L'amour est-il plus fort que la mort?..

      Кратковременное замешательство сменяется вполне ясным пониманием происходящего; все срываются с места, и шквал ощущений, звуков и мельтешащих перед глазами образов заполоняет сознание. Всё это кажется ещё более ярким, более угрожающим, чем до этого. Сам этот зал, его стены, составляющие с прибором в его центре некий единый организм, будто бы играют со всеми и каждым здесь, то усиливая, то заглушая их восприятие. После нескольких минут подобных колебаний Ной окончательно возвращается в реальность. «Даже не смей думать о том, что ошибался всё это время!» — говорит сам себе, как бы отвечая на свои предыдущие сомнения. Ищет глазами Ванитаса, но видит пока что лишь Антуана, который теперь атакует Веронику.       Ситуация складывается явно не в пользу девушки: та может лишь защищаться, всё чаще почти пропуская удары. Поза, в которой они находятся, не даёт ей достаточно пространства, чтобы взмахнуть одним из своих вееров. Вот она, слабость Никки: да, она бабочкой порхает на поле битвы, изящная и непоколебимая, пока расстояние между ней и её врагом позволяет ей ударить того веером, но в ближнем бою становится совершенно беспомощной. Клинки же, которыми орудует Антуан, с лёгкостью могут поражать противника как раз на такой дистанции. Несколько раз ему уже удаётся задеть её, оставляя на мраморно-светлой коже кровавые раны.       — Подожди! Одумайся! Я на вашей стороне… — пытается воззвать к адекватности Вероника.       — Я знаю, — уверенно отзывается тот, так и не останавливаясь. — Предательница.       Кажется, всё уже предрешено, вскоре она не сможет больше избегать атак, но тут кто-то алой вспышкой приближается к Антуану, занеся над ним меч. ДеСад-старшему, впрочем, хватает доли секунды, чтобы почувствовать это; прежде, чем Август — а это оказывается именно он — обрушит на него своё оружие, он, ловко извернувшись, рассекает его тело одним из своих кинжалов — невероятно быстро и точно; тут же повторяет то же самое действо ещё раз, и ещё       — Неужели ты… Как ты посмел… — в недоумении произносит Рутвен, уже истекая кровью, но стараясь удержаться на ногах. — Ты же говорил, что ты с нами…       Приближается ещё раз, вновь нападая; то же делает и Антуан.       — Глупцы, — усмехается тот. — Я навсегда останусь верен лорду Беллатору!       — Ты поплатишься за то, что решился предать нас! — восклицает Август, собираясь с силами. Гневно сверкнув взглядом, завершает то, что планировал сделать изначально, крайне удачно вонзая меч в тело уже успевшего отвлечься Антуана. Тот склоняется вперёд, но, прежде чем упасть, ещё раз задевает своим клинком самого Рутвена.       — Август!.. — вскрикивает Никки; тот не без усилий проходит несколько шагов, подойдя к ней, и лишь тогда позволяет себе осесть на пол, сдаваясь несовершенству своего тела. Та подхватывает его, притягивая к себе, обнимая, будто надеясь, что это поможет ему исцелиться. Слёзы сами собой льются из её глаз.       — Вера… — шепчет тихо, прерывисто, и та, несмотря на всю драматичность этого момента, не может сдержать улыбки.       — Только ты называешь меня так, — замечает она уже более спокойно, тут же, впрочем, возвращая серьёзный тон: — Ладно, не говори ничего больше, не напрягайся лишний раз. Лучше… Выпей моей крови, — стоит ей только сказать это, как Рутвен тут же со всей возможной осторожностью впивается своими клыками в её плоть. Даже в таком состоянии, видно, всё ещё беспокоится о её благополучии, не желая причинять ей слишком сильную боль.       Поразительное, вообще, явление — эти двое. Поодиночке жестокие, резкие, едкие; Вероника — наигранно самоуверенная, беспардонная, Август — циничный, недоверчивый, отчуждённый; но друг с другом… Такие настоящие.       