L'amour est-il plus fort que la mort?..

      Но что же случилось потом? Многое. Очень многое. События, произошедшие недавно, просто не могли бы не иметь никакого влияния на жизни всех их участников.       Надо сказать, что никто так и не узнал, что сталось с Беллатором; он загадочным образом исчез из зала, устремившись куда-то в одному ему известном направлении. Впрочем, как выяснилось, уничтожение Книги Ванитаса поспособствовало исчезновению проклятий как вида — это можно было понять хотя бы по Нэнии, которая буквально растворилась в воздухе вместе с оной. Хлоя, конечно, не особенно обрадовалась такому варианту развития событий, но не то чтобы тут можно было хоть что-то изменить… Пожалуй, так действительно было лучше для всех, потому что основная причина многих вампирских бед, коей являлись проклятия, попросту пропала.       Постепенно всё вернулось на круги своя; мир вновь стал таким, каким и был до того, как всё это случилось. Все постепенно приняли изменения, смирились с ними; в среде вампирской элиты произошёл, фактически, переворот, приведший в итоге к власти в Сенате Августа Рутвена, который в очередной раз доказал, что того достоин. Все сторонники Беллатора были так или иначе понижены в должности, или и вовсе «добровольно» покинули свои места. Теперь они были тут лишними, как бы жестоко, возможно, то ни звучало.       Кстати, об Августе. Вскоре после всего этого они с Вероникой объявили, что собираются пожениться, чему никто и не удивился — вероятно, к тому всё и шло. Свадьбу они, однако, устроили не слишком пышную и торжественную, предпочитая тому скромное празднество с небольшим числом гостей. Это, конечно, была идея Рутвена — Никки-то была бы не прочь пригласить на неё всех мало-мальски знакомых вампиров, да и не только вампиров, но Август, являясь по своей природе достаточно скрытным и сдержанным, предпочёл тому нечто куда менее яркое. А Вероника и не возражала — невелика, в общем-то, разница.       Обрели своё «долго и счастливо» и Оливер с Роландом. Официально засвидетельствовать свои отношения они всё-таки не решились, но вся эта история с проклятиями лишь ещё раз доказала им, что ни один из них не сможет жить без другого. Они так и продолжили работать на церковь — которая, к слову, стала всё же чуть спокойнее относиться к вампирам ввиду отсутствия очевидных причин, чтобы нападать на них. Кстати, иногда они теперь встречаются в том самом кафе с Ноем и Луисом — обсуждают последние события в жизни, разговаривают на случайные темы и просто неплохо проводят время. Не останавливает их и то, что бывший Ванитас теперь перестал быть человеком — они оба давно уже освободились от предрассудков на этот счёт.       Что же касается Хлои, она по-прежнему осталась жить в своём замке, но уже чуть чаще решается взаимодействовать со внешним миром; частенько в её обители остаётся на какое-то время Амелия, с которой они вновь общаются, причём достаточно хорошо. Поначалу Д’Апше, пусть и не признавала этого, была очень опечалена столь скоропостижной и бесславной гибелью Жан-Жака, но со временем и, в частности, благодаря компании мадемуазель Руф, смогла отпустить эти воспоминания. Что ж, возможно, это была её плата за безразличие и холодность. Хотя… Едва ли эти качества можно считать недостатками. Скорее, просто так сложились обстоятельства. Так или иначе, несмотря ни на что, и Хлое тоже удалось обрести своё, пусть и неоднозначное, счастье.       Кстати, не забыли все и ещё об одной, пусть и не такой уж невинной, жертве сих обстоятельств, коей, к счастью ли или к сожалению, стал Михаил. Очаровательный белокурый мальчик, помогавший в не таком уж очаровательном деле безумному учёному, всё-таки был слишком дорог Луису, чтобы просто игнорировать сам факт его кончины. Блусиэл не сразу осознал это; через некоторое время, впрочем, начал достаточно много размышлять о нём и в конечном итоге даже устроил тому могилу на одном из кладбищ, на которой долго просил прощения за всё, что, возможно, сделал не так, частично обвиняя себя в случившемся. Ведь если бы когда-то он убедил Мишу последовать за ним, то, скорее всего, всё получилось бы по-другому. Впрочем, спустя некоторое время он всё-таки смог смириться с произошедшим, уверив себя в том, что если что-то уже нельзя изменить, то и горевать об этом нет особого смысла.       