браун выжала из этого максимум пользы. Ей удалось вспомнить специальный отвар из натуральных сушёных трав, который способен облегчить страдания человека, у которого есть какие-либо проблемы с лёгкими. Барнс уже был не сильно болен, но бездействие могло привести к печальным последствиям. Немного пошарившись на складах, Эви смогла найти нужные ингредиенты и сварить отвар. Она не знала, одобрил бы доктор Зола такое или нет, но говорить ему в любом случае не собиралась. Это была её личная инициатива. — А я, видимо, должен вот так просто взять и поверить тебе? — съязвил он. — И вообще, — он посмотрел на девушку и прищурился, будто пытался что-то разглядеть в ней, — насколько я помню, твоя задача — просто следить за мной, а не лечить. И он был прав. У Джеймса не было никаких оснований верить ей. Она отвернулась, избегая его взгляда и не зная, что ему ответить. Она даже саму себя не понимала. — Уже через четыре дня доктор Зола планирует начать вводить вам сыворотку, — «Сывороткой» это было сложно назвать — лишь экспериментальный образец. ГИДРА пыталась воссоздать сыворотку суперсолдата, которую не так давно вкололи обычному парню-американцу. Сейчас его вроде называли Капитаном Америка, и, кажется, он считался героем своей страны. — Если ваш организм будет ослаблен, то высока вероятность летального исхода, — Эви задумчиво свела брови. Почему-то эта мысль огорчила её сильнее, чем того требовало простое человеческое сочувствие. Ей бы не хотелось, чтобы сержант вот так просто умер, как многие пленные до него. — Ну значит так мне и надо, — вдруг угрюмо бросил Барнс. После этих слов девушка нахмурилась и посмотрела ему в глаза. Почему-то её разозлило то, что она переживала о нём больше, чем он сам. Эви зачем-то боролась с самой собой, мучалась со своей совестью, а он буквально заявил, что ему всё равно на собственную жизнь. — У вас есть близкие люди? — спокойно спросила Эвелин. Сержант озадаченно свёл брови. Он явно не понимал, к чему этот вопрос, но затем мужчина отвёл взгляд куда-то в сторону. Эви поняла, что попала в цель, когда уголки его губ непроизвольно и едва заметно поползли вверх. Видимо, кто-то всё-таки был. Его любовь, друг или просто родственник — Эви не стала уточнять, да и он, наверное, не ответил бы. — Значит вы не имеете права так говорить, — в её голосе можно было услышать нотки упрямства и даже лёгкой злости. — Если у вас есть близкие люди, то вы не можете вот так просто распоряжаться вашей жизнью. Это ведь несправедливо, сержант Барнс. Представьте, что будет с этим человеком, если вы умрёте. Каково ему будет, как думаете? Она замолчала на несколько секунд, отвела взгляд и уже тише добавила: — Это довольно эгоистично с вашей стороны. Эви знала, о чём она говорит. И если Джеймс не бессердечный, если он хоть немного переживал за своих близких, то он не станет сдаваться так просто. На несколько секунд глаза Барнса едва заметно округлились, но девушке хватило и этого. Наверняка он не хотел этого признавать, но в душе он был согласен с ней. — Но у вас есть шанс спастись, — голос Эви вывел его из раздумий. Она снова протянула ему кружку. По инструкции она не должна была его спасать. Это даже звучало странно, чтобы тот, кто должен был тебя мучить, вдруг протянул руку помощи. Эви понимала абсурдность ситуации, но, кажется, он уже зашла слишком далеко, ведь остановиться не смогла бы. Браун искренне хотела, чтобы Джеймс выжил. На этот раз Барнс взял кружку с отваром без раздумий.

