L'amour est-il plus fort que la mort?..

      Ною девятнадцать — и, кажется, всё в его жизни идёт своим чередом до определённого момента.       Ною девятнадцать, когда Учитель впервые поручает ему сделать кое-что достаточно серьёзное.       Ною девятнадцать, когда он получает злополучный конверт, скреплённый официальной красной печатью Безликого, как называют того в вампирских кругах; незамедлительно открыв его, Архивист читает письмо следующего содержания:       «…Мой котёнок, я хочу, чтобы ты отправился в Париж незамедлительно. Я слышал, что она была обнаружена там. Она и вправду существует — Книга Ванитаса! Обязательно найди её и своими глазами убедись в её „чистой природе“!»       Едва прочитав всё это, Ной поначалу хмурится, припоминая, как увлечённо Учитель исследовал все связанные с данным предметом материалы. Дело принимает достаточно серьёзный оборот, и Архивист прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что у него нет никакого права отказаться или не довести эту работу до конца.       Книга Ванитаса.       Загадочный артефакт, с которым связано немало различных слухов и домыслов. Создание Вампира Голубой Луны, породившее столь много сомнений, главным из которых до сих пор остаётся сомнение в самом её существовании. Некоторые полагают, что она и является источником проклятий, другие — что с её помощью, напротив, можно нейтрализовать их. Сама мысль о существовании чего-то столь могущественного Ною кажется пугающей, но ничего не поделать — ему так или иначе придётся углубиться во всю эту историю.       Ближайшие несколько дней Архивист проводит за изучением разнообразной документации и литературы о данном предмете. Найти нужную информацию оказывается задачей не из простых — как выясняется, известно не так уж и много. Наконец, придя к выводу, что лучше один раз увидеть, чем тысячу раз прочесть, Ной, полный решимости разобраться со всем этим, отправляется прямиком в Париж.

***

      Дорога в столицу, занявшая несколько часов, проходит без особых происшествий. По прибытии Архивист решает направиться в отель, где и планирует остаться на некоторое время.       Большой город встречает его шумом улиц и толпами людей, но внимание Ноя занимают отнюдь не они — необычно высокие для его восприятия здания, великолепная архитектура и привычный для остальных столичный пафос вызывают у него неподдельный восторг. По пути он то и дело поднимает голову вверх, разглядывая окрестности и каждый раз находя новый повод для восхищения. Это место, такое яркое и роскошное, буквально кипит жизнью и красотой, что завораживает Архивиста, всю свою сознательную жизнь прожившего в том милом, но столь тихом и порою даже унылом захолустье, куда привёз его когда-то Учитель. Здесь, в Париже, даже небо видится ему другим — куда более ярким на фоне высоченных построек и, в то же время, куда более неоднородным, местами как бы задымлённым. Ной даже задумывается о том, насколько тут всё хорошо — или не очень хорошо — с экологией, предполагая, что местные предприятия, должно быть, не шибко озабочены данным вопросом. Впрочем, вскоре обстоятельства вынуждают его сконцентрироваться на проблеме более приземлённой: в очередной раз оглянувшись, он вдруг понимает, что за рассматриванием всех красот этого места даже и не заметил, как окончательно сошёл со своего изначального пути. Он озадаченно глядит на карту в руках, и, не получив из неё никаких новых сведений, может лишь только отчаянно-глубоко вздохнуть, думая, что делать дальше. Рассудив, наконец, что наиболее логичным вариантом было бы обратиться к кому-нибудь из прохожих, — ищет глазами кого-то выглядящего более или менее дружелюбным или, по крайней мере, не враждебным. Однако выбрать подходящую «жертву» его бесконечных распросов он не успевает, потому как, отвлекаясь на сии поиски, он совершенно не смотрит ни под ноги, ни вперёд, что в итоге выливается в столкновение с бегущим прямо на него незнакомцем, который, очевидно, тоже не особенно утруждает себя попытками оценить дорогу на предмет наличия каких-либо препятствий его передвижению. Тот от этого столкновения буквально падает к его ногам, растянувшись на земле.       — Merde!*..— громко ругается Архивист, после чего, осознав ситуацию, смущённо добавляет: — Кхм, прошу прощения… — неуверенно наклоняется, подавая врезавшемуся в него руку. Тот тут же поднимается, проигнорировав, впрочем, попытку помочь ему в данном нехитром деле. Его взгляд пылает возмущением и недовольством, хотя он и не произносит ни слова; впрочем, далеко не это заставляет Ноя на секунду замереть не то от удивления, не то от страха, не то от какого-то непонятного благоговения…       Его глаза. Большие и выразительные, они сияют на бледном лице, точно два сапфира правильной формы. В точности такие же, как в тех загадочных сновидениях, что преследовали Ноя последние несколько лет. Этот взор, такой глубокий, такой чистый, имеющий оттенок почти прозрачный, но, вместе с тем, насыщенный, лишь на несколько мгновений сталкивается с его собственным, но и этого уже Архивисту хватает, чтобы его душа будто бы воспарила до небес и тут же вернулась обратно, уже окрылённая и возбуждённая внезапно пронзающим её чувством — таким знакомым и естественным, но, одновременно с тем, таким новым для него, таким необычным. Это буквально не похоже ни на что, прежде им испытываемое, и одного секундного столкновения взглядов достаточно, чтобы столь ярко, столь живо ощутить это.       Но, наконец, неизвестный отводит взгляд, резко подорвавшись с места и убегая в одному ему известном направлении. И тут… Какой-то порыв вдруг охватывает Ноя, завладевая всем его существом и заставляя последовать куда-то за обладателем этого магнетического взора. Куда именно? Архивист не знает, но в этот момент то не имеет ни малейшего значения; чёрт, он бы побежал за ним куда угодно, хоть на край света, хоть в Преисподнюю. На второй план отходят все его намерения, все его обязательства перед Учителем, и даже перспектива окончательно затеряться в совершенно незнакомом городе больше не кажется такой уж ужасной.       Так они летят по извилистым авеню, сворачивая то туда, то сюда; Ной уже начинает сомневаться, есть ли у этого человека — почти наверняка именно человека, он чувствует это — хоть какая-то конкретная цель, или же он просто бежит в неизвестном направлении. Но вот, наконец, они прибывают, судя по всему, на место; по крайней мере, незнакомец вдруг останавливается, и только тогда Архивист осознаёт, что тот всё это время гнался за девушкой — хрупкой, невысокого роста, с ниспадающими на плечи лёгкими русыми локонами. Всё же загнанная им в угол, она оборачивается — и в её серо-зелёных глазах на миг будто бы вспыхивает само адское пламя, тут же сменяющееся непроглядной тьмой. Буквально — белки их чернеют и расширяются, и по её щекам течёт непонятная чёрная же жидкость, отдалённо напоминающая слёзы. Одновременно с этим вокруг неё формируются витиеватые шипастые лианы, как бы состоящие из тени. Она раскрывает рот, обнажая ряды устрашающе длинных, даже не вампирских, а попросту чудовищных, клыков, тут же угрожающе двинувшись в сторону человека. Тот, при всей его, вроде бы, готовности к возникновению подобной ситуации, того явно не ожидает, потому как странная тварь собирается уже вонзить свои зубы в его плоть… Именно в эту секунду Архивист осознаёт, что просто не сможет простить себе, если останется свидетелем всей этой картины, не попытавшись даже вмешаться; в один прыжок он оказывается между ними, чувствуя, как клыки видоизменившейся девушки теперь впиваются ему в шею. Но прежде чем смог он хотя бы подумать об этом, его голубоглазый незнакомец достаёт вдруг откуда-то странную книгу — в синей кожаной обложке с замысловатым серебряным механизмом на ней и длинной цепью, тянущейся куда-то к плащу человека… Так, подождите, что-то знакомое. Что-то чертовски знакомое, если быть точным.       