Рядом, впрочем, разворачиваются события куда более масштабные: Беллатор, не выдержав, всё-таки уступает Ванитасу; опускает взор, попятившись назад. Вздрагивает как-то дезориентированно, но уже через пару секунд, как ни странно, приходит в себя. Резко приближается к Амелии, хватает её. Получает в ответ весьма энергичное сопротивление; ловко вывернувшись, та освобождается, и ей даже почти удаётся впиться в него клыками, но сенатор легко скидывает её с себя, заставляя упасть и рукой прижимая к полу.       — Мадемуазель Руф, — шипит сквозь зубы. — Думаю, твой отец не особенно огорчится, узнав, что его дражайшая младшая доченька стала жертвой во имя достижения нашей цели. Отродье.       — Мой отец — невежественный и меркантильный тип, о чём я вполне себе осведомлена, — отвечает та, всеми силами стараясь сохранять хладнокровие.       — Но он хотя бы не переходил нам дорогу, — усмехается Беллатор, усилив свою хватку так, чтобы Амелия не могла сказать в ответ больше ни слова. — В отличие от тебя.       Поднимает её резким движением, почти не встречая уже никакой на то реакции. Искренняя ненависть читается в её взоре, но воспротивиться она не может. Беллатор — слишком сильный соперник. Самый сильный, пожалуй, из всех присутствующих. Какая-то тяжёлая аура распространяется от него, что вкупе с воздействием самого зала мешает всем остальным даже попытаться подойти ближе, не говоря уже о том, чтобы помочь Амелии. Архивист и сам чувствует это, но ничего, опять же, не может сделать. Ванитас неожиданно оказывается рядом. Произносит убедительно, настойчиво:       — Не вини себя ни в чём, — в словах этих звучит внезапная для него теплота и мягкость. Он практически видит Ноя насквозь, прекрасно понимая, как непросто тому сейчас вынужденно оставаться в стороне.       — Постараюсь, — отзывается тот. Задача весьма нетривиальная, впрочем. Умом-то сознаёт, что дело совсем не в нём самом, но душа рвёт и мечет от такого бездействия, буквально крича: «И это всё, на что ты способен?! Бесполезное ничтожество!»       Ванитас находится рядом. Это придаёт сил, не даёт впасть в уныние окончательно. Его. Его Ванитас. В такие моменты связь родственных душ становится действительно очевидной. Ещё одна ужасная мысль посещает вдруг Архивиста… «А что, если я точно так же не смогу спасти и его?!» — теперь это кажется худшей из возможных перспектив. Надеется лишь на то, что та самая связь окажется сильнее любого внешнего воздействия.       Беллатор тем временем взбирается по одной из лестниц, всё ещё держа Амелию. Ставит ту ровно там же, где недавно стояла Хлоя; угрожающе окидывает собравшихся взглядом, заявляя:       — Хотите вы того или нет, это случится прямо сейчас, — и уже знакомые разряды тока сверкают уже теперь вокруг мадемуазель Руф. Та сгибается пополам, издав надрывный не то всхлип, не то вздох; тьма окутывает её точно так же, как это происходило во время первой их с Ноем и Ванитасом встречи.       Проклятие. Глаза чернеют, искажённые тени с инфернальными ухмылками пляшут вокруг; тело меняется, увеличиваясь, искривляясь. Перед ними стоит уже совсем не та Амелия. Существо совершенно иное по своей сути. Искусственно проклятый вампир. Первый из всех, но далеко не единственный; те самые молнии продолжают выбиваться из генератора, разлетаясь по всему помещению и наверняка распространяясь затем и за его пределами. Жутко.       Ванитас, наконец, заставляет себя противостоять странной сдерживающей ауре, срываясь с места. Поднимается следом, активируя силы Книги. Глаза-сапфиры сияют уверенностью и решимостью, когда он подходит к про́клятой вампирше, стремясь лишь к одному: избавить её от этого кошмара. Даже если для этого потребуется лишить её жизни, да — Ванитаса то едва ли остановит, что Ной, конечно, уже знает по предыдущему весьма печальному инциденту. Да что уж там: Ванитас, вероятно, готов на это даже ценой собственной жизни, что ещё больше пугает и удручает Архивиста, пусть, кажется, и не очень-то заботит самого человека. Ванитас остаётся привычно безэмоциональным, даже осознавая, чем может закончиться вся эта ситуация.       