Вскоре после всех этих событий Ной вновь увиделся с Доминик, не принимавшей участия во всём этом и даже не знавшей до того момента, сколько всего успело произойти за столь короткое время. Как-то вечером они прогуливались по парку вместе с Луисом и Жанной, и тогда Архивист решился поведать девушкам всю эту историю. Это был долгий и не самый простой разговор; Доми поначалу даже разозлилась, узнав, что Ной так долго скрывал от неё всё это, а потом не уставала ужасаться, возмущаясь уже тем, что беззаботно проводила время вместе с Жанной в каком-то ресторане, когда Ной так рисковал собой. «Если бы я знала, то тоже пошла бы туда», — заявила она. «Поэтому я и не говорил тебе», — усмехнулся в ответ на это Архивист.       Кстати, через какое-то время стал актуальным ещё один вопрос: где им жить дальше? Отель, где они находились всё это время, — вариант весьма сомнительный, но ни Ной, ни Луис уже не хотели быть вдали друг от друга. Особенно после того, как они провели вместе несколько полных страсти ночей, после которых окончательно поняли, что созданы друг для друга, но это уже совсем другая история, пусть и имеющая к основной самое прямое отношение. В конце концов, решили пока обойтись тем, что есть и отправиться туда, откуда, собственно, Архивист и приехал — в поместье Учителя в провинции. Туда же вместе с ними направились и Доми с Жанной; также составить им компанию они пригласили Амелию. Оставалось только надеяться, что Учитель не будет против такого наплыва публики в его укромный уголок, но, впрочем, тот всегда был достаточно равнодушным и, к тому же, крайне редко надолго задерживался в поместье, из чего можно было сделать вывод, что Безликого в принципе мало то волнует. Короче, направились они все туда, дабы наслаждаться красотами, тишиной и обществом друг друга — устроить себе своеобразный отдых на природе. Ной, надо признать, уже соскучился по этому месту, как бы ни привлекала его шумная и оживлённая столица. Лишь там, в этой тихой и прекрасной глуши, ему может быть по-настоящему уютно и спокойно. К тому же, в комании его любимого уже-не-человека — что может быть лучше?..       …Ещё пару дней ушло на то, чтобы собраться и подготовиться. Луис, кстати, сначала с недоверием относился к этой идее: в таких местах ему бывать ещё не приходилось, и он совершенно точно представлял это себе чем-то едва ли не настолько же унылым, как заключение в подземелье с Моро. Ради Архивиста, впрочем, согласился. Жанна и Доми только и рады были подобной возможности уединиться и провести ещё больше времени вместе… Хотя, в общем-то, они и здесь практически никогда не отдалялись друг от друга, но там, конечно, было больше шансов остаться именно наедине, без лишних глаз вокруг. Амелия отнеслась к этому предложению с живым энтузиазмом — так ей хотелось уже какой-то смены обстановки, ибо засиделась она в городской среде. Беспокоилась лишь о том, что слишком надолго, возможно, оставит Хлою, но та заверила её, что ей не привыкать находиться в гордом одиночестве, что так и она сама, напротив, сможет отдохнуть и привести в порядок мысли.       Но вот, наконец, все были готовы — и уже вскоре находились в поместье, радуясь живописным пейзажам и особой атмосфере этого места. Как ни странно, тут понравилось всем и каждому из них, даже поначалу скептически настроенному по отношению к этой затее Луису. Он, конечно, продолжал настаивать, что является только и исключительно городским жителем, но в душе всё-таки радовался возможности побыть где-то вдали от цивилизации.

