Пятничный случай

      Последние два урока я пребывал в гнусном отчаянии. А все ввиду мелкой неудачи, которая перетекла в повседневные рассуждения, томящиеся в моей голове как правило до конца дня, хотя бы учебного. Я сидел, глазами уткнувшись в никуда, изредка кидая взгляд на одноклассников, чтобы меня не приняли за мертвеца. В коридоре с гулом проиграл звонок. Людмила Альбертовна, наша классная руководительница, счастливо улыбнулась концу своей каторги. Она легко встала и уверенной походкой повела нас к раздевалкам, как было положено при ситуации с вирусом. Нехотя я побрел за остальными. В голове была полная каша, даже мыслей для страданий не находилось.       Я и сам не заметил, как уже стал натягивать сапоги. С грязных подошв я поднял глаза. Людмила Альбертовна легкой походкой шла обратно в кабинет. Она выглядела так непринужденно, радостно. Таковой она была на каждом уроке, классном часу. Глаза как-то особенно горели, а в голосе чувствовалась увлеченность своей работой. Эта живучесть всегда меня в ней восхищала. Восхищала даже больше не тем, что такие преподаватели - самое настоящее золото, а тем, что, кажется, все в школе знали, что у нее нет семейного очага. Нет кого-то, кто радовал бы ее каждым трудным вечером, кто-то, кто был бы для нее вечной опорой. А ведь она так старается... Людмила Альбертовна не была похожа на ту, кто не желал бы себе родной души...       На глазах навернулись слезы. Я резко накинул на себя курточку и помчался прочь из школы. В голове все еще была мешанина, которая теперь бурлила и кипела. Как это понимать? Где Божественная справедливость? Та, кто наставляет на верный путь так много людей, так ласкова с каждым... В душе обязана быть несчастной и одинокой? Неужто так с каждым? Неужто и я таким буду... И есть ли прок пытаться быть человеком? Чем больше пенилась каша в голове, тем сильнее стучало в груди. Я рассеяно шатался по улице, чуть ли не толкаясь в прохожих. О дорогах я и вовсе забыл. Мне нужно было домой, как можно скорее домой.       Без чувств я ворвался в лифт, торопливо клацнул по кнопке и чуть ли не затрясся от нетерпения. По привычке заглянул к бабушке, ожидающей меня после школы каждый день. Несмотря на её привычный теплый тон, я отвечал резко, боялся выдать дрожь в голосе. После я нырнул в квартиру и с облегчением обнаружил, что маминого парня сегодня не наблюдается. Я сорвал с себя желтую куртенку, накинул на крючок, оставил сапоги. Навязчивое желание не проходило, но сперва нужно было вымыть руки. Я стыдливо прошмыгнул через ванную, и стал ополаскивать руки на кухне. Понимая свой поступок, я не выдержал и из глаз неспешно потекли капли.        Ни рубашки, ни школьных штанов я не снял, не до того было. Я прильнул локтями к кровати и встал на голени. Руки сами собой сцепились пальцами, а я, не жалея голоса, зарыдал. Я робко прижался к покрывалу, но начал молиться. Лицо горело, голова трещала, но я молился. Я просил Бога о справедливости, о том, чтобы Людмила Альбертовна наконец нашла свое счастье, избавилась от душащего одиночества. Чтобы её глаза, горя, не скрывали за собой тоску. Чтобы ее коллеги-подруги перестали шептаться с вопросами "Когда же ты найдешь жениха?". Чтобы она, как каждый несчастный, нашли свой свет, свою радость.       Я простоял так полчаса, более времени не было при дневной рутине и родственниках, которые вот вот нагрянут. Я застенчиво открыл глаза, которые словно не хотели меня слушаться. Из груди вырвался умиротворенный вздох, а на душе стало легко. Я поверил Богу. Я помолился за Людмилу Альбертовну, за каждого жалкого, за себя.