Ноя же, напротив, эмоции захватывают с непреодолимой силой, будто пламя разгорается в его сердце. Ничего нельзя сделать; он может лишь смотреть, как его любимый человек сталкивается с непонятно чем, как подвергает себя непонятно какой опасности. Да, Ванитас уже не раз имел дело с проклятиями, но то, что охватывает сейчас весь этот зал, кажется совершенно иным, куда более мощным, куда менее предсказуемым. Что теперь с ним будет? В конце концов, тот — всего лишь человек. Создание намного более хрупкое, чем вампиры. Пусть он и наделён способностями Книги Ванитаса, он всё ещё остаётся чертовски уязвимым — даже какие-то жалкие порезы навсегда остаются шрамами на его теле. Выдержит ли он? Выстоит ли против явления столь неестественного и обширного?       Человек. Всё ещё человек. Каким бы необычным он ни казался, как бы ни отличался, факт остаётся фактом: Ванитас — человек. Люди… Так недолговечны. Даже если ему и удастся избежать смерти прямо сейчас, срок его в этом мире всё равно слишком быстротечен. Чёртова судьба, ну почему ты так жестока? Почему делаешь соулмейтами тех, чьё время никогда не совпадёт?! Ной так и не находит ответа. И зачем вообще сейчас думать об этом — тоже не знает.       Ванитас тем временем продолжает своё дело: находясь совсем близко к пугающе быстро искажающейся Амелии, он держит Книгу над ними обоими, пытаясь, как и всегда, образовать некую сферу, сотканную из синего света, что, впрочем, у него не особенно получается — голубое свечение то появляется, то исчезает, так и не достигая цели. И непонятно, что именно препятствует этому. Ванитас недостаточно силён для этого? Или нечто подобное и вовсе неподвластно даже магии Вампира Голубой Луны, коей его наделяет Книга?       Проходит ещё некоторое время, прежде чем хоть что-то наконец меняется: постепенно лучи, исходящие от Книги, всё же закрывают своим светом и его, и Амелию; формируются в нечто шарообразное, после чего расходятся в стороны рваными всплесками, которым будто бы недостаёт совсем чуть-чуть чего-то, чтобы заполонить собою всё помещение, а затем — даже и вырваться за пределы оного.       Даже на таком расстоянии Ной — хотя, вероятно, лишь благодаря связи родственных душ — может ощутить напряжение Ванитаса, на собственной шкуре прочувствовать, как непросто тому даётся управление подобной мощью. Человек. Всего лишь человек. Смертный. Слабый. Уязвимый. Всё те же мысли не дают покоя Архивисту, всё те же переживания терзают его. Что будет с Ванитасом после того, как он выложится полностью, без остатка, лишь для того, чтобы уничтожить одно проклятие, если эти самые проклятия уже успели распространиться буквально повсюду, возможно, и по всему миру? Ванитас ведь по-прежнему, вроде как, остаётся единственным, кто способен совладать с ними. Что же будет, если и он не справится?       И, словно всего прочего было недостаточно, к проклятию присоединяется ещё кое-какое противодействие в лице Беллатора, продолжающего прожигать черновласого своим взором. Даже если у Ванитаса на самом деле есть необъяснимые способности к гипнозу, сейчас он ими воспользоваться никак не может; взгляд Беллатора, то и дело, как бы он ни пытался того избежать, встречающийся с его, ещё больше ослабляет человека, подавляя его волю, не давая сосредоточиться на текущем моменте; смятение и страх на мгновение проскакивают в сапфирах, но Ванитас на удивление умело и быстро избавляется от кратковременного замешательства, вновь возвращаясь к своей задаче и теперь уже куда более успешно избегая гипнотических глаз вампира. Тот, видя, что таким способом сражаться больше не имеет смысла, начинает угрожающе надвигаться, будто предупреждая: «Если ты сам не уйдёшь с моего пути, то я помогу тебе это сделать». Нападать, впрочем, пока не спешит, будто надеясь, что один его устрашающий вид обратит Ванитаса в бегство.       «Не знает он Ванитаса, не знает!» — нервно усмехается про себя Архивист. Конечно, ведь даже сам Ной не знает, чего от того ожидать, что уж говорить про кого-то совершенно с тем не знакомого… Хотя именно в этой стороне личности человека беловласый не сомневается: Ванитас — упрямый, чертовски упрямый, и он ни за что не отступится от того, за что решил бороться. Отнюдь не всегда и не для всех это его качество оказывается достоинством — как сейчас для Архивиста, который места себе не находит, видя, что уже ставший таким дорогим ему человек верно двигается на, возможно, верную смерть, но факт остаётся фактом: Ванитас слишком настойчив, чтобы бросить что-то на полпути, так и не дойдя хоть до какого-то логического завершения. Каким будет этот финал — уже второстепенно, но черновласый скорее погибнет, сражаясь до последнего, использовав все возможности и выложившись на полную, чем позволит себе отступить. И, кстати говоря, сам Ной, в общем-то, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что на его месте сделал бы то же самое. Да уж. Нашли друг друга…       Беллатор тоже, однако, сдаваться не собирается; бросается на своего врага, уже приготовившись вонзить в него свои клыки — даже не удосуживается подготовить для этой атаки какое-то иное оружие, думая, что человека-то победить будет легче лёгкого даже с пустыми руками, что банальная разница в выносливости их тел станет решающим преимуществом. Так оно, вероятно, и могло бы быть, но в последний миг Ванитас пользуется тем, что, как раз таки, является слабым местом крупного и тучного лорда — своей скоростью, ловко увернувшись от того и успев при этом закрыть собой Амелию, не позволяя вампиру напасть и на неё, что, к слову, было бы на руку им обоим, ведь про́клятая вампирша является помехой и для самого человека. Но и её он силится спасти, ибо даже сейчас чётко определяет для себя, что дело-то не в самой несчастной мадемуазель Руф, а в искусственном проклятии, которое с её кончиной не остановится, а лишь перекинется на следующую жертву.       Вампир снова набрасывается — и снова Ванитас каким-то чудом избегает удара; свечение, исходившее от Книги, почти гаснет — все его силы уходят на защиту; впрочем, ему всё-таки удаётся поддерживать его, не давая тому исчезнуть окончательно. Ной смотрит теперь с ненавистью; чувство это обжигает сердце, придавая решимости сопротивляться гнетущей атмосфере, что не даёт ему кинуться туда, к Ванитасу. Ещё немного — и он оказывается в непосредственной близости от сражающихся вампира и человека; не раздумывя больше ни о чём, идёт напролом, бросаясь на Беллатора, желая уничтожить его, стереть в порошок, сровнять с землёй, даже если и прекрасно осознаёт, что физически не может это сделать. Беллатор — последний из их противников, но он же — сильнейший; он отвлекается от Ванитаса, переведя своё внимание на того, кто теперь мешает ему ещё больше — Архивиста, собственно. Хватает его, тянет на себя, но даже не бьёт, нет — просто смотрит в глаза, долго-долго, пронзительно, неотвратимо. Ужасный взгляд. Какая-то тяжесть охватывает всё тело; сложно становится двигаться, скорее, даже невозможно. Будто сама тьма глядит оттуда, из этих тёмно-карих бездн; такая тьма, которая поглощает всё, не оставляя места ни для чувств, ни для надежд; бескрайняя тьма отчаяния, колкая и, вместе с тем, липкая, не дающая воспротивиться ей. И Ной буквально утопает в этом взоре, утопает без шанса на спасение; сознание ускользает из-под контроля, хотя Архивист может поклясться, что всё ещё ощущает реальность вокруг себя. Эта тьма не оставляет свободы для его воли, сковывая её, подминая под себя, унижая. И как Ванитасу удавалось так долго противостоять этому?.. Нечто подобное, несомненно, требует невероятного уровня концентрации и самообладания — такого, какой недоступен Ною, склонному поддаваться своим эмоциям. Вот она, обратная сторона доброты и эмпатии — худшая их сторона, разумеется.       «Нет! Нельзя! Не сдавайся!» — беззвучно кричит Ной, приказывая себе, пытаясь усмирить панику, взращиваемую в его душе этим непреодолимым взглядом. Пытаясь — но в конечном итоге так и не делая этого, вновь отступая. Боковым зрением видит, что Ванитас вновь пытается изгнать проклятие. Хоть что-то в этой ситуации радует. Хотя бы ему удалось отвести Беллатора от человека, давая тому разделаться хотя бы с тем, что поразило Амелию. Остальное уже не имеет особого значения.       Кажется, что сие мучение едва ли когда-нибудь кончится; с каждой секундой взор Беллатора становится всё более невыносимым, и Ной всё меньше надеется на то, что сможет хоть что-то сделать, но тут происходит то, чего, вероятно, меньше всего ожидают они оба: то созданное из проклятия существо, которым управляет Хлоя — Нэния, вроде бы? — бросается вдруг на лорда; сама девушка контролирует действия снизу. На ожившее проклятие взгляды, понятное дело, не действуют, да и любые другие атаки против него бессильны. Теперь лишь этот тёмный силуэт занимает Беллатора; за их противостоянием Ной, впрочем, не следит, сразу же обращая свой взор на Ванитаса. Тот вновь образует светящуюся сферу, которая, разрастаясь со временем, вскоре заполоняет всё помещение. Видно, что это всё ещё требует немалых усилий, но что-то ему уже удаётся: Амелия постепенно принимает прежний свой облик, и вновь её серо-зелёные глаза, как и в прошлый раз, переполняются страхом от внезапно нахлынувшего осознания происходящего.       — Флорифель, ведущая весну, — опять «приветствует» её истинное имя Ванитас. Едва заметно улыбается, и на сей раз явно не только потому, что у него получилось искоренить проклятие; радуется самой Амелии, счастливый оттого, что видит её целой и невредимой даже после всего случившегося. Вскоре, впрочем, прячет эти эмоции за своим классическим безразличием, вновь сосредоточившись на всё ещё продолжающем своё действие генераторе проклятий.       Амелия почти неслышно шепчет слова благодарности, после чего спускается, смущённо потупив взор; подходит к Ною, избегая встречи взглядов. Тихо говорит:       — Ох, простите меня… Я вновь создала всем проблемы.       — Всё нормально, — Архивист может лишь уверить её в этом, вместе с тем по-дружески приобнимая и пытаясь успокоить. Та, явно не ожидавшая такой близости, краснеет и протяжно вздыхает, но, впрочем, уже спустя секунду действительно более-менее приходит в себя, расслабившись и теперь даже слегка улыбаясь.       Ванитас же вновь создаёт силой Книги такие же голубые лучи, вновь окутывающие всё помещение. Это оказывается для него, видимо, ещё бо́льшим испытанием — по крайней мере, на этот раз он выглядит ещё более утомлённым — хотя куда уж, казалось бы, ещё больше? — и менее уверенным в результате сего действа; хмурится, сжимается всем телом, уже совсем не реагируя на всё, что происходит вокруг.       И тут… Ной даже толком не успевает понять, что именно, но что-то однозначно идёт не так. Ванитас вдруг как-то неестественно выгибается, выкручивается, будто пытаясь отклониться от чего бы то ни было. Параллельно с этим исходящий от Книги свет разрастается, заполняя весь зал, становясь невероятно ярким, почти ослепляющим. Ванитас, вернувшись на своё место, уже не выглядит собой: нечто тёмное, точно состоящее из тени, вуалью скрывает его, пляшет вокруг, точно густой чёрный туман. Белки его глаз обретают такой же чёрный оттенок, как и у про́клятых; губы искривляются в усмешке, как будто он насмехается над всеми вокруг, хотя Архивист более чем уверен, что это совсем не так. Где-то в глубине сапфиров всё ещё плещется ужас, с каждой секундой всё менее заметный под властью тьмы, захватившей их обладателя.       Нет. Нет. Этого просто не может быть. Этого… Не должно было случиться.       