Сплошь Негодяи В Доме \\// Rogues In The House

      Когда Роберт утром спускается вниз, он видит расположившихся с удобством агентов.       Дирк Зауэр, Евангелина Дали.       Каждый раз когда он даёт себе за труд задуматься над тем, подлинные ли их имена, он с удивлением приходит к выводу, что вполне могут быть и подлинными.       Дирк сидит у большого окна (и его наверняка просто ПРЕКРАСНО видно в это окно любому, кто догадался засесть с биноклем на соседнем холме). Это прямо шаблонный немец как есть, со всеми вот этими, вы знаете, выпученными, но сонными водянистыми глазами неопределённого цвета, мышиного оттенка волосами и печатью алкогольной истомлённости на челе.       Вот только, Роберт в курсе, как легко разорванная внешняя оболочка слетает с истиной натуры, когда та лезет солировать.       Ева, Евангелина Дали, хлопочет, как и положено женщине, над напарником, снимает вскипевший чайник с плиты, подливает коллеге кофе, пододвигает блюдечко с порезанной на ломтики чёрствой булочкой, ставит ближе налитое в креманку сгущённое молоко.       — Булочка очень жёсткая, прости, — говорит она непритворно виновато, — но я постаралась порезать её потоньше.       Кто-то один из них наверняка влюблён в другого, но Роберт до сих пор не сумел определить, кто. Зато он уверен, что эти двое страстных, но взрослых и зрелых людей так до сих пор и не переспали друг с другом именно из-за страха потерять то, что каждый из них имеет в лице другого.       — Чувствуйте себя как дома, но всё же лучше предупреждайте о своих визитах загодя, — монотонно и занудно приветствует их Роберт обычной фразой и мстительно добавляет: — Потому что за моим домом следят из постоянных засад…       — Мы знаем, — фыркает агент Зауэр, запихивая в рот зараз три ломтика булки.       — Потому что одна из засад наша, — поддерживает его агент Дали, и они радостно хлопаются пятернями.       — Ну, раз вас устраивает, то меня — тем более.       — Смотри, я нарисовала такую схему, — Дали раскладывает листы на полу.       Угу. Он видит. Вон импульс, с которого всё началось — разборка в офисе Слави. Сбоку подключается Фрэнк Мастерс. Уходит запрос в Россию, к Пушкину. В России свои схемы и квадратики — там у Пушкина незаметно подрос, а главное, вырастил себе охренительные зубы, племянник, когда-то тихонький умненький мальчик Саша, с глазами вечно опущенными долу. Светленький как ангел, жадный, как сатана. Ныне Сашеньке Пушкину сорок четыре годика. Ему хватило ума, чтобы просчитать расклады в чужом далёком Бостоне… из Стокгольма, где Сашенька предпочитает проживать. И хватило смелости и веры в Роберта МакКолла, когда Сашенька, на свой страх и риск, решил не вмешиваться в чужую игру между любимым дядей и неведомым народным мстителем из Америки, а дать им доиграть до конца. ОЧЕНЬ вовремя оказалась экспрессивная выходка Тедди Ренсена, пославшего дорогого босса в хуй, намазавшего себе лоб зелёнкой и объявившего личную вендетту. Настолько вовремя, что сейчас Роберт даже не сомневается: и он сам, и Ренсен, разыгрывая раунд на двоих, уже исполняли роли шахматных фигур в чужой игре. В игре Сашеньки Пушкина. Сашенька даже не пожалел ради своей основной цели — устранения дядюшки — многих более мелких целей. Как же он, должно быть, веселился, используя Роберта как своё личное секретное оружие.       А теперь внимание, вопрос. Сашенька — манипулятор похлеще дяди. Как много человек втянул он в свою игру? Взять того же Ренсена: насколько именно ЭКСПРЕССИВНЫМ был тот его съезд с рельсов? Если смотреть сейчас назад, с нынешней точки зрения, то во всём видится тщательный расчёт. Возможно Сашеньке и жаль было терять лучшего боевика дядюшки, но уже на финишной полосе он не хотел оставлять его в своей игре как лишнюю угрозу в деле устранения Пушкина.       