***

      Утро. Светлое утро, когда солнечные лучи проникают сквозь всё и вся вокруг, как бы заставляя весь этот мир проснуться. Раннее утро, которое, впрочем, Доминик встречает с самого его начала благодаря своей привычке вставать как можно раньше, едва забрезжит рассвет. Стоит в саду, среди цветущих кустов роз, думая о чём-то далёком, даже, возможно, неземном. Вглядывается в небо, глядя на то, как медленно, но верно восходит солнце. Дотрагивается кончиками пальцев до мокрых лепестков цвета чайной розы; капельки воды остаются на коже — ночью был дождь, до сих пор не всё до конца просохло. Вдыхает свежие ароматы сада, хотя и зябко ёжится, потому что на улице ещё прохладно, а на ней надета одна лишь ночная сорочка. Вспоминает, как любила точно так же выбегать в исподнем в этот сад в далёком детстве. Тогда, когда ещё не знала столь многого о себе и о мире вокруг. Тогда, когда ещё не имела глупой привычки от бессилия и грусти искать утешения в боли. Тогда, когда, впрочем, ещё не познала и той любви, которую ей теперь довелось испытать.       Задумавшись об этом, делает вывод, что, несмотря ни на что, всё-таки довольна тем, куда в итоге завела её жизнь. В конце концов, сквозь все трудности, страдания и непонимание она таки пришла к тому, что имеет сейчас. В конце концов, её-то история никогда и не была особенно трагичной и тяжёлой, по факту. Да, она пережила многое: смерть Луи, насмешки Вероники, принятие себя и своей неправильной любви, но ведь даже тот же Ной буквально совсем недавно оказался в ситуации куда более страшной и опасной, ввязавшись в эту историю с проклятиями!..       Кстати, о Ное. Вот уж кто свою «неправильность» — только лишь, конечно, в рамках общепринятой логики, но чёрт, кто вообще устанавливает эти глупые рамки? — воспринял без лишних, судя по всему, переживаний. Хотя, наверное, ему попросту некогда было лишний раз обдумывать это, учитывая, посреди какого безумия это вдруг стало ему очевидно. Или, может, дело в нём самом, ведь Архивист всегда был намного увереннее в себе, чем она, хотя характеры их в этом смысле, казалось, тому и противоречили: достаточно властная и привыкшая держать всё под своим контролем Доми и Ной, обычно спокойный, тихий и добрый…       Все эти рассуждения, впрочем, останавливаются, стоит кому-то тоже войти в аллею сада. Этот кто-то подходит вплотную к ней, обнимая сзади.       — Жанна!.. Что ж так пугать-то! — от неожиданности восклицает та.       — Заметь, это не было изначальной целью, — невинно смеётся та. Такая лучезарная, чёрт возьми.       — Зачем проснулась в такую рань? — спрашивает Доми. — Ладно я, у меня уже привычка, но ты?..       — Увидела, что ты встала, решила найти тебя, — улыбается. Этим утром, в розоватых лучах рассветного солнца, в почти такого же оттенка кружевной пижаме, весьма явно подчёркивающей достаточно привлекательные формы, Жанна кажется, пожалуй, даже слишком прекрасной. Доминик невольно ловит себя на мысли, что отдала бы за неё что угодно, пошла бы на что угодно. Это её любимая девочка. За неё не жаль было бы и весь мир уничтожить, на самом-то деле.       — Ты сегодня просто восхитительна, знаешь? — говорит Доминик. Убирает с её лица выбившуюся светлую прядку. Целует — как-то осторожно, нежно, но решительно. Вновь смотрит в переливающиеся аметрином глаза, что от этого едва заметного, казалось бы, жеста светятся счастьем.       — Ты лучше, — произносит ещё теплее. — Ты красивая.       — Я самая обычная, — возражает Доми.       — Совсем нет.       — Ладно, не буду спорить…       На какое-то время устанавливается тишина; они уже вместе, не сговариваясь, но почти одновременно тянутся к ещё одной розе. Смеются, когда дождевая вода вновь мочит пальцы. Почему-то этот момент вызывает у них обеих какой-то трепет и умиление. Как и всё этим утром, в общем-то.       — Знаешь, я не верю в смерть, — Жанна вдруг поднимает тему совсем не столь радостную, — и в то, что мы когда-то скажем друг другу эти чёртовы последние слова — не верю. Так просто не может случиться. Мы ведь обязательно встретимся потом, даже если что-то и разлучит нас в этом мире, не так ли?       — Обязательно, — обещает Доми. Знает, конечно, что и она не может это гарантировать, ведь не от них, на самом-то деле, всё зависит, но слишком хочется убедить себя, что именно так всё и будет. Иначе… Зачем вообще всё это? Родственные души просто обязательно должны как-то пересекаться даже после своей смерти, иначе в чём их конечный смысл? А уж в то, что жизнь не ограничивается этим миром, Доминик слишком привыкла верить.       Жанна ничего не отвечает. Пытается не заплакать — это видно; всхлипывает, но тут же останавливает себя, не подавая виду, что эта тема вызывает у неё такие эмоции.       — Да не парься ты, — уже куда менее серьёзно бросает Доми. — К чёрту все эти рассуждения, если честно. В конце концов, пока что мы есть друг у друга, пока что всё хорошо, не так ли? — приобнимает её за плечи, заглядывая в глаза.       — Да, именно так, — уверенно отзывается та, уже успокаиваясь.       Атмосфера снова становится такой же лёгкой, как и прежде; солнечное утро не позволяет долго печалиться по поводу каких-то там далёких, туманных предположений. Всё ведь хорошо, как минимум пока что. Так зачем грустить о том, что ещё не случилось и неизвестно, случится ли вообще? Да, написанные на их коже фразы не дадут забыть о том, что ничто в мире не вечно, но какая, к чёрту, разница?       — Ты моё солнце, — как бы невзначай кидает Доминик. — Так свети же для меня как можно ярче.       — Только если ты полетишь за мной, ласточка*, — усмехается Жанна, уже окончательно повеселев.       — Полечу, даже не сомневайся.

