Насильно затронутый

***

      Мамуля с отцом наконец-то получили свои отпуска, приходившиеся на одно время, да ещё и на июль. Они мигом собрались в поездку — в Тибет, на целый месяц, познавать суть всего сущего на земле. Марка решено было оставить дома: во-первых, родители отнюдь не горели желанием провести долгожданный отпуск в компании сына, переживающего переходный возраст; во-вторых, он и сам не стремился к единению с семьёй; а в-третьих, что вообще делать подростку в Тибете? Разумеется, в одиночестве его не оставили, в качестве надсмотрщика был приглашён кузен Эдди — двадцатисемилетний мамулин племянник, недавно расставшийся со своей девушкой и временно неработающий, поэтому с готовностью согласившийся пожить в большом доме своих родственников и присмотреть за двоюродным братом. Марк с раннего детства не любил его. Эдди был белобрыс, смазлив, заносчив и пакостлив.       — Мама! Почему я не могу остаться один? Я не маленький! Всего один месяц! Оливия присмотрит за мной!       — Оливию я отпустила на то время, пока нас не будет. Прислуге тоже нужен отдых! Она приготовила много разной еды и разложила по порциям, морозильная камера забита полностью, нужно только разогреть — надеюсь, с этим вы справитесь. Слушайся Эдди, у него сейчас нелёгкий период в жизни, не расстраивай его.       — Мама, ну почему он? Есть ведь и другие родственники. Или наймите платную няньку, раз считаете меня несамостоятельным!       — Марк, что за детские капризы? Зачем платить чужому человеку, если мой родной племянник согласен бесплатно пожить в нашем доме и присмотреть за тобой? Помнишь, как в детстве вы таскали лягушек со всей округи в наш пруд? Это было весело! Лягушки устраивали такую какофонию по ночам! А как вы занимались садоводством и пересадили все наши цветы на обочину у дороги? Ха-ха-ха! Уверена, вы с Эдди и в этот раз найдёте чем заняться!       Марк вспомнил, как семнадцатилетний Эдди издевался на теми лягушками, тыкал их и отрезал лапки, уверяя, что у них вырастут новые; и пересадить цветы он нарочно уговорил несмышлёного Марка — чтобы красивые цветы погибли, и мама Эдди больше не завидовала пышному цветнику своей сестры. Марк ничего этого не рассказывал родителям, он никогда не был ябедой, все тайны он держал в себе.       Напоследок мамуля чмокнула в щёки обоих своих мальчиков, при этом громко шепнув Эдварду: «Следи, чтобы он не курил! Мне кажется, он уже пробует, только не признаётся».       Родители уехали, братья остались одни. В первый же день Марк почуял неладное: Эдди сбросил с себя облик несчастливца, оставшегося без работы и без девушки, и принялся играть роль обходительного опекуна, навязчивого до противности. Марк даже не старался быть вежливым в ответ, его нервировала приторная показная любезность Эдди, нередко переходившая границы личного пространства и скорее напоминавшая преследование, чем заботу. Марк задействовал всю свою изворотливость, чтобы как можно реже пересекаться курсами со своей нянькой, но маневрирование не помогало, Эдди явно искал с ним встреч. Он караулил его на кухне, делая вид, что пьёт чай; караулил на крыльце, делая вид, что курит; наблюдал, как Марк плавает в пруду; садился рядом на скамейку и траву; интересовался, что читает; просил сыграть на пианино, составить партию в шахматы и в теннис.       Через пять дней Марк не выдержал и взорвался.       — Хватит меня преследовать! Ты мне противен! Когда позвонит мама, я скажу ей, что не могу больше жить с тобой! Я уйду из дома, если не уберёшься ты!       Эдди достоверно изобразил непонимание и обиду.       — Я не преследую тебя, я всего лишь забочусь. Мне доверено важное дело, я должен исполнять свои обязанности. Твоя мама подозревает, что ты куришь. Я слежу, чтобы ты этого не делал. Какие могут быть претензии ко мне? Да, именно так я и отвечу тётушке, если ты ей нажалуешься.       