I.
12 апреля 2021 г., 15:58
«Прости меня», — гласит надпись на запястье Архивиста, написанная тонким, изящным курсивом. Почему-то до определённого момента он и не придаёт ей особого смысла, принимая за клеймо, оставленное теми людьми, что держали его в рабстве когда-то давно. Те времена всё ещё остаются туманными воспоминаниями, но отчего-то именно этот момент он помнит с какой-то фальшивой ясностью.
Ещё с детства на его коже периодически появляются такие же тонкие линии порезов, с каждым разом становящиеся всё глубже.
— Хочешь убить себя? — с какой-то насмешкой в голосе спрашивает Доминик, заметив это однажды. Они сидят под деревом близ особняка Учителя, и рассвет переливается в её светло-карих глазах, когда она самозабвенно разглядывает отметины на предплечье названого брата. Тот лишь пожимает плечами, сказав в ответ чистую правду, кажущуюся самым невероятным вымыслом из всех возможных:
— Я не знаю, почему они появляются. Оно само. Я не делал этого, честно.
Девочка хитро щурится, кокетливо накручивая на палец прядь тёмных волос, после чего вдруг говорит:
— А что, если у тебя есть соулмейт?
— Соул… Что? — не понимает тот.
— Родственная душа, — объясняет она. — Когда-то я читала про это в одной книге. Очень редко, но на свет иногда появляются люди и вампиры, способные перенимать на себя боль, которую причиняет себе их будущая любовь. Это так романтично… — Доминик в этот момент мечтательно вздыхает. — Может быть, и ты наделён этим даром? Как знать…
— Но ты же не режешь себя, — усмехается в ответ Архивист; придвигаясь ближе, легко целует её, как бы в доказательство своих следующих слов, — а моя родственная душа — ты, и только ты.
Доминик обещана ему ещё с момента их первой встречи, на что тот постоянно обращает внимание. Доминик кажется ему восхитительной, невероятной, самой лучшей… Или, быть может, дело в том, что он просто не знает практически никого другого, за исключением, разве что, ещё одного сводного брата, Луи? Так или иначе, своей возлюбленной он видит только милашку Доми, и сама мысль о возможном существовании в этом мире кого-то другого, кто мог бы быть его судьбою, видится ему безумием, чем-то совершенно неправильным, бессмысленным.
А Доминик только смеётся, обнимая его и улыбаясь самой лучезарной на свете улыбкой. Становится понятно — не верит. Её объятия — тёплые, искренние, а во взоре читается неподдельное беспокойство. Глупая, глупая Доминик, не понимает, что Ной-то уж точно никогда не стал бы намеренно делать что-то подобное. Начиталась в своих романах о том, как девицы от недостатка любви вскрывали себе вены, теперь боится, силясь подарить ему чувства самые нежные, самые настоящие, чтобы Архивист и думать о таком не смел. Тот, конечно, и не думает, но от её волнения за его благополучие на душе неизменно становится невероятно тепло и светло. Доминик — его любимая, самая лучшая на свете девочка. Самая добрая. Самая очаровательная. Обнимая её в ответ, Ной клянётся, что сделает всё, что угодно, чтобы защитить ту от жестокости этого мира, которую ему довелось уже сполна познать даже несмотря на его юный возраст.
«Ты — моя единственная родственная душа, Доминик», — твёрдо уверяет он себя, проводя рукой по тёмным волосам. О загадочных порезах, неведомым образом появляющихся на его коже, старается попросту не задумываться. Всё равно ведь никто не может дать ясного объяснения сему явлению — так зачем заморачиваться лишний раз?