***

На ночь Эви привязала Барнса обратно к кушетке. Ведь по правилам, которые выдвинул Зола, она не должна была его отстёгивать. Да и лечить тоже. Утром девушка вернулась уже с завтраком. И завтрак этот выглядел слишком хорошо для пленника. Эви надеялась, что сержант этого не заметит, ну или не придаст значения. В принципе, на подносе не было ничего особенного — тарелка овсянки и кусок белого хлеба с маслом. Но пленным в ГИДРЕ полагалось едва ли больше чёрствого куска хлеба и стакан мутной воды. Эви знала об этом, она предусмотрела это и сделала всё, что смогла. — Уже проснулись? — поинтересовалась девушка и поставила тарелку на стол. «Доброго утра» от Барнса не последовало. Эви его понимала, хотя вчера ей показалось, что между ними возник хрупкий, но всё же мир. Поэтому холод со стороны сержанта почти обжигал, хотя Эвелин, по сути, должно было быть всё равно. Браун поставила поднос на столик и принялась отвязывать мужчину от кушетки. — Давно уже, — он вдруг заметил маленький мазок чего-то тёмного под носом Эви. Барнсу не потребовалось много времени, чтобы понять, что это запёкшаяся кровь. Эви почти сразу поняла, куда именно направлен взгляд Джеймса, поэтому быстро провела рукавом над верхней губой. На её состоянии сказывались и недоедание, и недосып, и даже ужасное обращение со стороны доктора Золы, который, если ему что-то не нравилось, применял насилие. Из носа в последнее время всё чаще хлестала кровь, её мучали вечные усталость и недомогание. Девушка исподлобья наблюдала за сержантом. Его брови чуть сдвинулись на переносице — он явно о чём-то размышлял. Эви стало интересно, думает ли он о ней? О том, что ей тоже может быть здесь плохо? На секунду ей даже захотелось, чтобы он пожалел её. Браун мотнула головой, мысленно упрекая саму себя. — Всех пленных так хорошо кормят? — неожиданно усмехнулся Барнс. Идея заранее была провальной. Эви продумала, что сержанту нужно хорошо питаться, чтобы не сильно страдать от экспериментов доктора Золы, но не продумала, что Джеймс знал о том, как здесь кормят пленных. Ведь до того, как попасть в лабораторию, он вместе с остальными солдатами сидел в камере. И наверняка мужчина понимал, что в ГИДРЕ ему не будут делать поблажки за то, что над ним решили ставить опыты. Она неуверенно помолчала несколько секунд, а затем решила, что лгать, в общем-то, нет смысла. — Нет, — ответила девушка, а затем зачем-то помогла ему сесть, придерживая за локоть. Она не сразу поняла, что сделала. Но когда осознала, то задала себе вопрос о том, зачем она это сделала. Эви протянула к нему руки почти на автомате. Кожа его была холодной и липкой от пота. Когда Барнс принял сидячее положение, Эвелин почти сразу отскочила, а он, видимо, был не в лучшем состоянии, так что даже ничего не заметил. Эви механически коснулась пальцами собственного виска и заправила прядь волос за ухо, сама того не заметив. Она отошла к столу и принялась готовить травяной отвар — такой же, как и вчера. — Ты ведёшь себя слишком великодушно для работника такого места, — голос Барнса разрезал тишину, когда он закончил с едой. Девушка как ни в чём не бывало помешивала отвар. Она понимала: в его глазах она была простым работником ГИДРЫ, но на самом деле, как это всегда бывает, всё было намного сложнее. Если бы у Эви был выбор, то она никогда в жизни не сунулась бы ни на одну из баз этой ужасной организации. Но, очевидно, её никто не спрашивал. Браун тяжело вздохнула: она не собиралась оправдываться, потому что никто никогда не слушал или не хотел слушать. Но внезапно девушка поймала себя на мысли о том, что Джеймсу хочется поведать правду. Ей показалось, что он смог бы понять её, если бы она ему объяснила. — Как ты вообще здесь оказалась? Эви замерла. Она боролась с желанием рассказать. — Не думаю, что вам нужно это знать. На пару минут он замолчал, и девушка подумала, что на этом разговор закончится и тема будет закрыта. — Я же вижу, что ты не такая, как они. Я хочу тебе верить, правда, — Барнс будто тщательно подбирал каждое слово, осторожно прощупывая почву. — Но это сложно, когда я о тебе совсем ничего не знаю. Эви в растерянности молчала, а потом сказала первое, что пришло ей на ум: — Слишком быстро сдались, сержант. Пытаетесь втереться мне в доверие? Я не настолько глупа. Она почти сразу пожалела об этом. Подобная мысль у неё была, но не задержалась надолго, потому что Джеймсу хотелось верить. Может, всё действительно было так, и он действительно хочет воспользоваться ей, но Эви совершенно точно не желала думать в эту сторону. Она осознавала, что в ней борются здравый смысл и чувства вперемешку с интуицией, и последние всё быстрее захватывали разум девушки, подчиняя себе. — Я не собираюсь тебя осуждать, — спустя какое-то время добавил Барнс, словно не был уверен в том, стоит ли продолжать этот разговор. — Мне просто любопытно. Снова молчание. Эви через силу оставила свои желания. — Как-нибудь потом, — она опустила глаза в пол и отвернулась.