***

      Вечер. В высоком, ясном небе уже начинает переливаться закат; золотистые, кое-где сверкающие алым, лучи солнца всё ещё освещают всё вокруг, но оно уже клонится к горизонту, утопая в пушистых малиновых облаках. Само небо уже не кажется голубым — скорее, сиреневым, из-за закатного освещения, чуть искажающего его оттенок. Почти сказочная обстановка. Воздух — необычайно свежий, лёгкий; веет прохладный ветерок. Вокруг зеленеют деревья; уходящее солнце яркими светлыми пятнами освещает листву их крон. Откуда-то с клумбы вместе с ветром доносится лёгкий аромат цветов — раньше Луис никогда не видел таких нигде, кроме этого места. Большие, цвета индиго, с замысловато закрученными лепестками, по своему строению чем-то напоминающие розу, они, вероятно, являются ещё одним следствием искажения формулы мира, потому как, помимо всего прочего, подобно астермиту испускают лёгкое, едва заметное днём свечение. Пахнут они так же прекрасно, как и выглядят — ненавязчиво, но приятно. Всё это вместе создаёт картину совершенно особенную, неповторимую. Луис с Ноем сидят прямо на траве, глядя куда-то вдаль; впервые, пожалуй, за всю свою жизнь черновласый чувствует себя так умиротворённо. Не хочется больше искать наслаждения ни в боли, ни в других странных удовольствиях, ведь в том попросту нет никакой необходимости. В этот момент Луис также впервые ощущает себя счастливым — по-настоящему счастливым, а не притворяющимся, будто нашёл своё счастье. Всё кажется идеальным, именно таким, каким оно и должно быть.       Ной улыбается, глядя куда-то вдаль; задумавшись о чём-то своём, не сразу замечает, как Луис приближается к нему, обнимая. Впервые, вроде бы, — по собственной инициативе, а не просто поддаваясь стремлению самого Архивиста. Так они и сидят ещё несколько минут, просто наслаждаясь этими мгновениями и обществом друг друга.       И ничто уже больше не заботит их, ничто не тревожит; как бы ни сложилось будущее, какая участь ни была бы уготована им обоим… Сейчас есть лишь они, этот прекрасный закат и та вечность, которая ждёт их впереди. Вечность, целиком принадлежащая им и наполненная соединившим их чувством. Чувством, которое пережило всё, разбивая все преграды на своём пути. Чувством, которое смогло изменить саму судьбу, уничтожив эти чёртовы надписи, пусть и не победив смерть окончательно, но хотя бы отдалив её настолько, насколько это вообще возможно.       — Знаешь, — тоже задумавшись, видимо, именно об этом, говорит вдруг Архивист, — однажды я спросил себя: любовь сильнее смерти? До сих пор я, конечно, так и не нашёл точного, однозначного ответа, но… Полагаю, что это именно так. Хотя бы в нашем случае. Хотя бы потому, что мы оба в самом деле перехитрили смерть, не так ли?       — Действительно, — чуть насмешливо, но уверенно отвечает Луис. Для себя прекрасно осознаёт, что не просто произносит это, но и в самом деле в это верит, потому что попросту нет тут никакого иного варианта.       Потому что для них, в самом деле, любовь сильнее смерти. Хотя… Быть может, время всё-таки докажет обратное. Быть может, однажды смерть станет сильнее любви. Луис не знает, да и не хочет об этом думать. Не столь важно, да и ни к чему омрачать этот вечер подобными мыслями.       Прямо сейчас Луис просто счастлив, и, он уверен, точно так же счастлив и Ной. Это счастье, пускай, возможно, и мимолётное — самое дорогое, что у них есть, самое ценное, что могло бы быть. Любовь, что сильнее смерти. Возможно, пока что. Возможно.