***
Ною четырнадцать, когда он впервые замечает такие же алые росчерки на запястьях Доминик. В недоумении смотрит на них, поначалу отрицая такой вариант развития событий, считая всё это каким-то безумием. «Неужели она всегда это делала, но слишком хорошо скрывала?» — предполагает он. Но её порезы отличаются от его: менее глубокие и всегда поперечные, никогда не идущие вдоль, ровные, а не хаотичные, точно нанесённые не в бешенстве, а, наоборот, в попытке успокоиться; у неё они появляются только на левой руке, а у него покрывают обе. Ною всё ещё четырнадцать, когда Доми вновь садится рядом с ним всё под тем же раскидистым деревом. Придвигается ближе, сплетает свои пальцы с его, тихо сказав: — Мне нужно поговорить с тобой, — каждое слово будто даётся ей с трудом. Смятением, страхом и неуверенностью пронизано каждое её движение; эти же чувства явственно светятся в её взгляде. — Говори, — не спорит Ной; после добавляет тоном куда более тёплым и доверительным: — Ты же знаешь, мне ты можешь рассказать всё, что угодно. Я всё пойму, — даже не лжёт. Понял ведь пару дней назад её слёзы из-за слов Вероники, сказавшей тогда: «Да кому ты нужна, плоская, точно стиральная доска?». Красотка Никки ведь просто завидует — она при росте сто шестьдесят пять весит шестьдесят, а Доми — пятьдесят при росте сто семьдесят, так уж получилось от природы. Вот только парни обращают внимание на страстную и привыкшую к весьма откровенным нарядам Веронику, игнорируя более скромную и простую Доминик. Веронике, к тому же, уже двадцать один, а Доми — пятнадцать, что ещё больше проясняет ситуацию. В тот день Архивист просто выложил ей всё это, пользуясь своей позицией стороннего наблюдателя, и, кажись, помогло-таки. Эмпатии ему всегда было не занимать, как и умения слушать и слышать собеседника. — Чтобы ты знал, — Доминик всё ещё медлит, не решаясь перейти к сути дела, — Никки пригрозила, что выдаст всё родителям. И про порезы, и про… То, что я тебе сейчас скажу. Ной лишь закатывает глаза, обречённо вздыхая. Ну конечно, снова эта чёртова Никки. Пользуется своей властной позицией старшей сестры, чтобы гнобить младшую. Экая гнида. Мысленно Архивист обещает себе, что когда-нибудь отомстит этой стерве за все страдания Доминик. Вслух лишь произносит: — Я никогда не сделаю ничего подобного, даже не сомневайся. Мне ты можешь довериться, — и смотрит ей в глаза, проникновенно, самым открытым и уверенным взором, на который только способен. — Понимаешь… — начинает наконец та.— Я влюбилась, — выдыхает резко и громко, и лишь после секундной паузы заканчивает: — В девушку. — Что? — на мгновение опешив, не сразу понимает Ной. Впрочем, постепенно до него доходит суть этих слов. Яснее, однако, не становится. — Я знала, что и ты не поймёшь… — Доминик стремительным движением отстраняется от него, убегая внутрь особняка прежде, чем Архивист успеет что-нибудь ответить, и тому ничего не остаётся, кроме как поспешить за нею. Взбежав по лестнице и достигнув её комнаты, он может видеть, как та, вновь плача, берёт в руки лезвие, и на коже остаётся ещё несколько алых линий, на которых тут же сверкающими бусинками собирается сочащаяся кровь. — Подожди, — тихо просит Ной, стараясь быть максимально тактичным. — Я ведь ещё ничего не успел сказать… — Но я и без того знаю, что ты скажешь дальше! — кричит в ответ Доми, всё же откладывая режущий предмет в сторону и вместе с тем тщетно пытаясь вытереть слёзы. — «Как же так, ты ведь моя невеста, как такое могло произойти?!..», или «Учителю явно не понравится, что его любимая внучка, на которую он возлагал такие надежды, — лесбиянка!», да?! Все вы одинаковые… Сначала говорите, что понимаете меня, а потом… Что ты, что Никки. И снова эта «Никки». В очередной раз Ной во всех красках представляет себе, как устраивает этой ведьме весьма интересный вечер… «Ты же пацифист», — негодует светлая часть его души. «Пока не тронут то, что мне дорого», — отзывается более тёмная его сторона. Впрочем, он тут же усмиряет обе свои сущности, вновь обратив