***

Вечером Арним Зола и Альфред Шульц неожиданно ворвались в лабораторию. Проверки не намечалось, никто не предупреждал Эви. К счастью, Барнс в это время лежал на кушетке, поэтому девушка смогла незаметно пристегнуть его, сделав вид, что поправляет ремни. Джеймс видел, как тряслись её руки, как участилось дыхание. Она плотно поджала губы и посмотрела на него. В этом взгляде были отчаяние и мольба. На неё будто вылили ведро ледяной воды. Эвелин внезапно поняла, что сержант — как бы он ей не импонировал — такой же пленный, как и остальные солдаты сто седьмого пехотного. Он может испытывать к ней ненависть, как ко всем работникам ГИДРЫ. И сейчас он может рассказать доктору Золе о том, что Эви ведёт себя не по инструкции: лечит его, поит всякими отварами, да и вообще почему-то выражает излишнюю доброжелательность. Джеймс на этот её взгляд ничего не ответил, просто смирно лежал на кушетке. — Доктор Зола, вы же понимаете, что мы можем потерять его? Сначала нужно заняться его лечением, а потом уже колоть сыворотку, которая ещё даже не готова! — Шульц говорил на повышенных тонах, и словно бы не замечал ни Эвелин, ни Барнса. Эви его слова напрягли. Арним Зола не планировал начинать эксперименты ближайшие пару дней, но теперь, видимо, передумал. Это могло плохо отразиться на состоянии сержанта, ведь он всё ещё оправлялся от болезни. — В таком случае его смерть не станет для нас такой уж большой проблемой. У нас ещё десятки таких как он. Хотя, да, будет обидно. — спокойно заметил Арним. Эви сжала челюсти: быстро же он забыл о том, что «биоматериалом разбрасываться нельзя», о чём доктор недавно говорил своему начальству. — А что до сыворотки… — он ближе подошёл к Альфреду и прошипел: — Доделайте её, Шульц! — Но мне не хватит двух дней для её доработки! — не отступал лаборант. — Ну так выкачайте остатки доработанной сыворотки из неё! — он ткнул пальцем в Эвелин. От этих слов она вся сжалась. Страх подкатил к горлу. Эви понимала, о чём они: когда-то Зола вколол ей доработанный образец сыворотки, который оказался удачным. Впоследствии никто из ГИДРЫ не сумел повторить состав именно той сыворотки, что текла у девушки в крови, и тогда доктор Зола решил попробовать достать образец с помощью её крови. Но ничего не получилось, а Эви тогда чуть не умерла. В итоге начальник Арнима Золы — Иоганн Шмидт, которого ещё иногда называли Красным Черепом, велел ему прекратить попытки, ибо Эвелин стала слишком ценным экземпляром с этой сывороткой в своей крови. — Мы уже пробовали, — напомнил Альфред. — Ну значит вскройте её, покопайтесь в её внутренностях! Я разрешаю, — зло махнул рукой доктор Зола. ГИДРА была на грани открытия, на грани создания той самой сыворотки, что текла по венам знаменитого ныне Капитана Америка, им не хватало буквально нескольких компонентов. И это настолько раздражало доктора Золу, что он был готов пожертвовать тем, чего ГИДРА и так добилась с большим трудом — Эви, вместе с её сывороткой, состав которой был схож с составом сыворотки Капитана. Глаза девушки чуть округлились. В мыслях стали проносить картины о том, что именно с ней могут сделать ради достижения их цели. — Это может убить её, — стоял на своём Альфред. — Ну так значит возьмите кровь ещё раз! — снова прошипел Арним. Он явно не контролировал свой гнев. В таком состоянии Эви боялась его почти больше всего на свете. После этих слов доктор вдруг подошёл к Эви и ударил её по лицу. Сильно. Джеймсу показалось, что этот хлопок можно было услышать из коридора. От удара она по инерции отлетела назад и упала на пол. Девушка тихо зашипела и провела рукавом под носом и по губам. На ткани остались пятна крови, и было не понятно, текла она из носа, или разбилась губа. Доктор Зола махнул рукой в её сторону, поворачиваясь к Шульцу, мол, получайте и работайте. Эви чуть расслабилась: удар с его стороны — это один из лучших исходов, к которому она уже привыкла. Но всё же её всё ещё слегка потряхивало от страха. Тёмные волосы падали на лицо, и можно было подумать, что он плачет. — Эви, — тихо позвал её Джеймс и чуть дёрнул зафиксированной рукой, попытавшись всмотреться в лицо девушки. Он не сразу понял, как подставил её. Арним замер. Он удивлённо посмотрел на сержанта, а затем угрожающе медленно повернулся обратно к девушке. — Эви?! — переспросил Зола. Доктор подошёл к ней, чуть нагнулся, а затем схватил за волосы и резко дёрнул. — Ты что, совсем страх потеряла?! Теперь она испугалась по-настоящему. Эви помнила, что однажды было ей за подобное нарушение — сказать кому-то своё имя и откликаться на него. Это было много лет назад, но она помнила. Зола