Но Сашенька, поскольку сам был достаточно умным человеком, как никто умел ценить людей.       — Это он подобрал Ренсена, — Роберт тыкает в фото элегантного молодого человека очень приятной внешности. — Пушкин, Алекс Пушкин. Он намеренно позволил мне вывести из игры Ренсена, чтобы тот не стоял мне помехой на пути к устранению дяди. Когда я оставлял Ренсена на складах, он был уже одной ногой в аду.       — Самое опасное состояние, — покачав головой, Зауэр перемещается вместе со всей своей чашкой кофе к ним на пол. — В аду очень часто решают, что такой ценный кадр принесёт куда больше пользы… ну или вреда, это как смотреть, с чьей стороны… если дать ему возможность жить дальше.       — Сашенька сделал это, а не Ад. Отдал мне Ренсена, чтобы тот не мешал мне убить Пушкина. Отдал, хотя и хотел оставить его себе.       — Он и оставил, — Дали пожимает плечами. — У Итченко как у кошки, девять жизней. Его, переломанного, и среди урок бросали выживать. Бывшего милиционера-то. Никто не знает, как они его живьём на куски не разорвали. Так что я бы версию Дирка про Ад не отвергала.       — Ну может быть. Я думаю, пока мы с Тедди друг за другом по складам бегали, Алекс был здесь. Сам был. Данных нет, конечно?       — В том-то и дело, что они есть. Именно поэтому мы и поняли, что нас, — Зауэр, глазами спросив разрешения, осторожно и бережно берёт агента Дали за подбородок, — взяли вот так, и разворачивают нам голову, — он повернул лицо своей коллеги на девяносто градусов, — чтобы мы смотрели в ту сторону, в которую они хотят, чтобы мы смотрели.       — Всё так, — Дали тихо отводит его руку, достаёт распечатки. — Это с новостных сайтов. Неделя оперы, благотворительность, филармония, вручение наград, номинация на Нобелевскую премию, и везде он — наш красавец Александр-свет-Сергеевич Пушкин. Вы знаете, что его уже называют «Солнце русской политики»?       — Да.       — Он никогда в жизни не светился так ярко и прямо-таки напоказ. И делал он этого для того…       — Что это вообще не он. Это двойник. Это Сашенька таким образом своё алиби выгуливал. — Роберт кивает. — Он был в Москве, когда я убивал его дядю. И он был в Бостоне на нашей разборке с Тедди.       И, учитывая авантюристский склад характера, был лично. Алекс был готов заплатить такую цену за смерть дяди, но всё же не хотел лишиться шанса заполучить себе надёжного человека. И он был там, это абсолютно точно, был и ждал, только чтобы Роберт свалил побыстрее.       Роберт тогда загнал Тедди в горло два стальных нарезных болта длиной с палец, когда он уходил со склада, русский умирал, захлёбываясь собственной кровью, её фонтанчики вырывались у него изо рта. У Алекса Пушкина было очень мало времени. В больницу он бы доставить дядиного боевика просто бы не успел.       Но там везде стояли грузовики и фуры. Вокруг складов. Любая из этих фур могла скрывать в себе подготовленную операционную.       Он позволил мне убить Итченко, думает Роберт, потому что намеревался костьми лечь, но вернуть его с того света.       — Проверьте, если сможете, транспорт, что был в ту ночь запаркован вокруг складов, — говорит он медленно, — на тех площадках были камеры. Какая-то из машин должна быть с чужими номерами.       Зауэр закусывает нижнюю губу, закатывает глаза, но уходит звонить, Дали и Роберт ползают на коленках по полу, выстраивая из бумажных квадратиков схему, которая растёт в стороны, расширяется, становится слишком разветвлённой.       — Эта фура неизвестно чья, — вернувшийся Зауэр с детской непосредственностью залезает в ноут Роберта, отправляет на печать сброшенные снимки, два щелчка ножницами, и он протягивает им с Дали новый квадратик. — Номеров нет.       