своё внимание на Доминик. — Нет, — отрицает все эти её слова Архивист. — Послушай меня, — говоря это, параллельно берёт ту за руку, рассматривая свежие порезы. — Я понимаю тебя. Мне ты можешь рассказать всё. Кто она? Как это произошло? У вас… Всё взаимно? — Ну… — поначалу Доминик колеблется, не зная, следует ли выдавать ему всё. После — всё-таки собирается с мыслями, продолжая: — Мы виделись уже несколько раз, на балах. Она… Такая красивая, чёрт возьми. Ростом пониже меня, блондинка, с глазами цвета аметрина. Может, ты уже видел её… Жанна зовут. — Шевалье герцога Орифламма? — уточняет Ной, поняв, о ком говорит Доми. — Она самая, — подтверждает та. — Ох, она так прекрасна!.. А ещё… — проводит пальцем меж красных линий на руке, указывая на невидимую чужому глазу надпись, — у меня вот здесь «Я тебя тоже». У неё — «Я люблю тебя», и я смогла увидеть эти слова, а это значит, что мы — родственные души. — А ты уверена, что она не сама написала на себе эти слова? — задаёт глупый, но кажущийся вполне логичным вопрос Архивист. — Ну, мне хочется верить в это, — честно признаётся Доминик. — К тому же… У неё такие же порезы, как и у меня, а на эмоциональную и несдержанную натуру она едва ли похожа. Вместо ответа Ной лишь приближается, уже привычно заключая Доми в свои объятия; в этот момент связь между ними кажется едва ли не единственной истинной, хотя они оба и осознают, что это, вероятнее всего, не совсем так — точнее, совсем не так. Архивист едва заметно касается губами свежих порезов на её руке, слизывая кровь, вкус которой в очередной раз оценивает. Им с Доми уже не раз доводилось пить друг из друга, ведь кровью Ной всегда наслаждался даже больше, чем любимым тарт-татеном. Делать это по обоюдному согласию или вот в такие моменты — всегда приятнее, нежели искать себе жертв и нападать на них. Тем более для Ноя, с его-то убеждениями. Доми всё так же по-кошачьи ластится к нему, пробуждая те самые чувства, что всегда пылали в его сердце. «Не суждено», — напоминает он себе. Доми — больше не его невеста. Сестра, верная подруга, кто-то дорогой, близкий — не более того. Не судьба. Не его наречённая. «Если любишь — отпусти», — эхом отдаётся в мыслях всем известная истина. Ной не имеет ни малейшего намерения мучить Доминик своими чувствами. Ей и так проблем хватает. Что-то внутри него обрывается, когда та признаётся в своей необычной страсти, но Архивист не подаёт виду — Доми и без него нелегко справляться с этими, новыми для неё, чувствами. — Только ты меня и понимаешь, — тихо говорит она, и непрошеные слёзы текут по её щекам. Больше не сдерживается, полностью расслабившись в руках того, в чьей верности может точно не сомневаться. Удивительно, как рядом с ним преображается Доминик; шумная, уверенная, даже властная порою на людях, сейчас она кажется такой хрупкой, такой уязвимой… Практически растворяется в дарованных ей мимолётных мгновениях нежности и понимания, которых ей, наверное, так не хватает обычно. Доми ведь, на самом-то деле, девочка сильная, с каким-то почти мужским характером, но и ей не чужда иной раз некоторая сентиментальность; именно такую Доминик Ной знает с детства — чувственную, ранимую. Не тот образ, что она создаёт на публике, а истинная суть её души. Вероятно, это стало последствием влияния Вероники, всегда презиравшей любое проявление слабости. «Никки» Архивист, впрочем, при всей его к ней неприязни, никогда не считал прогнившей насквозь, безнадёжной злодейкой, нет; поначалу и её он пытался понять, раскрыть, но в ответ получал лишь холодное безразличие — та, похоже, вообще не интересовалась особями мужского пола, не представляющими для неё чисто плотского интереса, чем Ной, в силу возраста, тогда располагать не мог. Возможно, и у Вероники есть какие-то свои причины быть такой, какой она и является, но, так или иначе, на Доми это влияет явно не лучшим образом. Сколько Ной с ней знаком, у «Никки» всегда и всюду были толпы назойливых ухажёров, чем та никогда не упускала возможно похвастать Доминик, которая таким