Ной просто не хочет верить. Да что там не хочет — не может. Всё не должно закончиться вот так!.. Это просто очередной странный поворот событий, но они обязательно найдут выход, не так ли?.. Вот только уверенности в этом всё меньше с каждой секундой, а своей наименьшей величины оная достигает в тот момент, когда он вдруг слышит полный отчаяния возглас человека:       — Ной!.. — Архивист не сразу даже осознаёт, что тот зовёт его. Почему? Каким образом? Что происходит? Ответов так и не находит, но тут же взбегает по лестнице наверх, оказываясь рядом. «По крайней мере, я буду здесь, если и вправду нужен ему», — успокаивает себя, подавляя все предыдущие эмоции. Сейчас не до них. Сейчас, честно говоря, вообще не до чего, будто весь мир, кроме Ванитаса, перестаёт существовать.       «Я не потеряю его».       «Я не позволю этому взять над ним верх».       «Я сделаю всё, что можно».       Никакая аура уже не сдерживает его; ничто в этом мире в принципе сдержать не смогло бы. Ной слишком стремится к Ванитасу, слишком беспокоится за него, чтобы хоть что-то могло убедить его остановиться. Все барьеры становятся ничтожными, когда на кону благополучие того, кто для тебя важнее всех, — в этом Архивист уж точно может убедиться.       Они стоят друг напротив друга: продолжающий превращаться в чёрт знает что Ванитас и он, Ной, глядящий на то с нескрываемым беспокойством во взоре. Что тут можно сделать?.. Ной всё ещё не видит никакого решения, а потому говорит лишь:       — Не волнуйся. Я здесь. Я с тобой.       Человек реагирует не сразу; отвечает спустя пару секунд, словно смысл этих слов только тогда доходит до него:       — Всё уже предрешено, — отчуждённость и обречённость в его голосе пугает. Что это, чёрт возьми, значит?..       — Н-не говори так! — возмущается Архивист.       Ванитас молчит, лишь загадочно, как-то болезненно улыбнувшись; подходит на шаг ближе. Заглядывает в глаза — сапфиры, даже с чернотой вокруг, по-прежнему остаются пронзительно-чистыми. Дрожит; видно, что с трудом сопротивляется этой непонятной тьме, всё глубже погружающей его рассудок в свои пучины. Берёт вампира за руку, в которой тот всё ещё сжимает клинок.       — Прости меня, — произносит как-то драматично, томно опустив на секунду веки. Резко подаётся вперёд, буквально насаживаясь своим телом на остриё. Коротко и сдавленно вскрикивает от боли, но тут же заставляет себя замолчать. Столь же резко отдаляется, вырывая кинжал из своего тела; ярко-алая кровь течёт теперь из глубокой раны на его теле, а сам он падает на колени, окончательно сдаваясь тьме, охватывающей его. Ной стоит в каком-то странном замешательстве, не сразу понимая, что вообще только что произошло. Ванитас пожертвовал собой, чтобы в этом странном тёмном обличье не причинить никому вреда. Это, вероятно, является достаточно логичным выходом в сложившейся ситуации: сила Книги в любом случае уже очищает всё вокруг от проклятия, и таким образом сам Ванитас, даже превращаясь в непонятное нечто, не сможет тому помешать. При этом человек всё ещё, уже почти инстинктивно, продолжает поддерживать действие Книги; его физическое тело становится всё слабее с каждым мгновением; он теряет всё больше крови, всё менее осознанно глядя на происходящее. Тьма же, наоборот, всё разрастается, хотя, вероятно, тоже исчезнет вместе с ним, когда сердце его окончательно перестанет биться.       Но разве так всё должно закончиться? Нет, Ной не хочет об этом и думать. Он не позволит. Он обещал.       — Я не отпущу тебя!.. — сам не до конца осознаёт, что только что произнёс ту самую злосчастную фразу. Это делает ситуацию лишь ещё более безнадёжной. От судьбы не убежишь? Или, быть может, есть способ?..       Выход есть всегда — Архивист слишком привык верить в это, чтобы сдаться так просто. Приближается, несмотря на то, что тьма уже почти полностью овладевает Ванитасом. Тянется к нему решительно и неотступно. Он слишком любит этого человека, чтобы позволить ему умереть вот так. Неважно, что он не особенно понимает происходящее, что не знает о сути Вампира Голубой Луны практически ничего, что не имеет ни малейшего представления о том, чем всё это закончится. Главное — чувство, то чувство, что разгорается в глубинах его души, не давая ему развернуться, отказаться, отступить. Любовь. Любовь к своему соулмейту, которая не похожа ни на что другое, которая неподвластна никаким обстоятельствам. Даже если кажется, что всё потеряно, она будет вести вперёд, позволяя совершить невозможное.       