Книга Ванитаса.       Ной в недоумении смотрит на гримуар, не веря, что найти эту тайну оказалось так просто. Неужели?.. Но… Не ошибается ли он? Впрочем, вероятность перепутать что-то тут кажется практически ничтожной. Всё сходится, хотя это и кажется слишком невозможным, чтобы поверить в реальность всего происходящего.       — Что ты такое? — стараясь игнорировать продолжающее тянуть из него кровь существо, задаёт Ной самый, пожалуй, нелепый вопрос из всех возможных.       — Я… Своего рода врач, специализирующийся на проклятых вампирах, — невозмутимо произносит тот, — и я здесь, чтобы спасти её, — приближается к девушке, вглядывается в её почерневшие глаза и заявляет: — Проклятое имя — Эглантин, «тюрьма шипов», — с этими словами открывает книгу, придвинувшись ещё ближе к русовласой, уже оторвавшейся от Архивиста. — Вернём же ей её истинное имя! — и какое-то синее свечение тут же окутывает и его, и девушку, на некоторое время скрывая их какой-то туманной завесой.       Ной наблюдает за происходящим, пытаясь хоть как-то осознать всё это безумие. Что тут вообще происходит?.. С одной стороны, это зрелище — явно какое-то восьмое чудо света, при свершении которого он однозначно хотел бы присутствовать, но он никогда не собирался оказываться от всего этого в столь непосредственной близости, как сейчас. Боится ли он? Маловероятно. Скорее, недоумевает и теряется, судорожно сопоставляя факты. Но, в общем-то, его вмешательство во всю эту историю, вероятно, должно закончиться здесь и сейчас, не так ли? «…обязательно найди её и убедись в её „чистой природе“!» — писал ему про Книгу Учитель, и Архивист не видит ни малейшего смысла делать что-то ещё, кроме того, что было напрямую ему указано, но отчего-то сама мысль о том, чтобы просто сбежать и больше никогда не видеть этого человека кажется чем-то не только неправильным, но и вовсе невозможным.       Между тем всё-ещё-незнакомец, очевидно, ведёт какой-то весьма эмоциональный диалог с девушкой, но из-за того же синего тумана Ною всё ещё не удаётся разобрать слов; смирившись, наконец, с невероятностью всего происходящего, он решает просто ждать — всё равно ему нужно увидеть сие явление до конца.       — …Флорифель, «ведущая весну», — говорит вдруг человек, в то время как завеса постепенно рассеивается, являя миру и девушку, чей облик уже успевает стать прежним. — Вот твоё истинное имя! Оно прекрасно, не правда ли? — в последней фразе обращается, кажется, не конкретно к ней, а скорее куда-то в пространство.       Испуг и непонимание читаются в снова ставших серо-зелёными глазах. Она неловко поднимается, поддерживаемая своим спасителем. Рядом с ними держится спокойно и даже уверенно, хотя Ной готов поклясться, что самые разнообразные эмоции просто переполняют её — он такие вещи чувствует моментально.       — Эм… Что это было? — вопрошает она. — Ну, в любом случае… Меня зовут Амелия. Амелия Руф, если вдруг кому-то из вас будет интересна данная информация.       — Благодарю, очень даже интересно, — первым отзывается Архивист, стараясь звучать максимально тепло, чтобы заставить ту хоть немного расслабиться.  Зачем он это делает? Ной и сам до конца не понимает; вероятно, он не должен беспокоиться ни о ней, ни о ком-либо ещё, но он по своей природе просто не может не делать этого. — Ной Архивист.       — Ной? Как тот мужик с Ковчегом? — фыркает его незнакомец. — Похож, ничего не скажешь.       