природным магнетическим обаянием не отличалась. Это заставляло и без того достаточно самокритичную Доми искать в себе недостатки, постоянно и непрерывно; она равнялась на Веронику, хотела быть похожей на неё, буквально хотела стать Вероникой же, но, по понятным причинам, сделать того не могла, чем безмерно ту веселила. Якобы на правах старшей сестры «Никки» вечно отпускала в адрес младшей язвительные комментарии, а та и ответить на первых порах не могла, над чем Веро насмехалась ещё жёстче. В какой-то степени ей удалось подогнать Доми под себя — та же показная сила и уверенность, но всё это — лишь видимость, поддержание которой всё ещё стоит Доминик невероятных усилий, и Ной просто обожает видеть ту вот такой, как сейчас, настоящей. Вообще, если бы у него была возможность выбрать себе один дар, даже самый уникальный и невероятный, то Архивист, не колеблясь, остановился бы на способности исцелять чужие души. В этом мире немало целителей и лекарей, но едва ли они способны проникнуть в самую глубину, изучить кого-то досконально и своим участием растопить любой метафорический лёд уныния или потушить самое неукротимое пламя гнева. Ещё издавна Ной, пусть и не обладая сей чудесной способностью, всегда пытался оправдать всех вокруг, а не обвинить, помочь, а не окончательно утопить во тьме, веруя, что нет абсолютного зла — есть сломленные обстоятельствами судьбы. Люди, вампиры… Какая разница? Все ведь всегда хотели лишь одного: спокойствия, благополучия, уверенности в завтрашнем дне. И те, и другие просто вступались за то, что дорого им. Ошибались, проявляли агрессию, не стремились прийти к взаимопониманию — лишь потому, что просто не подумали об этом. Ной простил давно уже даже тех, кто сделал Адом его детство. Ною всегда хотелось стать в чьей-то жизни светом, в чём он, как раз таки, преуспел, если говорить именно о Доминик. И на сей раз, сжимая её в своих объятиях, Архивист просто надеется, что смог хоть немного облегчить её страдания.***
Ною шестнадцать, и по ночам он с криком просыпается от самых ужасных кошмаров. Ною было пятнадцать, когда на его глазах страшная сила снесла голову с плеч Луи. Ною шестнадцать, и до сих пор ему снится кровь и отчаяние, отчаяние и кровь. Иногда после таких ночей ему просто не хочется жить дальше. «Я не сдамся ненависти», — напоминает себе каждый раз, когда от всей этой боли начинает злиться на всё вокруг. Сохранить свой внутренний свет — вот и всё, на что он сейчас способен. Но никого, кроме всё той же Доми, это не волнует. Доми… Его милая Доми, всё так же влюблённая в свою Жанну, всё-таки проводит долгие бессонные ночи у его постели, когда ужасные образы, рисующиеся его воображением, становятся совсем невыносимыми. Видя его мучения, пытается не плакать, крепко сжимая его руку. — Не сдавайся, Ной, — говорит ему днём. — Не становись таким же… Как все они, — имеет в виду, конечно же, светское общество, в котором им довелось «обитать». Чопорные вампиры, превыше всего ценящие блага материальные, чёрствые, резкие, «потому что наша жизнь — вечная борьба», по их же уверению. Только сейчас, сражаясь с самим собой, Ной понимает истинный смысл этих слов. Понимает — но, своими стараниями и стараниями Доминик, не опускается до их уровня. — Луи… Почему именно он? — душа Ноя изнывает от бессильной тоски, когда он задаёт этот вопрос. Они с деСад-старшим никогда не были особенно близки, ведь тот куда больше времени проводил с Учителем, нежели с ним и Доми, но они уже успели стать друзьями или, по крайней мере, приятелями. Так или иначе, инцидент вроде этого просто не мог бы не вызвать у Ноя негодования, а тот факт, что случилось всё прямо перед ним, только усугубляет ситуацию, обеспечив ему ещё пару лет болезненных рассуждений об этом. Доминик в ответ лишь протяжно вздыхает, после чего, резким движением схватив с полки ножницы, подносит те к своим волосам, быстро и порывисто отсекая добрую половину тёмной копны; те безвольно падают к её ногам, в то время как сама девушка поднимает на сводного брата