Подходит; почти не задумываясь о смысле своих действий, делает последний, решающий шаг, после которого, глубоко вздохнув, заключает Ванитаса в свои объятия, мысленно пытаясь передать тому то, что не выразить словами: как он верит в него, в того Ванитаса, которого узнал не так давно. Какой-то жалкой тьме, однозначно, не под силу поработить столь сильную, столь страстную и стремительную душу. Возможно, с виду он и кажется безразличным саркастичным придурком, но душа у Ванитаса светлая; никто и ничто никогда не изменит этого, а Архивист сейчас — лишь напоминает, вытаскивая её из зловещих лап тьмы, в которые она попалась чисто по ошибке.       И, как ни странно, это работает, в самом деле: тьма постепенно рассеивается, точно её никогда и не было; какой-то яркий луч внезапно озаряет всё вокруг. Ной поднимает взор, видя, как Книга Ванитаса тоже распадается на множество мелких светящихся частиц, каждая из которых принимает форму голубой бабочки и вскоре буквально тает в воздухе. С испугом вновь смотрит вперёд — тьмы совсем не остаётся, лишь только сам Ванитас — нет, уже не Ванитас, а Луис Блусиэл, — бледный, истекающий кровью, но всё ещё, как ни странно, живой. Нельзя сказать, впрочем, что вся опасность уже миновала, ведь едва ли тело человека сможет справиться с таким ранением — тот ведь намеревался убить себя и, вероятнее всего, не промахнулся. Ной чувствует, кстати, что почти такая же боль пронзает его собственное тело, а на рубашке появляются кровавые следы — чёртова связь соулмейтов, как же он мог забыть!.. За себя, впрочем, не так волнуется, зная, что для вампиров нечто подобное куда менее опасно. Основной причиной для его беспокойства всё ещё остаётся человек.       Кровь… Точно, кровь! Есть ведь один-единственный способ спасти человека так же, как спасаются вампиры! О том, что человеком Луис в таком случае быть, вероятно, перестанет, Ной и не волнуется — просто-напросто нет времени думать об этом. Быстро разорвав на себе одежду, приближается вплотную к человеку, давая тому губами коснуться кровоточащей раны, рассёкшей и его тело. Надеется. Надеется, что это поможет. Только надеяться и остаётся.       К счастью, всё получается именно так, как и ожидалось: Ванитас вскоре приходит в себя, из умирающего состояния переходя в более-менее удовлетворительное. Ной выдыхает с облегчением. Всё получилось. Всё закончилось. Этому Аду, через который пришлось пройти им обоим, пришёл конец.       Но… Как же судьба? Последние фразы, написанные на их телах — они ведь произнесли их, так почему же всё получилось иначе?..       Человек — человек ли теперь? — удивлённо озирается; на секунду замирает, будто прислушиваясь к каким-то своим ощущениям, после чего произносит:       — Не до конца понимаю, что случилось, но, судя по всему… Я стал вампиром? — Ва… нет, Луис мыслит куда более рационально, даже сейчас намного лучше Архивиста осознавая сложившуюся ситуацию.       — А… Возможно, — отзывается Ной. — Но какое это сейчас имеет значение? Главное, что ты жив, что всё хорошо, что всё завершилось благополучно, — с этими словами он вновь сгребает уже-не-человека в свои объятия, отдаваясь порыву чувств. Слёзы непроизвольно текут из глаз; Ной никогда особо не умел сдерживать свои эмоции, но, впрочем, сейчас это и не нужно.       Так они сидят ещё некоторое время в тишине; Ванитас, конечно, такой открытостью не отличается, но всё-таки обнимает Архивиста в ответ.       — Наверное, мне не следует больше называть себя Ванитасом, — вздыхает. — Теперь я вновь всего лишь Луис Блусиэл… По правде говоря, это имя всё ещё напоминает о худшем времени моей жизни, но так будет правильнее.       