Архивист лишь закатывает глаза — ох, как же раздражает его эта чёртова ассоциация! Серьёзно, в этом мире наверняка было не так уж мало других его тёзок, носивших это имя, так зачем же выбирать для сравнения с ним именно этого? Нет, конечно, между ними, возможно, и было что-то общее, но сходства заканчивались на стремлении спасти всех и вся, а различия, несомненно, были слишком явными — хотя бы факт того, что Архивист — вампир, что само по себе препятствовало любым его ассоциациям с человеческими религиями, всегда яро противостоявшими любым существам вроде них. Взять тех же церковников, которые, теоретически, должны были просто охранять человеческий мир от вампирской агрессии, но на самом деле то и дело вершили произвол и самосуд над представителями их рода — причём главным образом как раз таки самыми безобидными и беззащитными из них. Церковники скорее напали бы на кого-то вроде Амелии, чем на кого-то вроде самого Ноя. Именно поэтому так уж сложилось, что Ной ненавидел любое упоминание человеческих верований, но особенное негодование в нём вызывало именно это. Так его назвали в тот момент, когда он жил в приёмной семье людей — то был непродолжительный, но значимый для него период жизни. Они-то, добрые души, хотели как лучше, не подозревая о его природе и принимая странное сочетание тёмной кожи, белых волос и пурпурных глаз за свойства причудливого метиса, получившегося, должно быть, по их мнению от связи афроамериканки и европейца-альбиноса. А ему потом пришлось достаточно долгое время привыкать к этому имени и к извечной его связи с тем самым Ноем. Впрочем, менять его Архивист не собирался никогда и не собирается до сих пор, считая его едва ли не единственной памятью о жизни в человеческой семье. И даже сейчас он лишь коротко бросает в ответ на очередное упоминание того:       — Нет. Мне неприятна эта ассоциация.       — Оу, прошу прощения, — с неожиданным пониманием — или, возможно, скрытой издёвкой? — отвечает на то голубоглазый, после чего, небрежно откинув назад иссиня-чёрные волосы для пущей, видимо, эпичности, тоже представляется: — Ну, а я — Ванитас.       — Ванитас?.. — Ной на секунду задумывается, окончательно убеждаясь в своей правоте. — Значит… Мои предположения верны? Это действительно та самая книга?       — Да, — кидает тот в ответ. — А почему это так Вас… Удивляет? Пугает? Интересует? Даже не знаю, что именно из этого. Вероятнее всего, всё и сразу, не так ли?       Ной лишь усмехается. Этот Ванитас, оказывается, весьма проницателен — пожалуй, нельзя было бы найти более точного описания всем его переживаниям, чем то, что только что произнёс этот человек. Архивист пока что не понимает даже, какое из этих чувств преобладает над прочими. Может быть, интерес, но и два прочих не отстают от него.       — Да так… У меня есть одно поручение, связанное, судя по всему, с Вами, — пытается объяснить Архивист.       — Поймаете меня и будете пытать? — Ванитас говорит это с сарказмом, но где-то в глубине его голоса Ной может почти физически ощутить серьёзность и тревогу, вызванную этой мыслью, как будто у него уже имеется подобный опыт. «Что ты пережил в прошлом, Ванитас?» — задаётся про себя вопросом Ной, понимая, что едва ли такая реакция могла быть вызвана излишней впечатлительностью, особенно учитывая, что таковой этот человек, судя по всему, явно не страдает. Вслух же произносит, поддерживая тот же саркастичный тон:       — Всенепременно, — после чего, уже без насмешки, добавляет: — Ну, а если честно, то я уже узнал всё, что намеревался. Так что… Всего доброго, было приятно познакомиться, но, увы, в Вашей компании я больше не нуждаюсь, — подаётся назад, уже собравшись покинуть это место, но Ванитас вдруг удерживает его за руку.       — Подождите, — останавливает его. — Вы ведь, фактически, пострадали по моей вине, — указывает на укус на его шее, оставленный обезумевшей Амелией. — Думаю, я мог бы сделать что-нибудь, чтобы возместить ущерб?       