полный скорби тяжёлый взор. — Я похожа на него? — спрашивает, пропуская сквозь пальцы каштановые пряди, теперь едва ли достигающие ключиц. — Ну что же ты… — на секунду опешив, ужасается Ной, глядя на безжизненные теперь локоны, что когда-то так ласково ложились в его руки, одним своим видом доставляя эстетическое удовлетворение. — Зачем? — Я хочу стать Луи, — твёрдо произносит на то Доми. — Его… Его любили все, даже сестрёнка Никки, а я — всего лишь ничтожество, жалкая копия. Лишнее существо, которое вообще не должно было появляться на свет. Архивист смотрит на неё, не справляясь уже с обуевающей его бурей чувств. Сжимает её запястье, краем глаза заметив на её коже новые порезы. Наконец, собравшись с мыслями, говорит, проникновенно взглянув в глаза: — Не надо. Не становись им. Я люблю тебя, Доминик. Ты нужна мне, — специально выделяет голосом слово «ты». — Как жаль, что мы не соулы… — печально отмечает девушка. — Ты такой милый. Если бы я могла полюбить тебя, и только тебя, то, клянусь, отдала бы тебе всю себя, без остатка. Трагедия соулмейтов. Ною уже не раз приходилось слышать о ней. Желать полюбить кого-то, с кем рядом тебе спокойно, в ком ты можешь быть уверен, с кем чувствуешь себя в безопасности, кто лечит твою израненную душу, кто придаёт твоей жизни смысл, одновременно с тем принадлежа другому, незнакомому, пугающему, далёкому. Ной и сам хотел бы любить Доминик, к которой уже так привык, без которой не представляет своей жизни, но, увы, эта связь, что сильнее его, ведёт его к загадочному кому-то, кого ему ещё не довелось встретить. Тому, чьи руки покрыты шрамами от самоповреждения и кто скажет ему «Прости меня» перед тем, как покинуть его навсегда. Архивист не знает даже, кто это: женщина или мужчина, вампир или человек. Воображение упорно рисует образ кого-то подобного Доми, но парень прекрасно понимает, что ему просто недостаёт опыта общения, чтобы составить иные представления о возможном облике его любви всей жизни. Несомненно, изначально паршивой идеей со стороны Учителя было организовать тогда, в далёком детстве, их предварительную помолвку; конечно, маркиз деСад, мудрый и предусмотрительный вампир, просто стремился обеспечить будущее своего приёмного, по факту, сына: сам по себе Ной Архивист по закону не мог бы претендовать на часть его наследства, но потенциальная свадьба с Доми изменила бы ситуацию. Вот только не учёл он одного: они, дети, слишком всерьёз восприняли это, уже проникнувшись этими, возможно даже вымышленными, чувствами, успев уже прикипеть друг к другу и настроиться соединить свои судьбы ещё до того, как злополучные метки расставили всё по своим местам, устанавливая свои правила в этой безумной игре под названием «жизнь». Ной любит Доминик искренне, чисто, невинно, с каждым днём лишь больше в том убеждаясь. Доминик повезло больше — свою родственную душу она уже знает в лицо, пусть так и не решилась даже заговорить с ней. Архивист же, имея о своём соулмейте лишь смутные предположения, в большей мере страдает от этой неопределённости, о чём, впрочем, предпочитает умалчивать. Тем более — сейчас, когда преследующие его кошмары, состоящие главным образом из повторяющейся сцены гибели Луи, сопровождаемой инфернальным смехом на фоне и постепенно заволакивающей всё вокруг тьмой, случаются всё чаще, что беспокоит его куда больше, нежели какие-то там догадки и теории. — Но ведь ничто не мешает нам вечно оставаться рядом, верно? — почти успешно изображая оптимизм, задаёт риторический вопрос Архивист. — Верно, — соглашается Доминик, не замечая, кажется, что Ной скорее пытается убедить в этом не только её, но и себя. Быть рядом. Страх потерять кого-то близкого — такой естественный, до безобразия простой, знакомый практически каждому. Страх лишиться части своей души, воспоминаний, чего-то ценного — практически неизбежный, инстинктивный, как нечто само собой разумеющееся. Но между ними, несомненно, есть разница. Чего же боится Ной на самом деле: упустить ту эфемерную мечту, какой когда-то была