Марк выругался и убежал в сад. Проклятый Эдди! От него не избавиться! Конечно, мамуля предпочтёт поверить взрослому хитрому племяннику, нежели родному сыну, находящемуся в «тяжёлом переходном возрасте, сопровождаемом дикой неуправляемостью и буйством гормонов». Нужно что-то придумать… Может, создать невыносимые условия для Эдди, чтобы он сам сбежал?       Осмысливая захватывающую идею, воодушевлённый Марк улёгся спать. Запереть на замок дверь своей комнаты он и не подумал — он в своём доме, что ему может грозить? Эдди вторгся в его комнату за полночь, спящему замотал полотенцем руки и перевернул лицом в подушку. Марк проснулся и воспротивился, но с крепко связанными руками получалось лишь пинать темноту. Он истошно закричал, призывая на помощь. В ответ послышался сдавленный смешок, воняющий алкоголем: «Кричи, кричи, никто тебя не услышит». Легко преодолевая мальчишеское сопротивление, Эдди стянул с Марка трусы и, удерживая его связанные по запястьям руки, навалился сверху. Марк пытался скинуть с себя гнусного злодея, но силы были не равны. Насильник раздвинул его сжатые ягодицы, харкнул и торопливо смазал слюной анус, грубо проникая двумя пальцами внутрь. От ужаса и боли прибавилось сил, Марк поднатужился и с неимоверным усилием выскользнул из-под Эдди, снявшись с его мерзких пальцев. Тут же последовавший удар по голове помутил сознание и вернул ослабевшее тело в прежнюю позицию, только вместо пальцев вонзился член. Марк закричал снова, на сей раз от дикой боли. Не собираясь сдаваться, он зажимался внутри, он извивался и брыкался, но прилизанный хлыщ Эдди оказался сильнее, чем выглядел. Прижимая тонкие руки Марка к постели и полулёжа на его спине, он с силой всаживал член, туго скользя в узком нутре и выговаривая охрипшим голосом в такт толчкам:       — Зачем ты бегал от меня… Разве ты не понял… что мне нужно… Вырос, а не поумнел… красивый глупый братик… Ты стал бы моим… в любом случае… Сам виноват… что не захотел… Терпи, терпи… я ещё долго буду… наслаждаться тобой…       Долго или нет наслаждался Эдди, Марк сказать не мог. От боли, страха и бешенства он не понимал, сколько прошло минут: …пять? …десять? …двадцать? Мысль о чудовищном оскорблении жгла изнутри грудь, словно серная кислота, выжигая сердце и лёгкие, и это было больнее, чем разрывание его тела промеж ног.       Наконец удовлетворившийся насильник извергнулся, вынул член и поднялся с обессиленного несопротивляющегося Марка. Щёлкнул включатель настольной лампы и внезапно раздался смех.       — О! Да ты самая настоящая девственница!       Его слова не сразу дошли до затуманенного злостью и болью сознания Марка. Пьяный Эдди продолжал издеваться:       — Целка в заднице! Новое в мире биологии! Надеюсь, ты не забеременеешь, а то я не готов стать отцом! Хотя, помнится, первому родившему мужчине обещан миллион! Да ради такого жирного куша я буду трахать тебя круглосуточно! Подожди, я чуток отдохну, подкреплюсь, и мы продолжим!       Марк оторвал лицо от подушки, мокрой от слёз и слюны, и прислушался. Что? Эта мразь рассчитывает на повторение? Он приподнялся, хотел было сесть, но сильнейшая боль скрутила живот. Связанные руки схватили мокрую подушку, ставшую свидетельницей боли и унижения, и швырнули в ненавистного врага.       — Я тебя убью! Убирайся из моей комнаты, гад! — И видя смеющуюся рожу гада, заорал во всё горло: — Пошёл во-о-он!!!       Дверь закрылась и повернулся ключ снаружи. Оставшись один, Марк в первую очередь освободил руки, зубами растеребив завязанное полотенце, а затем попытался обследовать своё поруганное тело. Пальцы, прикоснувшиеся к горячему анусу, пульсирующему болью, оказались измазаны в крови и сперме. Сжимая зубы, он всунул палец внутрь и ощупал склизкое отверстие: откуда кровь, велик ли разрыв? Не нащупав, как ему представлялось по болевым ощущениям, огромной раны, Марк немного успокоился: от кровотечения не помрёт. Он вытер липкую промежность простынёй и слез с кровати. Нужно было бежать из дома, пока темно, пока гад пьян. Кое-как натянув на себя джинсы и майку, обув кеды на босые ноги, собрав все деньги в ящике стола — пять фунтов, сорок пенсов — он поднял раму и, сдерживая стон, перелез через подоконник. Ходить через окно было для него делом нередким, хотя мамуля ругалась, когда узнавала об этом. Стена дома целиком покрывалась плющом, крепко держащимся за старую каменную кладку, его плети надёжно держали лёгкого цепкого мальчишку. В темноте, с дрожащими руками, кружащейся головой и слабостью во всём теле спускаться со второго этажа оказалось нелегко. Марк сорвался с высоты полутора ярдов, упал боком на гравий, полежал, прислушиваясь: не обнаружен ли его побег? Поднялся и, прихрамывая на ушибленную ногу, побежал по дороге, ведущей от их дома к трассе на Лондон.       