снова дёрнул её за волосы с такой силой, что Эви ударилась головой о ножку рядом стоящего стола и, кажется, рассекла бровь. Снова удар по лицу. Арним достал из кармана особое устройство, которое он использовал для пленных, когда те не слушались или думали сопротивляться. Прибор сильно бил их током, настолько, что даже взрослый мужчина мог потерять сознание. Зола поднёс устройство к шее Эвелин. Девушка затряслась, уже не скрывая страха. Она знала — доктор пустит прибор в ход. Ей оставалось только молиться, чтобы она это пережила. Эви прошла через многое, и, конечно, удары и пытки током она тоже выдержит. Но каждый раз, когда Зола придумывал новый способ сделать ей больно и заставить повиноваться, она начинала сомневаться. В такие моменты Эви надеялась не то, что выйти сухой из воды, а хотя бы выйти из неё вообще. — Напомни-ка мне, как тебя зовут? — угрожающе тихо попросил он, вжимая устройство ей в шею. Девушка зажмурилась. Дыхание от страха совсем сбилось, ей словно не хватало воздуха. Всё её тело била крупная дрожь. Арним точно заметил это и наверняка был доволен. — Пятьсот… — Эви не договорила. Зола нажал какую-ту кнопку на устройстве, и девушка вскрикнула, забившись в конвульсиях. Это продолжалось несколько секунд, до тех пор, пока доктор не отпустил кнопку. Прибор он убирать не спешил. — Я не расслышал! — издевательски произнёс он. Она тяжело дышала, по лицу стекали слёзы, но кричать не было сил. Всё тело болело и будто не слушалось её, а то место, где устройство вжималось в кожу, сильно жгло. Зола снова нажал на кнопку, и всё заново. Она попыталась что-то сказать, попросить его остановиться, но мышцы лица совершенно не слушались, словно онемели. Арним остановил процесс через несколько секунд, которые показались Эви вечностью. — Пятьсот двадцать…семь… — сквозь слёзы, задыхаясь сказала она. Её всю трясло, из носа текла кровь. Доктор Зола брезгливо приподнял бровь и закатил глаза. Он взял кусочек ваты откуда-то со стола, вытер кровь и сунул уже кровавую ватку Альфреду. — Её кровь, — Арним кивком указал на вату, — идите работайте над сывороткой. Альфред несколько раз озадаченно моргнул, словно ещё не до конца осознал, что вообще только что произошло, но всё же взял ватку. — А ты! — доктор повернулся к дрожащей девушке. — Возвращайся к работе! Зола и Шульц покинули лабораторию так же быстро, как пришли. Никто из них не знал, сколько времени прошло. От бессилия Эви легла на бок прямо на пол. Она всё ещё дрожала, периодически всхлипывала, но не плакала. Девушка пыталась сконцентрироваться на мысли, что всё закончилось, но в голове был бардак, не получалось думать ни о чём. Она знала — Джеймс всё видел, и почему-то это окончательно добило её. Эви сдалась и заплакала. Тихо, из-за чего плач походил на тихую истерику. Она даже не понимала, почему именно эта мысль так вводила её в отчаяние. Ей было стыдно? Надеялась, что Барнс ей поможет? Или, может, она понимала, что ему, как и всем вокруг, плевать на то, что с ней происходит, хотя Эви отчего-то так тянулась к нему? — Пожалуйста, отстегни меня, — Эви услышала его спокойный голос Она почему-то решила, что ей показалось, что это прозвучало лишь у неё в мыслях, пока просьба не повторилась уже более настойчиво. — Развяжи меня, пожалуйста. Ей потребовалось несколько минут, чтобы просто встать на ноги. Тело всё ещё не слушалось и дрожало. Она чувствовала ужасную слабость и солёно-металлический привкус во рту. Эвелин подошла к нему и начала отстёгивать. Руки тряслись, а ремни поддавались с трудом. Как только одна рука Барнса оказалась на свободе, он тут же помог девушке отстегнуть вторую, а затем самостоятельно освободил ноги. Его движения были на удивление резкими и уверенными. От бессилия Эви снова начала сползать вниз по стене. Она смотрела перед собой, почти не моргая. Джеймс тут же подхватил её под руки, не позволяя опуститься на холодный пол. Он аккуратно посадил её на кушетку рядом с собой. Мужчина начал мять её руки и предплечья, разминая мышцы. Прекратил лишь тогда, когда Эви перестала дрожать. Слова были лишними, но Джеймс понимал, что должен делать хоть что-нибудь, чтобы она помнила, что сейчас не одна. Поэтому он то заправлял её пряди за уши, то гладил по спине, то слегка мял пальцы рук. Эви прикрыла глаза, её дыхание наконец выровнялось. Она хотела попросить его прекратить, ведь он невольно создавал иллюзию безопасности — того, чего у Эви никогда не было в этих стенах. Ей не хотелось запоминать это чувство, чтобы потом везде искать его или даже просто мечтать о нём. Но в этот раз у неё не хватило сил, чтобы переступить через свои желания.