для него Доми, или же остаться одному, без самой Доминик, без её текущей личности, больше не чувствуя её присутствия? Архивист и сам до конца не понимает; прекрасно разбираясь в чужих сердцах, он, однако, не может до конца разгадать своё собственное. «Будь что будет», — думает в конце концов Ной, не желая больше ничего планировать и анализировать. В конце концов, у него есть он сам, этот особняк, любящий его учитель, Доми и их с ней дружба — что ещё нужно для счастья? Постепенно он позволяет себе расслабиться, наконец возвращая утерянный сон, лишь мельком почувствовав прикосновение холодных пальцев Доми к своей коже, — девушка тут же отстраняется, поняв, что он заметил это и не желая будить его. Теперь уже приятная темнота заполняет всё пространство и время, даруя покой на весь остаток ночи.***
Ною семнадцать — и кошмары уже не пугают его. Свой страх он поборол уже достаточно давно, сковывая его глубоко внутри. В конце концов, даже самое ужасное явление в итоге становится привычным, если повторяется слишком часто. Всё реже он просыпается с криком, как прежде, всё чаще лишь открывает глаза на несколько минут, протяжно дышит и засыпает обратно, уже не преследуемый этим ощущением гнетущей безысходности, которое всё-таки остаётся отголоском прежнего страха даже сейчас; всё чаще, снова отправляясь в царство Морфея, он видит пред собой лишь сияющую в небесной вышине луну, почему-то отсвечивающую синеватым оттенком, делающим её похожей на правильной формы голубой сапфир. Вокруг стоит загадочная тишина, пронзаемая только едва слышным тихим пением, что льётся, подобно ручью, мерно и как-то искусственно. Иногда кажется ещё, будто бы периодически в мелодии вспыхивают звуки арфы, необычайно звонкие и громкие для этой атмосферы умиротворения… Всё заканчивается обычно резко, стремительно, когда дневной свет заставляет Ноя открыть глаза, поначалу даже не до конца осознавая своё пробуждение. Эти сны оставляют после себя некий флёр загадочности, мечты, нечто эфемерно-лёгкое, но явственно ощущающееся средь суетливых будней — Архивист, не привыкший бездействовать, даже прожив практически всю сознательную жизнь в этом захолустье, остаётся достаточно активным, чтобы что-то подобное казалось ему непривычным. Ной строит множество предположений относительно возможной природы этих странных образов и, в большинстве своём, его мысли насчёт этого связаны с теорией родственных душ. Порезы, надписи, сновидения… Как собрать всё это воедино? Есть ли в этом какой-то намёк на личность его соулмейта? Или же всё это — лишь стечение обстоятельств? Архивист часто задумывается об этом, даже не имея осознанного стремления разбираться во всей этой истории. Рассуждает он и о смысле всей этой жизни. Зачем всё это? Какую участь ему готовит этот мир? Чьи мысли о его устройстве наиболее близки к истине? С каждым днём вопросов становится всё больше, а ответов — всё меньше, но Ной всё ещё надеется всё прояснить. Единственным более-менее близким ему существом по-прежнему остаётся Доминик; смотря на мир уже более реалистично, он, однако, уже не питает иллюзий об их взаимоотношениях; Доми всё ещё вздыхает по Жанне. Та редко появляется на светских мероприятиях, и, хотя не так давно они и познакомились, их отношения развиваются отнюдь не так быстро, как хотелось бы. Жанна воспринимает Доминик скорее как хорошую подругу, но она верна своему господину, и потому не желает тратить жизнь на поиски соулмейта. В обществе поговаривают, что Жанна на самом деле родилась лет эдак двести назад, но была заморожена на долгие годы лордом Рутвеном для лишь ему одному известных целей. Доминик, если честно, то абсолютно не волнует; она любит ту так трепетно, так искренне, не требуя ничего взамен, как способно любить только пылающее юностью и страстью сердце, и Ною остаётся лишь только мечтать о том, чтобы испытать и самому когда-нибудь подобные чувства. — Ной, Ной! — Доми однажды вечером, вернувшись после очередного долгосрочного пребывания в Альтасе подбегает к нему воодушевлённая, сияя