Архивист облегчённо выдыхает, понимая, что человек явно настроен более-менее мирно, даже несмотря на то, что Ною удалось узнать о нём буквально только что. Кажется, тот даже и не волнуется о том, в чьи руки может попасть информация о его способностях.       — Ну, могу сказать, что лучшей компенсацией для меня из всех возможных было лицезреть всё это лично, — говорит на то он. «И твои невероятные голубые глаза, конечно же», — непроизвольно отмечает про себя; как бы он ни пытался забыть этот взор, эти сапфиры продолжают снова и снова возникать в его воображении, а усугубляется всё тем, что Ванитас, будто бы разгадав тайную страсть того к его взору, на протяжении всего их разговора то и дело устанавливает с ним зрительный контакт, заставляя снова и снова буквально тонуть в озёрах этих глаз, всё глубже погружаясь в этот тихий, но чрезвычайно опасный чарующий омут.       — И всё же, — возражает Ванитас, — я настаиваю на том, чтобы сделать для Вас ещё что-нибудь.       Экий вежливый. Ной хочет криво усмехнуться и сказать что-нибудь язвительное в ответ, но вместо этого искренне улыбается, отвечая достаточно нейтральным тоном:       — Ну… Я был бы безмерно Вам благодарен, если бы Вы проводили меня до отеля ***. Я, видите ли, впервые в столице, а ещё страдаю топографическим кретинизмом. Эти два факта в соединении являют последствия весьма плачевные.       «Например, стоять в незнакомом переулке и вести самый нелепый разговор с самым странным человеком, — добавляет, усмехаясь про себя. — И зачем я вообще говорю отель, если я уже увидел всё, что должен был и могу спокойно отправляться восвояси?!»       — Какое совпадение! — обрадованно восклицает на то Ванитас. — Я как раз остановился там же, так что мне не составит труда добраться дотуда вместе с Вами.       А… Логично. Ведь не зря же Учитель велел ему отправиться именно в этот отель. Наверняка тот уже подозревал, что их цель находится именно там. И почему Ной раньше не подумал об этом? Вероятно, потому, что кое-чей взор не давал ему вообще мыслить хоть немного рационально.       Выбора, впрочем, особого и не остаётся, кроме как последовать за Ванитасом сквозь всё те же извистистые улочки, по которым Архивист без сопровождения едва ли смог бы сам дойти до нужного ему места. Амелия тенью следует за ними — вероятно, она ещё не вполне понимает происходящее, а потому просто держится рядом, предполагая, что так будет проще и безопаснее.       Вместе они достаточно быстро и достаточно спокойно достигают отеля; едва они оказываются в холле, Ванитас, хитро усмехнувшись, вдруг предлагает:       — Зачем Вам переплачивать? Мне как раз пришлось взять номер на две кровати, потому что одноместные уже заполнены. Давайте Вы займёте его вместе со мной? Оплату разделим на двоих, естественно, — что-то, впрочем, подсказывает Архивисту, что этот прохиндей просто хочет сэкономить за его счёт. Однако возиться сейчас с оформлением всех необходимых документов и переплачивать и ему самому сейчас хочется меньше всего — это кажется лишней тратой времени, а потому он лишь коротко кивает в знак согласия:       — Я не против, — после чего, оглянувшись и удостоверившись в неизменном теперь присутствии неподалёку Амелии, спрашивает также: — А что насчёт мадемуазель Руф?       — Я-я тоже в городе проездом, — тихо оповещает та. — Но у меня есть деньги, так что я сама тоже сниму себе номер. Обещаю не беспокоить вас, хотя, если честно, я предпочла бы быть с вами рядом. Ну, если это вас не затруднит, конечно.       