Роберт внимательно изучает снимок под лупой, и зло смеётся:       — Они и не нужны. Всё что нужно, уже написано на бортах.       — «ИКЕЯ на вашей кухне»?! — с недоумением говорит Дали, глядя на снимок.       — Нет. Икееевская парусина устанавливается на грузовик максимум за полчаса. А вот стирать с металлических бортов краску, нанесённую под высоким давлением, призванную устоять перед солнцем, песком, и не прекращающейся стрельбой противника — тот ещё квест. Где твои статьи про интенсивную общественную деятельность господина Пушкина-младшего? — Роберт роется, выискивая нужную распечатку, тыкает победно пальцем. — Вот! Оно!       — «Всемирный Медицинский фонд поддержки мирного населения во время военных действий встречает сегодня Александра Пушкина для вручения награды за его многолетнее финансовое участие в делах фонда, на средства его последнего гранта Фонд выпустил серию передвижных госпиталей»… БЛЯДЬ.       Зауэр умеет материться по-русски. Ты ж погляди.       Немец смотрит на огромный плакат Фонда, установленный на сцене, рядом с которым позирует Пушкин — Сашенька всегда умудряется выходить на снимках едва ли не на полтора десятка лет моложе своего настоящего возраста. Частое свойство блондинов, кстати. Естественно, натуральных блондинов. Вот и тут — чисто студент-отличник, скромняга, весь из себя положительный молодой человек. Ангельского нимба над головой нет, но его заменяет ореол белокурых волос. На плакате за ним, в обрамлении фирменной сине-золотой вязи Фонда, изображение планируемого оформления передвижного госпиталя.       — Блядь, — повторяет за коллегой Дали, тоже на русском, глядя на сине-золотую кайму, выглядывающую из-под икеевской парусины грузовика на полученном ими только что снимке.       Роберт не собирался, чтобы получилось так надменно и высокомерно, но хмыкает он с очень говорящей гримасой:       — А больше вы ничего не замечаете, внимательные вы мои?! Слона?! Слона-то вы и не заметили?       — Какого слона… — бормочет Зауэр зло.       — Русского слона. — Роберт вручает ему лупу, нажимом ладони на затылок заставляет наклониться. — Слон крупный! Правда не видишь?..       — О господи… — Дали, ахнув, прикрывает рот рукой. — Это ведь не… Он совсем рехнутый?!       — Совсем, — кивает Роберт. — Я бы не назвал это прямо рехнутостью… Он Игрок. Игрок с большой буквы. Он вообще ни разу не такой, как его дядюшка. Вы никогда не увидите его настоящего. Потому что увидев, вы даже не поймёте, что вот именно эта личина — настоящая.       Зауэр подавленно молчит, через лупу разглядывая отражающееся в зеркале заднего вида лицо водителя фуры. Парень в обычной плотно обхватывающей голову чёрной шапочке. Из-под которой выглядывают светлые пряди.       — Он бы никогда не вписался за Итченко, если бы… — выпаливает Дали, а Зауэр договаривает:       — Если только Итченко не вписался раньше за него. Как давно эти двое спелись, чтобы опрокинуть Пушкина?       Оба агента смотрят на Роберта, словно ждут ответа.       — Мы не можем ничего утверждать наверняка, — предусмотрительно предупреждает Роберт.       Но…       Он вспоминает ту ночь на складах. Тедди так легко повернулся к нему спиной. Единственное, что не удалось предугадать — что Роберт будет использовать в бою хозяйственный инструмент. Пробивший насквозь руку Ренсену нарезной болт вызвал шок от неожиданности. Это было пиздецки больно — вгоняемые в тело один за другим болты, и Тедди орал так, что было удивительно, как ему вообще удаётся удерживать себя в сознании.       Но.       