от радости. — Мы поговорили, по-настоящему, по душам поговорили! — И? — Архивист кидает на неё вопросительный взор; пусть он и понимает её восторг, но осознаёт также и то, что нужно дать той самой поделиться своими впечатлениями. — Ну… — девушка на секунду останавливается, собираясь с мыслями, после чего практически непрерывным потоком выдаёт: — Она многое мне рассказала! Чёрт, у неё такая тяжёлая история… Ну, ты же знаешь, что Жанна — палач? Эту должность она обрела не за свои грехи, а за проступок своих родителей… Доминик говорит ещё долго и много, со всё той же бесконечной энергией. Ной изо всех сил старается слушать, но информативная составляющая сказанного вскоре ускользает от его внимания, сконцентрированного больше на реакции на всё это самой Доми, нежели на фактах её повествования. — …если коротко, то она не такая, какой может показаться, — завершает свой рассказ Доми. — Жанна… Не холодная, просто несчастная. Я просто хочу сделать всё возможное, чтобы доказать ей, что она достойна любви, что далеко не все в этом мире так жестоки. Ной мягко улыбается, осознавая, как, на самом-то деле, это похоже на его рассуждения о сущности самой Доми. Всё же у них достаточно много общего — то ли проведённое вместе детство так сказывается, то ли есть на то другие причины. Уже привычным жестом пропускает сквозь пальцы вновь отросшие тёмные локоны девушки, радуясь, что та больше не стремится походить на Луи. Отвечает спокойно и тепло, как и всегда: — Просто знай, что я целиком и полностью поддерживаю и тебя, и вас обеих. — Знаешь, я обязательно познакомлю вас как-нибудь, — добавляет Доминик. — Ну, если ты когда-нибудь выйдешь в общество. — Кстати, об этом, — Ной неосознанно меняет тему, — что вообще сейчас происходит? По словам Учителя, в столице уже давно неспокойно, но он никогда не вдаётся в подробности. Лицо Доми мрачнеет, едва она слышит это; протяжно вздохнув, она принимается рассказывать: — Какая-то чертовщина. В Альтасе пока относительно безопасно, а вот в самом Париже… Люди снова открыли охоту на нас. Церковники там повсюду. Мне вот тоже досталось, — только сейчас Архивист замечает, что её левое плечо перетянуто уже окровавленным бинтом. — Увидят вампиров — сразу же стреляют. Мрази. Ной непроизвольно сжимает кулаки, видя, что чёртовы человеческие отродья посмели напасть на его милую Доми. «Люди сами по себе не виноваты в происходящем, — напоминает он себе. — Так сложились обстоятельства». Ненависти к тем, кто посмел ранить Доминик, впрочем, оттого меньше не становится. — Они сильно задели тебя? — совладав наконец с эмоциями, вопрошает он. — Не очень, я почти успела увернуться, — успокаивает его та. Архивист чуть приближается, аккуратно касаясь её повреждённого плеча пальцами. — Чёрт, это так ужасно… — тихо произносит он. — А если бы этот человек выстрелил тебе в сердце?! Как я тут без тебя?.. Доми лишь усмехается, явно едва сдерживаясь, чтобы не выдать какую-то шаблонную фразу вроде «ну, жизнь — вообще штука опасная». Вместо этого просит: — Не рассказывай ничего Учителю. Я и сама попытаюсь скрыть, надену что-нибудь с длинным рукавом. — Но зачем? — не понимает Архивист. — Если он узнает — не отпустит меня больше в столицу, пока всё это не закончится, а порталы в Альтас есть только там, — объясняет Доми. — Я бы и сам тебя не отпустил… — вздыхает Ной; старается не выдавать вскипающего беспокойства, но получается, впрочем, паршиво. — Ты хоть осознаёшь, какой опасности подвергаешься? — Вполне себе, — отзывается та, — но если это единственный способ увидеть l'amour de ma vie, то у меня нет выбора. — …и таким образом ты, в случае чего, фактически, сваливаешь ответственность за свою возможную смерть на Жанну, — отмечает Архивист. — Подумай, каково ей потом будет жить ещё и с этим. — А ты не говори ей о том, что я рисковала всем именно ради неё, — Доминик смеётся почти что легко и непринуждённо. — К тому же, если мои догадки верны — а в этом я не сомневаюсь, — если мы с ней действительно соулмейты, то я не умру, пока