Ванитас оборачивается к ней, собираясь возразить что-то, судя по возмущению, появившемуся на его лице, но Ной перебивает его на полуслове, по-свойски положив руку той на плечо и заверив:       — Не знаю, что там думает он, но на меня можете рассчитывать. Сейчас люди охотятся на носителей проклятия, а потому Вам лучше бы, действительно, находиться рядом с кем-нибудь, кто в случае чего сможет Вас защитить.       «Зачем я вообще лезу во всё это? — удивляется сам себе Архивист. — Мне бы со своими проблемами разобраться…»       Думает об этом — но всё же лезет, снова лезет не в своё дело, снова пытаясь помочь той, кого едва знает. «Видимо, моё пребывание здесь затянется ещё надолго», — понимает он. Теоретически, он уже не должен находиться здесь. Теоретически, но на деле Ной уже не может бросить всю эту заварушку вот так, не дождавшись дальнейшего развития событий.       «В конце концов, „убедиться в чистой природе Книги“ — это не только увидеть её действие однажды, но и изучить его чуть глубже, не так ли?» — оправдывает себя, стараясь скрыть даже от собственного понимания очевидную истину: он просто уже слишком погрузился во всё это, чтобы просто развернуться, уйти, уехать обратно в родную провинцию и никогда больше не слышать ничего ни о Книге Ванитаса, ни о её обладателе, ни о прочих связанных с этой историей лицах.       Его размышления неожиданно прерываются достаточно резким голосом Ванитаса.       — О боги, ну почему мы теперь должны отвечать ещё и за неё? — недовольно кидает тот, — Я уже исполнил свой долг, исцелив её от проклятия, и…       — Послушай, ты!.. — неожиданный порыв ярости охватывает Ноя, и тот впервые за время их общения обращается к своему новому знакомому столь резко, ещё и опять не дав ему договорить; более того, не совсем контролируя свои эмоции, он стремительно сокращает расстояние между ними и следующие свои слова уже практически выкрикивает, схватив того за воротник и едва ли не подняв в воздух: — Мадемуазель Амелия совершенно одна здесь, в чёртовом незнакомом городе, на неё после случившегося может охотиться буквально кто угодно. Палачи, церковники и чёрт знает кто ещё! И почему мы, явно превосходящие её по силе и опыту, должны оставаться в стороне, зная, какой опасности она подвергается?! Как можно быть таким, чёрт возьми, чёрствым?!       — Хэээй, я ведь просто сказал, что чисто технически мы не обязаны этого делать, так что… — Ванитас поднимает руки в примирительном жесте, призывая Архивиста успокоиться, — не веди себя как псих во время весеннего обострения, ладно? — он тоже ломает эту стену между ними, обращаясь к Ною уже менее формально, что тот незамедлительно замечает, чувствуя какое-то нелогичное внутреннее ликование. Неожиданная злоба отступает, и вампир отпускает его, усмехнувшись попутно их разнице в росте — человек едва ли достаёт ему до плеча. Каким бы грозным и эпичным тот ни казался во время использования Книги Ванитаса, сейчас он выглядит совершенно другим, почти нелепо-очаровательном в этом огромном плаще, который наверняка носит лишь с целью казаться внушительнее.       — Ох, прости, — тихо произносит Ной, уже теперь удивляясь собственной недавней агрессии. Пожалуй, он многое принимает слишком близко к сердцу, слишком ко многому не остаётся равнодушным. Вероятно, это можно считать хорошим качеством, но иногда Архивист ненавидит себя за это, а в сочетании с его вспыльчивостью такая позиция и вовсе иногда приводит к не самым приятным последствиям.       — Да ладно, — отзывается Ванитас как-то непринуждённо, словно это не он только что подвергся столь неожиданным нападкам со стороны вампира. — По сравнению со всем дерьмом, что уже случалось со мной, это ещё ничего, — какая-то горькая насмешка слышится в этих его словах. — И, в конце концов, ты, как бы я ни хотел отрицать это, прав.       