Сил бежать хватило ненадолго. Живот болел, в заду словно паяльная лампа горела, хотелось пить… В голове крутилось одно: отомстить, отомстить, отомстить… Убить Эдди с особой жестокостью, чтобы долго мучился и подыхал на его глазах… Чтобы корчился в судорогах, истекая кровью из отрезанного члена и разорванного зада…              Выйдя на трассу, Марк пошёл по обочине в сторону Лондона, нервно оглядываясь в ожидании погони, и без всякой надежды, что его кто-нибудь подвезёт. Пяти фунтов не хватило бы на такси, а дойти до города в таком немощном состоянии не представлялось возможным. Придётся переждать день в лесу, а ночью снова идти… Только бы снова не пошла кровь… Периодически Марк ощупывал джинсы между ног и с облегчением убеждался, что ткань сухая. Пить хотелось всё сильнее, во рту пересохло, на зубах скрипел песок. Нужно дойти до придорожного круглосуточного магазина, находящегося примерно через милю.       В магазине Марк открыл бутылку воды сразу, как снял её с полки, и жадно присосался к горлышку. Живительная влага лечебным бальзамом потекла по измождённому организму.       За спиной внезапно раздался голос:       — Только посмей не заплатить за воду.       Марк вздрогнул, оторвался от бутылки и посмотрел на говорившего. Высокий молодой парень, тёмные волосы, тёмные глаза, лицо незлое. Не охранник магазина — формы нет, одет обычно. Вот чёртов добровольный блюститель порядка! Марк огрызнулся:       — Не хотел бы платить — пил бы что подороже.       Парень не отвязался. Внимательно присмотрелся к растрёпанному мальчишке с покрасневшими глазами и въедливо заметил:       — Пить дороже тебе по закону нельзя. Кстати, и ночью находиться на улице без сопровождения взрослых — тоже. Сколько тебе лет?       Вот же зануда!       — Мне восемнадцать! Просто я болел в детстве много!       Марк отвернулся от нежданного моралиста и направился к кассе. Оплатил воду, вышел на улицу и снова пошёл по обочине. Вода утолила жажду и добавила немного сил. Нужно пройти хотя бы половину пути. В Лондоне есть где спрятаться, Эдди никогда его не найдёт.       Мимо проносились машины, чиркая по глазам светом фар, исчезая вдали за спиной красными огоньками. Через несколько минут с ним поравнялся автомобиль с занудным парнем за рулём. Тот крикнул в открытое окно:       — Садись, подвезу!       Марк от неожиданности шарахнулся. Вот ещё! Такой бдительный гражданин привезёт прямиком в полицию. Ничего не ответив, Марк пошёл дальше. Парень выдался на редкость настырным. Он вышел из машины и быстрым шагом направился за Марком. Марк метнулся в поле. В свои лучшие времена он улизнул бы от этого верзилы как нечего делать, но… Верзила догнал его, схватил за майку, повалил на землю и, скручивая ему руки за спиной, веско проговорил:       — Я — сержант Брикман столичного отдела полиции. Ты задерживаешься до выяснения личности. Сопротивление полиции…       Марк извернулся и вмазал ему коленом в живот. Живот оказался с каменным прессом. Отчаявшись, он вонзил зубы в первое, что попалось, — попалось загорелое предплечье чуть выше запястья.       Через несколько минут загнанно дышащий Марк со скованными руками сидел в машине сержанта и облизывал окровавленную губу. Надо же так вляпаться! Брикман мазал свою прокушенную руку антисептиком и сердито отдувался.       — Вот подцеплю от тебя заразу, наркоман бешеный…       Марк буркнул:       — С чего это я наркоман?       Сержант поднял на него серьёзные карие глаза и ещё раз внимательно осмотрел.       — Руки дрожат, худой, бледный, глаза красные болезненные, одет плохо…       Марк возмутился:       — Да мои кеды стоят, как твоя зарплата!       Парень впервые улыбнулся. Улыбка у него была хорошая.       — Ты принц в изгнании? То-то я смотрю: кудри неуставные, слишком… такие…       Марк не выдержал:       — Какие?       — Сказочные.       Марк ничего не сказал, а чего тут скажешь? Свои тёмно-каштановые кудри он то любил, то не любил. Когда в детстве его дразнили девчонкой — не любил; когда под волосами стало можно прятать взгляд, всего лишь немного склонив лицо, — полюбил.       Всю дорогу до Лондона Марк обдумывал способ побега: бежать из машины, когда остановится на светофоре. Вот только наручники… Бежать в них, конечно, круто, но вряд ли он сможет снять их самостоятельно.              Вместо ожидаемого полицейского участка Брикман привёз его к себе домой. Марк изумился, но решил пока не сбегать, хотя наручники с него сняли ещё в машине. Выходя из неё, он взглянул на своё сидение — на сером велюре темнело пятно крови. Чёрт. Хоть бы сержант не сразу заметил испачканное сидение, а потом пусть думает на какую-нибудь неопрятную девицу, которых наверняка катает немало.       Сержант представился Гленном, жил он небогато, как и положено сержанту. Он накормил Марка ужином, состоящим из разогретого картофельного пюре и поджаренного омлета. Марк есть не хотел, но понимал, что съесть ужин необходимо: от усталости дрожали руки и ноги. Боль в животе и в заду чуть затихла, но стоило пошевелиться, как она напоминала о себе противным тяжёлым нытьём. Гленн оказался понимающим парнем, с разговорами не приставал, в душу не лез, ничего не расспрашивал. Он лишь поинтересовался, будут ли его искать родители и надо ли кому позвонить, а потом просто предложил переждать «кризис личной жизни» у него дома.       Марк впихнул в себя ужин, встал из-за стола и незаметно стёр ладонью мазок крови с сиденья стула. Избегая поворачиваться к сержанту задом, он удалился в ванную под благовидным предлогом принять душ перед сном.       Гленн застилал для гостя диван, когда услышал в ванной звук разбитого стекла и чертыхания. Он постучал в закрытую дверь.       — Марк! Что у тебя там? Ты не поранился?       Тот немедля ответил:       — Я твой флакон с лосьоном разбил, прости.       Голос его при этом был натянутый, словно говорил он лишь для успокоения. Всё-таки не зря Гленн был полицейским — ложь распознавал по интонации.       — Марк, открой! Я хочу убедиться, что с тобой всё нормально!       — У меня всё нормально, отстань! Я не открою тебе! Я голый!       — Обернись в полотенце! Открывай, а то я взломаю дверь!       — Это твоя дверь, а не преступника! Тебе самому придётся её чинить!       Голос Марка нервно дрожал, слышался шум воды из крана и смыв бачка унитаза. Гленн ругнулся. Вот же дерьмо! Не проверил карманы мальчишки! Наверняка смывает наркотики! Он поднажал на дверь плечом, язычок хлипкого замка выскользнул из паза, дверь распахнулась. Марк, одетый в одну лишь майку, суетливо затирал полотенцем кровь, которой был заляпан унитаз, пол и… его ноги. Пахло разбитым лосьоном для бритья. Ошарашенный взгляд Гленна упёрся в голые ягодицы, измазанные кровью.       — Это что за… чертовщина?! Что ты с собою сделал?!       При виде крови первой мыслью Гленна было, что парень режет вены, а флакон нарочно разбил для этой цели. И только при взгляде на задницу дошло…       — Кто это с тобой сделал?       Марк испуганно хлопал глазами и кусал губы, не зная, как оправдать кровотечение. Он думал, что утихнет само, но стоило посидеть на унитазе, как снова потекло. Ещё этот чёртов лосьон! Нечаянно разбился, когда он в панике бросился замывать кровавые следы. Нельзя допустить, чтобы полицейский узнал обо всём и рассказал его родителям! Наверняка в больницу потащит и заявление писать заставит… Чёрт! Чёрт!       — Никто со мной ничего не делал! Это я сам!       — Сам?! Сам пустил кровь из задницы?       — Да! Я проводил эксперимент по выяснению глубины заднего прохода! Я изучаю медицину, поэтому провожу исследования на себе!       — Не лги! У тебя синяки на руках, а когда мы встретились в магазине, у тебя были заплаканные глаза!       — Я никогда не плачу, не ври! — сквозь слёзы выкрикнул Марк.       Нет, нужно скорее бежать от этого проницательного сержанта, бежать и прятаться. Даже если полиция узнает про Эдди, то всё равно его не осудят, он слишком изворотливый и хитрый, он поклянётся, что Марк сам к нему приставал, а все родственники и знакомые встанут на его сторону. Они будут смеяться и осуждать Марка. Нет, нужно бежать, затаиться, обдумать месть, выследить Эдди и…       — Марк, кто это сделал с тобой, говори! Не бойся, я защищу тебя. Это твой знакомый? Кто-то из родственников? Говори!       — Отстань! Я же сказал тебе! Никто ничего со мной не делал! Вот ещё! Я не девчонка сопливая, я могу за себя постоять!       Гленн, так и не добившийся от Марка откровенности, вздохнул, поднял с пола его окровавленные джинсы и собрался выйти из ванной.       — Ладно, потом поговорим… Мойся. Только недолго. А я тебе сейчас майку и чистые штаны найду…       — Мои штаны оставь! — всполошился Марк.       — Зачем? Если ты в него пролезешь, — Гленн указал на узкое окно под потолком, — то беги в полотенце. А можешь прямо с голой задницей — район у нас тот ещё, твоя попка будет иметь успех.       Марк молча отвернулся. Чёртов ищейка! Мысли о побеге читает! Ну ничего… можно сбежать в любое другое время. Не будет же он приковывать наручниками к кровати!              После помывки снова пришлось противостоять Брикману — на сей раз отбиваться от его упорного желания заглянуть в кровоточащий зад.       — Марк, или ты показываешь свой зад мне, или немедля едем в больницу, а оттуда — в участок, писать заявление об изнасиловании несовершеннолетнего.       — Никто меня не насиловал, сколько раз тебе говорить! Нечего у меня там смотреть! Кровь уже не идёт!       — Дай мне в этом убедиться.       — Так и скажи, что любишь пялиться на попки мальчиков!       — Марк, я не твой одноклассник, меня ты не смутишь подобными намёками. Снимай штаны.       Марк настолько устал от всего случившегося в этот поганый вечер, что чуть не плакал. Да отвяжись ты, легавый… Он стянул с себя спортивные брюки Гленна, которые тот дал ему вместо отправленных в стиральную машину джинсов, повернулся к нему задом и наклонился. Гленн подвинул его к торшеру, присел и осторожно развёл упругие гладкие половинки. Он не имел медицинского образования, но на курсах их обучали первой медицинской помощи, они изучали признаки различных внутренних травм, в том числе и разрывы при сексуальном насилии. Белокожий зад Марка, его безволосая промежность и розовая мошонка умиляли своей нежностью и детской невинностью. Какая же сволочь покусилась на мальчишку? Кого он покрывает? Отца, брата, дядю? Друга, учителя, соседа? И ведь не признается, сколько не пытай. Жертвы изнасилования часто скрывают произошедшее: им стыдно, унизительно, страшно. Гленн аккуратно ощупал сжатый анус. Снаружи крови не наблюдалось. Насколько он помнил из курсов, кровоточить могла трещина, образовавшаяся при проникновении слишком большого органа либо предмета, или же из-за недостаточной смазки. Надо ехать в больницу, но как везти его, измученного и пуганого, насильно?       Гленн подождал, пока Марк натянет штаны, и строго заявил:       — Я настаиваю, чтобы ты поехал со мной в больницу. А потом в полицию. Ты понимаешь, что своим молчанием ты помогаешь преступнику? Он и дальше будет насиловать детей.       — Я не ребёнок!       — Сколько тебе лет?       — Шестнадцать!       — А если честно?       Марк упрямо повторил:       — Шестнадцать.       — Так вот, ребёнок. Твоё молчание — это сокрытие преступления. Ты обязан…       — Я ничего никому не обязан! Отстань от меня! Я всё равно сбегу!       Марк не выдержал и позорно пустил слезу. Как же все надоели ему, как все достали его… В школе — учителя и ученики, дома — мамуля, теперь вот этот привязался… идите вы…