не признаюсь ей, потому что, судя по нашим меткам, мы должны уже состоять в отношениях в тот момент, когда расстанемся навсегда. Чёрт. А он уже и забыл про всю эту канитель с родственными душами. Не найдя подходящего на то ответа, вампир лишь коротко кидает: — Береги себя, пожалуйста, — говорит это с явным оттенком «переубеждать ведь всё равно бесполезно?» в голосе. — Ты нужна мне, не забывай. — Постараюсь, — отвечает та, невольно просияв. Даже в таком контексте эти его слова на мгновение делают её счастливой, о чём Ной прекрасно знает и чем успешно пользуется сейчас, чтобы, не упуская сути их диалога, чуть разрядить обстановку. Зная Доми, беловласый весьма отчётливо понимает, что той ничего не стоит закрыться от него, если она почувствует с его стороны хоть какое-то недоверие или давление. — Но почему люди снова так обозлились на нас? — Архивист уже осознанно уводит разговор в чуть другое русло, — Ведь вся эта история уже благополучно разрешилась когда-то, стараниями лорда Рутвена, разве нет? Если говорить об истории противостояния рода человеческого и вампирского, то в своей правоте Ной не мог бы сомневаться: каждый вампир, даже лично не имеющий ко всему этому никакого отношения, знал, что когда-то давно Август смог прийти к мирному договору с людьми. В кругах вампирской элиты Рутвена считали практически святым, если это понятие вообще может быть применимо к им подобным. Всем всегда казалось, что его достижение навеки покончило с данным вопросом, а потому мысль о возобновлении этого конфликта и Ною сейчас видится каким-то безумием. — Проклятия, — коротко бросает в ответ Доми; видя непонимание на лице сводного брата, поясняет: — Истинные имена некоторых вампиров искажаются, и они превращаются в чудовищ, убивающих всё на своём пути. Какое-то время они были неактивны, но сейчас их сила снова пробуждается. Это… Именно то, что случилось с Луи тогда. Ной на секунду замирает, пытаясь переварить услышанное. И почему никто, ни Доми, ни Учитель, не рассказал ему об этом раньше?.. Они ведь уверяли, что не имеют ни малейшего представления о причинах сего явления. Вся эта неразбериха его явно не радует. Слишком много загадок и недосказанностей. Ной не любит тайны, и ещё больше не любит, когда кто-то скрывает что-то именно от него. — И… Есть ли какой-то способ, что-то, что можно сделать, чтобы спасти тех, кого коснулось проклятие? — спрашивает он, собравшись с духом и уже наверняка зная, каким будет ответ. — Нет, — уверенно говорит на то Доминик. — Проклятые навсегда перестают быть собой, и мы ничего не можем с этим сделать. Ной вздыхает. Этого и следовало ожидать. В какой-то степени этот факт кажется даже успокаивающим — того же Луи уже было не спасти, что избавляет Ноя от периодически накатывающего чувства вины из-за того, что он мог бы что-то сделать, но, с другой стороны, раздумья об этой обречённости неизбежно огорчают его. — Хм, печально, — только и может бросить он, не сумев за столь краткое время облечь все свои противоречивые эмоции в слова. Доми как-то растерянно смотрит на него, удивляясь, должно быть, относительно безразличному тону, с которым это было сказано. Она-то лучше всех прочих знает, что равнодушие хоть к чему-нибудь Ною совершенно чуждо. Архивист и сам это понимает, но точно такой же ясной представляется ему и ещё одна причина его внешней холодности по отношению к этой ситуации: он просто не хочет развивать тему проклятий дальше, ведь воспоминания о смерти Луи всё ещё живы в его памяти. Вероятно, Доминик и сама вскоре догадывается об этом, уже в который раз за этот невинный, казалось бы, разговор намеренно переходя к другой теме: — Ну, а тут что происходило в моё отсутствие? Постепенно беседа уходит в сторону будничного обсуждения насущных проблем и последних незначительных событий. Ной вздыхает с облегчением. Да, и весь этот мир в целом, и их в частности явно ждёт нечто не шибко приятное, но сейчас им — юным и полным надежд — не особенно хочется задумываться над чем-то столь тяжёлым и неоднозначным.