Всю эту дискуссию Амелия наблюдает с нечитаемым выражением лица, будто бы задумавшись о чём-то своём, но Архивист между делом замечает, что та практически неотрывно следит за каждым его словом и движением. «Хоть бы это был обыденный интерес, а не кое-что другое…», — думается ему.       — Извините. Я не хотела создавать разногласия, — наконец подаёт голос мадемуазель Руф. Как-то виновато улыбается, чуть отдалившись, будто желая этим жестом показать, что ни на что претендовать не смеет. После продолжает, обращаясь к Ною: — Кстати, я ведь так и не извинилась за тот укус… Вам сильно досталось, месье Архивист?       — Не очень, — отвечает тот, хотя всё ещё не затянувшиеся даже силой вампирской регенерации и потому продолжающие кровоточить прокусы на его шее говорят об обратном. — И, кстати, можете называть меня просто «Ной». Полагаю, мы примерно одного возраста. Мне девятнадцать.       — Ну, почти. Мне только недавно исполнилось двадцать, — соглашается та.       — Не могу поверить, что я младше вас обоих… — усмехается Ванитас, окинув их оценивающим взглядом. — Восемнадцать.       — Знаете, мы могли бы быть той самой компанией лучших друзей, встретившихся при самых неподходящих для того обстоятельствах, — отмечает Ной, заставляя прежде ещё витавшее в воздухе напряжение окончательно сойти на нет. Голос разума и здравый смысл отчаянно протестуют столь стремительному развитию событий и проявлению такой фамильярности, но Архивист уже в который раз за этот день шлёт эти отголоски адекватности к чёрту. Всё-таки он из тех, кто живёт сердцем, а не умом, то подсказывает ему, что этим двоим, при всей их странности, можно доверять.       — А что? Я, в общем-то, не против, — поддерживает эту идею Ванитас, — но подумаем об этом позже, потому что всё, чего я сейчас хочу, — подняться в номер и принять горячий душ. Денёк выдался… Тот ещё.       Только сейчас Архивист и сам осознаёт, как успел устать за всё это время. А ведь с момента их знакомства прошло едва ли больше часа, но за это время каждый, должно быть, испытал спектр всех возможных чувств — и отчего-то Ной даже не сомневается, что сегодняшний день кардинально изменил их судьбы, став началом чего-то совершенно нового. К счастью ли или к сожалению — кто знает? Так или иначе, прямо сейчас Ной предпочитает оставить все глубокомысленные рассуждения и предположения до лучших времён, направившись наверх вслед за черновласым.

***

      Апартаменты встречают их небогатым, но достаточно уютным убранством: две кровати друг напротив друга; равноудалённый от них причудливый предмет мебели с зеркалом, который, судя по отсутствию здесь каких-либо ещё пригодных для того объектов, может использоваться как в качестве трюмо, так и в качестве стола — письменного, обеденного, какого угодно; два ночника над каждой из постелей и сделанная под хрусталь люстра для освещения всего помещения в целом; гардероб, широкие окна с открывающимся из них достаточно живописным видом на город и, впереди всего этого, небольшая прихожая с дверью в ванную комнату, куда, кстати, сразу же направляется Ванитас.       Оставшись наедине, Ной на какое-то время занимает себя методичным раскладыванием вещей по местам, дивясь параллельно с тем, каким образом ему хватило рассудительности не оставить чемодан с ними где-нибудь на улице, даже несмотря на всю эту суматоху. К счастью, вещей у него с собой не так уж много, так что данный процесс длится максимум минут десять, после чего Архивист может просто подойти к окну и вперить свой взор куда-то вдаль, задумавшись обо всём и ни о чём одновременно.       