Ной усмехается — верно ведь предположил, что тот назовётся именно так. Лишь одного не учёл: ведь это имя для самого его обладателя действительно связано с тем самым прошлым. Со страданиями, неизвестностью и болью, что приносит облегчение; с теми самыми красными линиями, расчертившими светлую кожу тонких запястий. Чёрт. Это совсем не радует. Но, с другой стороны, это всё уже-не-человек давно пережил и, быть может, даже отпустил, не так ли? Впрочем, заводить этот разговор сейчас Ной не решается — тема слишком болезненная и неоднозначная, чтобы добавлять ещё и её ко всему случившемуся. С них обоих уже хватит. И без того настрадались.       Луис тем временем стягивает одну из перчаток, уже не боясь показать миру изрезанные предплечья — тоже, наверное, делает вывод, что сейчас совсем не до того. Кидает взгляд на то место, где раньше была та самая чёртова надпись, после чего изрекает:       — А те слова-то исчезли. Почему, интересно?       — Честно говоря, я и сам не знаю, — отвечает Ной. А что ещё он может сказать, если и для него это стало неожиданностью?       — Ну, даже если так, то это только к лучшему, верно?       — Верно.       Смотрят друг на друга, долго, проникновенно. Весь мир становится для Ноя лишь расплывчатым фоном, ведь всё остальное уже не столь важно. Они смогли — это главное. И теперь всё совершенно точно будет хорошо. Просто обязано быть. Иначе и быть не может. Эта странная история, какой бы ужасной она ни казалась, всё-таки завершилась благополучно.       Но… Что теперь? Кто они друг для друга? Как они будут жить дальше? Слишком много вопросов, по-прежнему остающихся без ответа. Слишком.       — Знаешь… Я люблю тебя, — после непродолжительного молчания говорит Луис. Вот так, просто, даже почти безэмоционально, без лишних сентиментов и хождений вокруг да около. Но, как ни странно, при этом абсолютно искренне. Это, пожалуй, одна из тех вещей, за которые и стоит любить его: даже говоря о чём-то столь важном, он не устраивает лишней драмы. Ной — совсем не такой, со всей своей излишней страстностью и эмоциональностью, но это лишь позволяет ему с куда большим пониманием оценить эту черту.       — И я тебя, — Архивист ни на секунду не сомневается в своём ответе; вновь утопает где-то в глубине сапфировых океанов, стоит только ему взглянуть Блусиэлу в глаза, взор которых впервые кажется каким-то мягким, лёгким, точно спокойные морские воды. Не меняется, конечно, сам их оттенок, этот сапфировый перелив, что так влечёт Ноя, но совершенно иным становится их выражение.       Только сейчас Архивист задумывается о том, что в их отношениях, вероятно, дело совсем не в связи родственных душ; то, что соединяет их, — чувство куда более глубокое, куда более сильное и непреодолимое. Да, возможно, поначалу он лишь как-то неосознанно тянулся к странному человеку, именующему себя Ванитасом, но позже, буквально за считанные дни, он стал для него чем-то большим, чем просто объектом непонятного влечения. Ной полюбил самого по себе Луиса, со всеми его достоинствами и недостатками, со всей агонией его прошлого, такого, какой он есть, неидеального. «Даже если я не могу быть уверенным в нём полностью, я научу этого человека любить», — в очередной раз утверждает для себя Архивист в этот момент, когда тишина между ними громче слов говорит об их чувствах. Тут же придвигается к Луису чертовски близко и, вдыхая его запах, чувствуя его дыхание и ощущая на себе его несколько ошарашенный взгляд, вновь целует его, как тогда, когда они танцевали вместе, но на сей раз — куда решительнее, разобравшись во всём, с совершенно ясным намерением. Тот отвечает на поцелуй, который в итоге получается долгим и чувственным, особенным; вскоре они, впрочем, всё-таки отрываются друг от друга. Снова встречаются взглядами и какое-то время опять молчат, пытаясь до конца осознать всё происходящее.       — Помнишь, ты как-то сказал, что хотел бы попробовать исцелить мою душу? — Блусиэл вдруг вспоминает их недавний разговор. — Так вот, если честно, я не знаю, получится ли у тебя, но, во всяком случае… Можешь попытаться.       — Я попытаюсь, — коротко обещает Ной.