***

      …Их уединение вдруг прерывается Амелией, внезапно решившей всё-таки выйти и составить им компанию.       — Я не помешала? — неуверенно улыбаясь, вопрошает девушка. Ной согласно кивает, мол, не помешала. Всё равно он уже сказал всё, что хотел. Пора снова вернуться к своему обычному беззаботному настроению. Достаточно с него серьёзных мыслей и глубоких переживаний. Их и так было слишком много в последнее время.       Тогда она садится рядом, но в некотором отдалении; тоже глядит на небо, уже ставшее бледно-розовым с яркими пурпурными отсветами от почти уже скрывшегося солнца. Сначала ничего не говорит, будто пытаясь поймать нужное настроение, воссоединяясь с этой атмосферой. Ветер чуть колышет её русые волосы; взор серо-зелёных глаз становится спокойным и тёплым. Так небрежно, такой своей выглядит она теперь. Рядом с такой Амелией Ной невольно чувствует себя почти также комфортно, как с Луисом наедине.       — Прекрасное место, не правда ли?.. — желая просто завести хоть какой-то разговор, вопрошает она. — Я рада, что мне посчастливилось побывать здесь.       — И вправду, — соглашается Архивист. Этот бессмысленный, почти пустой диалог дарует какое-то непонятное облегчение, будто бы совсем отдаляя предыдущие сложные и печальные мысли, возвращая к чему-то буднично-приятному.       — Сейчас я должна была спросить что-то вроде «а знаешь, кто ещё прекраснее?», — смеётся она. — Но, боюсь, этим я вызову кое у кого ревность, так что не буду.       — Да ладно, — так же беззаботно отвечает Архивист. — К тому же, я в любом случае знаю ответ. Конечно же, этот самый кто-то, — кидает на Луиса оценивающий взор и на секунду замирает, встречаясь с ним взглядом. На сей раз сапфиры кажутся совсем светлыми, точно лучи солнца сверкают из их глубин; теперь нет в них той странной болезненной таинственности, лишь пронзительно искрящаяся радость. Едва ли, конечно, так будет теперь всегда — взор Луиса всё ещё иногда становится прежним, тяжёлым, — но всё-таки Ной надеется отныне видеть его таким светлым хоть немного почаще.       — Что Вы, мадемуазель Руф, я совсем не ревную, ни капли, — с сарказмом бросает Блусиэл, — но, если что, изначальный посыл Ваших слов был мною понят совершенно точно и недвусмысленно.       — Повторюсь, ни в коем случае не хотела вставать между вами, — Амелия краснеет и произносит это со смущением в голосе, но, впрочем, в нём же всё-таки слышится некоторая насмешка, потому как несерьёзный тон Луиса она всё же улавливает.       Потом они какое-то время сидят молча; улыбаются, посмеиваясь над этой нелепой ситуацией, да и просто смотрят куда-то в закатные дали. Хорошо. «Слишком хорошо, чтобы быть настоящим, но, тем не менее, сомневаться в реальности происходящего не приходится…» — думает Ной, но тут же пресекает свои попытки вновь вернуться к каким-то философским размышлениям, продолжая просто наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас.       — Мы и в самом деле как трое давних друзей, — замечает вдруг Амелия, вспоминая тот диалог, что случился при самой первой их встрече. И Луис, и Ной могут лишь с ней согласиться. Ведь это действительно так: за какой-то короткий промежуток времени они столь хорошо узнали друг друга. Ещё недавно Архивист вполне себе неплохо жил без странного человека с глазами цвета сапфира, да и милая вампирша с русыми локонами даже не была ему знакома, но сейчас они стали ему уже практически родными. Как знать, как всё сложилось бы, если бы они не встретились?.. Так или иначе, случилось именно это, и, в конечном итоге, Архивист обрёл не только хороших друзей, но и, в лице одного из них, родственную душу, и, что даже ещё важнее, любовь. Ту любовь, что сильнее смерти. Как он смеет предполагать — вечную. Жизнь, конечно, непредсказуемая штука, но есть и в ней что-то неизменное. Что-то, ради чего стоит жить. И, в очередной раз ненароком глядя в глаза-сапфиры, Ной убеждается: всё это, эту причину жить, эту неизменность, он нашёл именно в Луисе, этом мрачном и иной раз таком непонятном уже-не-человеке, чувства к которому буквально самой судьбой были выведены где-то на поверхности самой его души.