Что… Что вообще это было? Почему его так тянет к этому человеку? Что за особенная искра промелькнула между ними, что в нём привлекло Ноя? Он и сам не до конца понимает, но отчего-то уверен, что не ошибётся, оставаясь рядом с ним. Кажется, будто они знакомы уже тысячи лет, хотя они и увидели друг друга впервые лишь сегодня. А что, если… Ванитас — его соулмейт, тот самый, о личности которого Ной с детства строит самые разные догадки? Но… Парень, серьёзно? Нет, Архивист никогда не относился к подобным отношениям предвзято — к примеру, он совершенно спокойно принял союз Доми и Жанны, просто он никогда не думал конкретно о себе в таком контексте. Конечно, иногда он чисто гипотетически допускал, что его родственная душа может оказаться мужчиной, но это, скорее, были какие-то туманные домыслы, которые, по его мнению, едва ли могли воплотиться в реальности. Только сейчас, чувствуя этот лёгкий, ласковый бриз, обдувающий его тело и глядя на краски заката — по-парижски яркого заката, — он впервые рассуждает об этом как о вполне себе вероятном варианте развития событий. Каково это — целовать человека — причём именно человека, а ведь у людей с этим всё ещё сложнее — своего пола, заниматься с ним сексом, испытывать к нему настоящие чувства?.. Архивисту сложно представить всё это, учитывая, что он и с девушкой имел близость лишь один раз, в котором боялся признаться даже себе самому: один раз они с Доми решили поэкспериментировать. Это, конечно, произошло при обоюдном согласии, навсегда оставшись секретом, о котором только им двоим и было дозволено знать; они сделали это не по любви, не в порыве страсти, а лишь ввиду чисто «научного», скажем так, интереса, и это действительно случилось лишь однажды и лишь для того, чтобы никогда не повторять это вновь. Не то чтобы Ной прям так уж берёг себя для той самой, единственной родственной души, нет, просто им с Доминик, честно, было достаточно. Попробовали — разошлись, ничего большего. Это случилось уже тогда, когда Ной прекрасно отдавал себе отчёт в том, что Доми влюблена в другую, да и он сам испытывает к ней не более, чем сильную и стабильную привязанность. Как это будет с тем, кого он действительно полюбит — Архивист не может даже примерно предположить. Тем более — если вдруг тем самым окажется именно Ванитас. Человек, обладающий силой, способной избавлять души вампиров от проклятия. Кто-то столь таинственный, буквально стоящий на стыке двух разных, враждующих между собой миров и служащий своеобразным связующим звеном между оными. Чёрт, Ной даже не знает, что Ванитас такое. Как так получилось, что книгу Вампира Голубой Луны унаследовал жалкий смертный — или, быть может, уже и бессмертный? Что он пережил? Насколько искажена его душа? Как его, кстати, зовут на самом деле? Ну, действительно, «Ванитас» — явно псевдоним, данный ему в честь той самой Книги, в то время как настоящее своё имя тот, как видно, скрывает. Есть ли на то ещё какие-то причины?..       Так, витая в кажущихся тяжёлыми тёмно-серыми тучами облаках, Архивист и проводит ещё некоторое время, прежде чем дверь ванной, наконец, с характерным для неё скрипом открывается, и оттуда выходит его загадочный… Знакомый? Сосед? Друг? Возлюбленный? Архивист ещё не успевает понять, что именно уже на данный момент связывает их; поразмыслить над этим, впрочем, возможности тоже не предоставляется, потому как Ванитас вдруг вмиг преодолевает разделяющее их расстояние, и что-то холодное и мокрое неожиданно касается шеи вампира. Спустя долю секунды тот, почувствовав соответствующий запах, осознаёт вдруг, что Ванитас прикладывает к его повреждённой плоти пропитанную спиртом вату.       Непроизвольно растянувшись в лёгкой улыбке от осознания этого милого жеста, Архивист только и может вполголоса произнести:       — Спасибо, — но лишь ещё один полный тайны проникновенный взор голубых глаз остаётся ему ответом.       «Кем бы ты ни был, Ванитас… Ты мне уже нравишься», — усмехнувшись, замечает про себя Ной.       Солнце по-прежнему клонится к закату, озаряя небо почти сказочным малиновым светом. Впервые за этот безумный день Архивист чувствует умиротворение.