Если б у меня был обычный пистолет, думает Роберт хладнокровно, последним выстрелом я бы вышиб ему мозги, разнеся череп на части. Но мой пистолет был гвоздезабивной. Он пробил ему горло, и Тедди должен был умереть в течение трёх минут максимум.       У них было не больше трёх минут.       — Он что, не боялся, что ничего уже нельзя будет сделать?! — Дали, хмуря брови, выкладывает снимок Тедди Ренсена рядом с распечатанным кадром грузовика. — Военно-полевые условия, дикий цейтнот, он шёл на такой риск — ради чего?!       Роберт берёт фотографию в руки.       Ужос кокой.       Столько лет Итченко/Ренсен бесоёбит по миру, а у спецслужб всё равно до сих пор только это его фото. Что?! Прям вот таки и ни разу не было возможности нигде сделать нового снимка?       Вот то-то и оно.       Роберт осторожненько берет снимок за краешек, разворачивается к агентам, молча демонстрируя им его.       — Пожалуйста, — говорит он тихо, — не пытайтесь убедить меня, что вы этого не видите.       — Не видим ЧЕГО, блядь? — не выдерживает Дали, и ей на плечо успокаивающе ложится ладонь напарника.       На снимке типичный пейзажик с поля военных действий. Вдалеке догорают останки чего-то стратегически важного (когда-то), видны языки пламени и валом валящий чёрный дым. Какие-то убогие строения. Свинцовое небо. В камуфляже и шапке спецназовца, с винтовкой за плечом, молодой Николай Итченко косо смотрит куда-то в сторону. Так и просится надпись капсом внизу фотки: «И НИКОГО НЕ СТАЛО».       — Шапка, — показывает пальцем Роберт. — Вот эта маленькая чёрная спецназовская шапочка.       И кивает на разложенные на полу квадратики.       Дирк Зауэр снова изучает на снимке лицо водителя, отражающееся в зеркале.       — Ну допустим, — говорит он наконец, — может быть, это такая же шапка. Это может быть Алекс Пушкин, и на нём может быть надета такая же спецназовская шапочка. В этом есть что-то невероятное?       — Нет, — Роберт улыбается так по-котячьи мило, как умеют только толстые персидские котики и он сам. — Но я бы на вашем месте проверил, а чем занимался представитель золотой русской молодёжи Сашенька Пушкин в те годы, когда отбитый на всю голову Николай Итченко зачищал городки и поселения в горных районах и ЯКОБЫ воевал с террористами.       — Ты издеваешься? — снова не выдерживает Дали. — Никто кроме Итченко не знает, где, когда и чем этот Итченко занимался! Нет никаких сведений об этом, понимаешь?! Это-то фото чисто случайно уцелело!       — Вот именно. Уж что, за столько лет прямо никак не было возможности его сфоткать? Я сделал это на телефон. Стоит ли говорить, что мой бедный гаджет не протянул после этого и двух дней.       — Я могу сказать только одно, — говорит Зауэр тихо. — И Алекс, и Тедди — двое совершенно угашенных сумасшедших ублюдков. Один намеренно дал себя убить, второй посекундно рассчитал и реализовал план его воскрешения, это вообще что?!       — Это та самая мистика, Дирк, — Роберт улыбается, но ему не смешно, а вот Ева Дали нервно смеётся. — Потому что для такого «воскрешения» хирург был нужен действительно статуса «Бог». Я убил его, вот в чём фишка. Он умер, ну или умирал, когда я уходил. Две-три минуты жизни — это не как бонусная опция ему шла, это было просто две-три минуты процесса, заканчивающегося в точке смерти. Я не представляю, не могу себе представить той силы, что его спасла.       — А представить, что эти двое были связаны ещё в молодости?       — А вот это могу. Они одного возраста, оба из России. У них была возможность встретиться и пересечься.       — Я не могу выстраивать теории лишь на основании чёртовой чёрной шапочки, — выдыхает немец.       — Вот потому вам никогда не прижучить Сашеньку. Вы все сплошь в своих задвигах.